- •Хосе Ортега-и-Гассет Восстание масс Ортега-и-Гассет: привнести философию в жизнь, а жизнь — в философию
- •Восстание масс Часть первая
- •I. Феномен стадности
- •II. Исторический подъем
- •III. Высота времени
- •IV. Рост жизни
- •V. Статистическая справка
- •VI. Введение в анатомию массового человека
- •VII. Жизнь высокая и неизменная, или рвение и рутина
- •VIII. Почему массы вторгаются всюду, во все и всегда не иначе как насилием
- •IX. Одичание и техника
- •X. Одичание и история
- •XI. Век самодовольных недорослей
- •XII. Варварство «специализма»
- •XIII. Государство как высшая угроза
- •Часть вторая
- •XIV. Кто правит миром
- •XV. Переходя к сути дела
- •Из предисловия к французскому изданию «Восстания масс»
- •Дегуманизация искусства
- •Непопулярность нового искусства
- •Художественное искусство
- •Немного феноменологии
- •Начинается дегуманизация искусства
- •Призыв к пониманию
- •Дегуманизация искусства продолжается
- •Табу и метафора
- •Супрареализм и инфрареализм
- •Поворот на 180 градусов
- •Иконоборчество
- •Отрицательное влияние прошлого
- •Ироническая судьба
- •Нетрансцендентность искусства
- •Заключение
- •Бесхребетная Испания
- •Часть первая. Обособленность и прямое действие
- •I. Сплоченность и распад
- •II. Сила национального единства
- •III. Корни сепаратизма
- •IV. Роль Кастилии
- •V. Стремление обособиться
- •VI. Глухие стены
- •VII. Армия
- •VIII. Прямое действие
- •IX. Перевороты и заговоры
- •Часть вторая. Отсутствие лучших
- •I. Люди или массы?
- •II. Империя масс
- •III. Эпохи «Китра» и «Кали»
- •IV. Еще одно заклинание, или «Что же должно быть?»
- •V. Пример и покорность
- •VI. Отсутствие «лучших»
- •VII. Неотвратимость отбора
- •Эссе Мысли о романе
- •Упадок жанра
- •Присутствие
- •Без оценок
- •Роман — медлительный жанр
- •Функция и субстанция
- •Два театра
- •Достоевский и Пруст
- •Действие и созерцание
- •Роман как «Провинциальная жизнь»
- •Обособленный мир
- •Важнейшие события
- •Упадок и совершенствование
- •Психология воображения
- •Заключение
- •В поисках Гете Письмо к немецкому другу
- •Смерть и воскресение
- •Две главные метафоры к двухсотлетию Канта
- •Размышление о рамке в поисках темы
- •Рамка, одежда и украшение
- •Остров искусства
- •Позолоченная рама
- •Раздвижной занавес
- •Гонгора
- •Несколько слов о творчестве…
- •Стихи Антонио Мачадо
- •На смерть Унамуно
- •Выходные данные
Психология воображения
Эти заметки могут продолжаться до бесконечности, поэтому необходимо самым решительным образом положить им предел. Следующий шаг будет роковым. До сих пор я старался держаться в рамках широких обобщений, всячески избегая конкретных примеров. В эстетике, как и в морали, единственная роль общих принципов — служить границей, за которой оставляют частные случаи. Безусловно, в решении такого рода задач — немалый соблазн для исследователя, который, однако, должен ясно понимать, что вступает в область поистине беспредельного. Итак, пока еще не поздно остановиться, нужно сделать это не медля.
И все-таки не могу удержаться от последней реплики.
Как я уже сказал, материалом романа является прежде всего психология воображения. Но что это значит, в двух словах не объяснить. Обыкновенно считают, что психология, как и экспериментальная физика, опирается исключительно на факты. Тогда романисту остается лишь наблюдать, копировать человеческие души, как они есть. Иными словами, нельзя воображать, выдумывать психологические миры, как геометрические фигуры. На самом деле удовольствие от чтения романов совершенно иного свойства.
Представляя психологический процесс, романист отнюдь не добивается, чтобы мы восприняли его описание как ряд фактов — кто может поручиться за их реальность? Наоборот, автор пробуждает нашу способность непосредственного представления — сродни той, что позволяет мыслить математически.
И не надо меня уверять, будто описание психологического процесса тем лучше, чем ближе оно к конкретным случаям из жизни. Не хватало еще романисту опираться на случайный опыт того или иного читателя! Вспомним: особое очарование Достоевского — именно в невероятных характерах его героев. Вполне возможно, какой-нибудь севильский читатель никогда не сталкивался с людьми, напоминающими тревожной, бунтующей душой семью Карамазовых. Однако независимо от впечатлительности такого читателя душевная механика героев Достоевского предстает ему столь же неизбежной и очевидной, как доказательство геометрической теоремы, где рассматриваются никем не виданные тысячеугольники.
Подобно математике, психология обладает априорной очевидностью воображаемого построения. Где известны только физические законы и не действуют законы воображения, вообще нельзя ничего построить: итог неизбежно оказывается пустым, бессмысленным, неопределенным капризом. Только крайним невежеством можно объяснить чудовищный вывод, будто психология романа тождественна обыденной психологии. Столь убогое понимание обыкновенно именуют реализмом. Здесь не место входить в разбор данного термина, до того неопределенного, что я всегда употребляю его в кавычках, тем самым выражая к нему недоверие. И как не усомниться в безусловных изъянах понятия, если его нельзя применить даже к тем книгам, которые, по-видимому, сами вызвали его к жизни? Даже если бы герои романов существовали на самом деле, читатель никогда бы не согласился считать их реальными: слишком они отличаются от окружающих. Романным душам незачем походить на реальные. Разумеется, в числе прочего роман способен давать психологические истолкования реально существующим социальным кругам и типам, однако эта второстепенная черта — только одна из пикантных подробностей жанра. (Я оставлю открытым вопрос, почему роман способен вобрать в себя столько посторонних искусству элементов.) В роман входит практически все — наука, религия, риторика, социология, эстетика, — однако все это и многое другое, заполнив объем романного тела, в конечном счете теряет непосредственное, прямое значение. Другими словами, в романе можно обнаружить любую социологию, но сам роман не может быть социологическим. Удельный вес посторонних элементов в произведении зависит исключительно от способности автора растворить их в атмосфере романа. Но это вопрос частный, и я спешу от него отстраниться.
Отмеченная способность творить духовную фауну будет, по всей вероятности, главной пружиной романов будущего. Все говорит об этом. Интерес, вызываемый внешней механикой сюжета, все неизбежнее сходит на нет. Тем лучше: это позволяет подчинить роман интересам более высокого порядка — внутренней механике персонажей. Будущее жанра, на мой взгляд, в придумывании не «действий», а интересных душ.
