3.2.Живая природа.

Существует, конечно, много специфических характеристик живой природы. Я укажу на те из них, которые в общем контексте данной работы являются наиболее существенными и образуют собой определенную систему.

Первое.

У живых тел имеет место обмен веществ. Он представляет собой единство двух противоположных процессов, ассимиляции и диссимиляции. Ассимиляция – процесс преобразования вещества и энергии среды в вещество и энергию организма. Диссимиляция – обратный процесс. Атрибутивный живому характер обмена веществ означает, что живые организмы – открытые системы.

Если объективная целесообразность ассимиляции для существования организма очевидна, то функция диссимиляции не сразу ясна. В ходе диссимиляции происходит разрушение живой ткани. Получается, что жизнь не только заканчивается смертью. Процесс жизни есть процесс смерти, жизнь есть смерть. К вопросу о роли диссимиляции вернемся позже.

Второе.

Обмен веществ осуществляется организмом за счет собственной энергии. Аккумулированная живым организмом энергия идет не только на взаимоудержание частей. Отчасти она расходуется на обеспечение обмена веществ. В организмах существуют специализированные образования, функция которых и состоит в аккумулировании энергии с целью ее последующего высвобождения для обеспечения обмена веществ и других процессов жизнедеятельности. Непрерывное высвобождение энергии из вещества – имманентное свойство живых тел. Это, в числе прочего, означает, что организм не есть только вещественное образование. В нем имеет место гегелевский синтезис свободной энергии и вещества.

То обстоятельство, что организм, осуществляя обмен веществ, обеспечивает его собственной энергией, означает, что со стороны организма взаимодействие со средой носит инициативный характер. Соответственно, возникновение живого означает шаг к свободе в эволюции природы.

Существует, разумеется, много трактовок свободы. От спинозистского (впрочем, по мотивам стоиков) «свобода есть осознанная необходимость» до Мити Карамазова: «свобода есть, прежде всего, свобода по своей по своей дурацкой воле пожить. Я под свободой понимаю способность некоторой единицы самостоятельно определять свое существование. С этой точки зрения и можно говорить о шаге к свободе. Разумеется, от настоящей свободы это еще очень далеко, поскольку у наиболее простых, а также и у многих весьма сложных организмов, вся жизнедеятельность строго детерминирована, будучи, по сути дела, функцией от двух аргументов – генетического и средового. Шаг к свободе, еще раз повторю, состоит в инициативном характере взаимодействия со средой.

Третье.

Здесь, как и в следующем пункте, речь пойдет не о том, чем живое тело отличается от неживого, а о специфике мира живого в сравнении с неживым.

Если сказать, например, что на некоторой территории находятся озеро, овраг, река и высокий холм, то все это встает перед воображением в единственном числе. Если же сказать, что на некоторой территории растет сосна, ель и береза, что там водятся волк, лиса и заяц, то вряд ли чье то воображение нарисует единственного зайца, в панике мечущегося между тремя деревьями, спасаясь от догоняющих его волка и лисы.

Приведенные примеры хорошо поясняют третье специфическое свойство живого: на уровне живого происходит относительное обособление общего от единичного, вида от индивида.

Мир живого – это царство видов. Вид властвует над индивидом, задавая последнему закон его существования. Конкретный заяц убегает от волка и ест морковку не в результате собственного решения, а потому, что это предопределено на видовом уровне. Закон, по которому он живет, обслуживает не его, а вид. Только если интересы вида и индивида совпадают, этот закон «работает» и на индивида, иначе – оборачивается против него. Рыба преодолевает ради нереста огромные расстояния и сложнейшие препятствия, и после него часто гибнет. Самец кенгуру, проигравший драку за самку, получает столь тяжелые увечья, что редко выживает. Примеры подобного рода можно множить бесконечно. Но, пожалуй, наиболее яркое и обобщенное выражение рабства индивида по отношению к виду состоит в том, что индивид умирает по видовому закону. Если прекращение существования неживого тела обусловлено извне, то живая особь умирает согласно видовой логике, отдавая жизнь видовому целому.

Отношение вида и индивида, по сути дела, есть платоновское отношение идеи и вещи. Вид – не чувственно воспринимаемая, а лишь умопостигаемая реальность. Он не имеет сенсорных характеристик. Нельзя ответить на вопрос, например, какого цвета лошадь. Подобно платоновским вещам, индивиды появляются, изменяются и исчезают, а виды остаются. Как у Платона, вещь (индивид) оказывается тем, что она есть, в силу того, что она причастна соответствующей идее (виду), а идея (вид) присутствует в вещи (индивиде).

Может показаться, что тезису об обособлении на уровне живого общего от единичного противоречит следующее обстоятельство. Как и по отношению к лошади, нельзя спросить, какого цвета камень. Однако здесь есть принципиальная разница. Камень как таковой, в отличие от лошади, существует только в нашем сознании. Это – всего лишь абстракция, совокупность общих свойств, присущих классу однородных предметов. Нет камня как такового, который бы заставлял «работать» на себя несметное множество конкретных камней. В отличие от биологического вида камень не есть реально существующее целое. Применительно к камню, к неживой природе, истина на стороне номинализма, применительно же к живому миру – на стороне реализма.

Необходимо, разумеется, иметь в виду, что рассмотренное обособление общего является относительным. Гибель последнего представителя некоторого вида означает прекращение существования самого вида.

Четвертое.

