13 Ленин на китайском языке 14

Акад. В. М. Алексеев В. И. ЛЕНИН НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Д ля того, чтобы перевод с одного языка на другой был вообще удачен, нужне соблюдение очень многих условий и более иди менее твердых принципов, выяснению которых посвящена целая литература.¹ Если откинуть на время формальные условия как грамотности, так и художественности, то вероятно легко, хотя бы в общих чертах, согла­ситься с тем, что два основных принципа, сводящихся, пожалуй, к одному и тому же, управляют долгом и уменьем пере­водчика. Он должен,прежде всего,стоять на уровне своего оригинала, вполне вла­деть его языком во всех его тонкостях; и затем, язык перевода должен быть приведен им, а главное не им одним, а целыми поколениями переводчиков, в та­кое состояние, при котором все ценности оригинала найдут себе полные отзвуки в переводе. Одним словом, перевод дол­жен быть оригиналу адекватен.

Ясно, что в художественной литера­туре соблюдение этих принципов — вещь абсолютно невозможная. По крайней мере, что касается великих писателей, то где переводчики текста Байрона, Гете, Шиллера, давшие когда либо и где либо равносильное и равнозвучное их твор­честву отражение? Что же касается до „меньших божеств", то в самом деле, какой талантливый поэт, превосходящий их своею мощью, за них будет когда либо браться?

Однако, за неимением лучшего, при­ходилось мириться с тем, что предла­гается. В частности, у нас приходилось

1 У нас, например, „Всемирная литература" выпустила в 1919 и 1920 гг. два издания „Прин­ципов художественного перевода " (статьи Ф. Д. Ба­тюшкова, Н. С. Гумилева, К. И. Чуковского). По­явилось и более подробное „Искусство перевода" Корнея Чуковского и Андрея Федорова (Aeade-mia, 1930), и другие книги. Я также сейчаз рабо­таю над книгой, посвященной теории и практике переводов с китайского, в которой, несмотря на ее специальный материал и такое же предназна­чение, нужно будет выдвинуть на рассмотрение много общих вэпросов.

считаться с переводами „Диккенса"' „Пое", „Шоу" (одна транскрипция чего стоит !), сделанными с немецких перево­дов, или с невероятным произволом пере­водов Иринарха Введенского, столь та­лантливо подмеченным К. И. Чуковским в „Принципах художественного пере­вода" (упомянутых в примечании). Целая плеяда посредственных поэтов, во главе с Гербелём, представила нам всю поэ­зию Европы в главных ее образцах, и несоответствие, например, переводче­ского лепета шекспировской мощи ясно как тем, кто эту мощь видел и чувство­вал, так и тем, кто, по незнанию языка,, не может быть ее свидетелем. Тем не менее, в общих чертах (иногда даже в слишком общих) произведение так или иначе передается, часто вместе с непо­средственным впечатлением и даже ил­люзией : комичное выглядит комичным и поэтичное поэтичным. Но это воз­можно только при одном условии, а именно, при вековом приспособлении од­ного литературного языка к другому. В частности, русский литературный язык, сложившийся в значительной своей части из переводческих заимствований, в на­стоящее время обладает такой силой приспособления к любому европейскому оригиналу, что даже механически-бук­вальный подстрочный перевод может уже расчитывать на внимание читателя.

Другое дело, когда речь идет о пе­реводах с тех языков, из которых язык переводчика, в данном случае русский, никогда ничего не заимствовал, и соби­рается собственными средствами — от­нюдь не соответствующими оригиналу — с этим последним расправиться. Как бы ни был талантлив переводчик, ему при­дется в каждой строчке решать уравне­ние со многими неизвестными, в числе которых будет и весь успех перевода. Не удивительно поэтому, что до сих пор наши переводы с китайского, а также переводы китайцев с русского страдали

15

ВЕСТНИК АКАДЕМИИ НАУК СССР. 1933, № 1

17

ЛЕНИН НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

18

предисловию, например, к тому' V). И действительно, можно утверждать, что переводчики-ленинцы справились со своей задачей, если и не блестяще, то во всяком случае удовлетворительно. Всюду заметно искреннее желание по­дойти к тексту с наибольшим вниманием и осторожностью; вся сумма мысли и ее оттенков передается самым заботливым образом, даже в тех случаях, когда китайская конструкция лишь с большим трудом может быть передана по русски.