Наиболее убедительный аргумент Аристотеля против Платона состоял в том, что находящиеся вне вещей идеи бесполезны для их чувственного существования. Подобно раздробившему парменидово бытие на атомы Демокриту, Аристотель раздробил платоновские идеи на формы, сделав их внутренними для вещей (субстанций).

Понятие формы у Аристотеля весьма непростое. Оно используется им в разных значениях, от пространственной конфигурации, структуры, до закона существования субстанции. Впрочем, здесь не место историко-философским изысканиям. Аристотель точно зафиксировал проблему. Вопрос, поставленный им в связи с отношением идей и вещей правомерен и применительно к отношению вида и индивида. Более того, предложенная им категория формы в последнем случае оказывается безусловно продуктивной.

Итак, четвертое сущностное специфическое свойство живого состоит в том, что на уровне живого происходит относительное обособление формы от материи.

Начнем пояснения со следующего рассуждения. Поскольку каждый организм осуществляет обмен веществ, со временем все его вещество обновляется. Для человека период такого обновления составляет несколько месяцев. В каждое данное мгновение в организме любого человека нет ни грана материи, которая была в нем годом раньше. Однако вполне очевидно, что через год организм, даже при определенных изменениях, остается тем же в смысле сохранения себетождественности. При полной замене вещества себетождественность организма обеспечивается сохранением формы в смысле структуры, способа связи элементов системы.

Пора вернуться к оставленному ранее вопросу о функции диссимиляции. Представим построенный в гнилом месте и брошенный деревянный дом. Через пару десятков лет он сгниет, от него ничего не останется, ни формы, ни материи. Но допустим, что, построив дом, плотник занялся следующей странной деятельностью: вытащит доску из пола, выбросит и заменит на другую, потом также со следующей доской, бревнами, ставнями и т.д., и так все двадцать лет. Тогда по истечении этого срока дом сохранится как новенький.

Организм – это и есть такой дом вместе с сумасшедшим плотником в нем. Организм все время себя разбирает, для того, чтобы освободить место новому веществу. В этом смысле можно сказать, что диссимиляция первична по отношению к ассимиляции. Обмен веществ обеспечивает сохранение существования организма как себетождественной формы.

Воспроизводство формы обеспечивается тем, что каждая клетка содержит генетический материал, единственная функция которого как раз и состоит в сохранении, несении структуры. Но эта единственная функция как раз и является сущностной. Все остальное ей подчинено. Гены спрятаны в сердцевине клетки за несколькими мембранами и слоем цитоплазмы. Геном – Царь и Бог, и вся жизнедеятельность организма посвящена его обслуживанию. И он же, в конечном счете, ею управляет, ибо в нем же записана структура функционирования организменного целого.

Тем не менее, высокоразвитые организмы смертны¹. Несмотря на определенные успехи науки в решении проблемы увеличения продолжительности жизни, смерть индивида неизбежна. Среди возможных прочих причин, она неизбежна как следствие накопления генетических ошибок, то есть ошибок в процессе воспроизводства формы.

Индивиды смертны, но вечны (или, если так можно выразиться, «почти вечны») виды. Природа создала несколько обеспечивающих эту вечность механизмов, о двух из которых следует сказать сейчас. Первый – половое размножение. Появление потомства происходит только через процедуру взаимоконтроля генетического материала двух организмов. Ключ должен подходить к замку, и если одно из двух неисправно – продолжение невозможно. Второй же механизм заключается в дополнительном страховом звене, которым как раз и выступают сами индивиды. То же самое, что отдельный организм, индивид, делает с веществом своих клеток, сбрасывая с себя вечно меняющуюся и ненадежную материю во имя сохранения формы, вид делает с самими индивидами, сбрасывая с себя поколение за поколением индивидов и неся сквозь время свою «священную» сущность – видовую форму.

И здесь мы подошли, видимо, к важнейшему для понимания сущности живого моменту. Виды – это и есть не что иное, как формы, созданные и отобранные эволюцией устойчивые динамические структуры, по отношению к которым инициативно взаимодействующие со средой организмы, даже самые сложные, со сложным, дифференцированным, даже психически регулируемым поведением оказываются всего лишь носителями, временными пристанищами в их царственном и неизменном бытии.

Мир живого в действительности есть царство форм. Здесь появляется форма как самостоятельная онтологическая единица. В неживой природе всякая вещь (аристотелевская субстанция) есть оформленная материя. В мире живого форма «отделяется», живет по своему закону, по которому заставляет жить и подчиненную ею материю.

Разговора о живой природе я закончу темой возникновения жизни. Думается, что осознание того обстоятельства, что сущность живого заключается в том, что это мир, где определяющей онтологической единицей оказывается форма, должно коренным образом изменить саму методологию подхода к этой проблеме. До сих пор в этом контексте обсуждались темы абиогенного синтеза аминокислот, их комбинаций, обособления и т.п. Не отрицая значимости этих и других традиционных тем, думаю, что фокус поиска должен быть нацелен на другое. Прообразами живого являются те процессы, которые оказались в фокусе внимания синергетики. Классические струйки пара в закипающей воде, смерчи, воронки и т.п. Все это – формирующиеся открытые системы, через которые, как и через живой организм, идет поток энергии и вещества, но при том сохраняется форма. Конечно, это и близко не живые организмы. Здесь нет внутреннего обеспечения разности потенциалов со средой, нет овеществленного внутреннего носителя структуры и т.д. Однако и интериоризация, и «оседание», «остывание» динамической структуры в субстратную, становящуюся устойчивым носителем динамической находятся в русле общих эволюционных тенденций. Поиски в этом направлении еще и не начинались. Думается, они станут продуктивными.