Но блестящему исполнению этого весьма важного переводческого дела ме­шают, прежде всего, как раз те именно части оригинала, где ленинская речь, отходя от позитивных рядов и выкладок, начинает блистать иронией, игрой слов, и всяческими руссизмами. Так, перевод­чики не передали надлежащим порядком на китайский язык разницу между „акимовщиной" и „акимовцами", между „властителями" и „владельцами" (или „господами"), между „полухозяйчи­ками" и „полусобственниками", между „разжевать" и „просто объяснить" и т. д. В частности, игра слов почти никогда не удается, (например, во фразе: „... Но он не забудет также, что у этой массы есть, кроме прошлого, будущее, кроме предрассудков рассудок" этимологическая тавтология осталась без отражения; литературный намек и колорит во фразе „... Да минует меня чаша революционно-демократи­ческой диктатуры" превратились в бес­цветный пересказ: „Не позволяй злу революционной демократии нападать на нас"). Двойной литературный намек конечно, тем паче исчезает, и снабжен­ная особым примечанием фраза: „Он не захотел делать „Сизифову работу" (см. VII, 192, примечание 96) бесконеч­ных поправок к Мартыновским и Мар­товским глупостям" упростилась до следующей: „Он не захотел делать бес­конечных поправок к Мартыновским и Мартовским из глупых глупым доводам" (V, 48).

Вряд ли будет слишком нескромным потребовать от ответственных перевод­чиков, кроме официальной точности, еще и некоторого мастерства, особой находчивости. Им ведь полагалось бы помнить, что они переводят, прежде

Вестник № 1

всего, оратора, действовавшего на свою аудиторию своим языком и образом не менее, чем логикой и убеждением. Во всяком случае, надо сказать, что прин­цип перевода, требующий пропорци­ональных отражений в переводе элемен­тов оригинала, в этих переводах едва ли соблюден как следует, ибо ленин­ский полуразговорный стиль основан все-таки на крепкой литературной фразе, чего нельзя сказать про китайский стиль перевода, которому этой именно уста­новки не хватает. Точно также наблю­дается некоторое несоответствие ори­гиналу при распределении в китайском переводе ленинских, часто неожидан­ных вставок, взятых полностью из иностранных языков („совершенно ошибочно автор говорит tout court о „воле всей буржуазии"; он стал испытывать в нем все чаще taedium vitae, тошноту жизни" и т. д.). Ки­тайские переводчики не сумели найти для этих вставок отражения в собствен­ных ресурсах и оставили их (с опе­чатками) одинокими среди сплошного китайского текста.

То же надо сказать и об обратном этому стремлении к китаизации трудно усваиваемых элементов ленинской речи („филистеры" оказались „рядовыми и грубыми"; „сапоги в смятку" переданы живописным, но не очень пристойным намеком; тем же порядком передан „пустозвон" и т. д.). Здесь опять во­прос такта и чувства.

Остается сделать еще несколько замечаний о внешности переводов, их транскрипции и пунктуации. Здесь так­же наблюдается некоторое отсутствие масштабов (правда, не часто): то пере­водятся термины, полупринятые уже в Китае (например, дэмокэласи для democracy), то вдруг транскриби­руется такое простое слово, как „логика" (лоцзи). Очень странно видеть среди ленинского текста выделенным из об­щего китайского ансамбля слово „боль­шевик", которое всегда только тран­скрибируется (бурсавэйкэ). Пунктуа­ция, играющая в длинных ленинских фразах (но фразах оратора, а не только писателя) большую роль, далеко не от­тенена в переводах с достаточной за­ботливостью.

2

19 ВЕСТНИК АКАДЕМИИ НАУК СССР, 1933, № 1 20

Некоторые наблюдения, особенно над приложенным, например, к тому V словарем терминов, который рассчи­тан, видимо, на китайца, знакомого с ан­глийским языком (Warsaw, Prague, Two Dictatorship!), позволяют думать, что и при переводах издатели пользовались английскими версиями. Кроме того, ха­рактер принятых ими неологизмов весьма явно обличает пользование японскими версиями. Однако, этого поставить переводчикам в вину никак нельзя, ибо совершенно ясно, что с русским ори­гиналом они считались в первую оче­редь.

В стремлении к наибольшей точности китайские переводчики Ленина имели" ввиду, конечно, главным образом чита­теля-ленинца, подготовленного и под­готовляемого. Они мало, по моему, сделали для большего распространения этих переводов и, в частности, оказались гораздо скупее на примечания, чем русские издатели Ленина для русских же читателей. Между тем, им ведь пришлось говорить о далеких для Китая и слиш­ком специфических для него русских

делах и вещах, да еще изложенных терпким языком, сверкающим неожидан­ностями, расчитывающим на твердое их знание и отчетливое понимание. Как бы то ни было, можно только выразить удовлетворение начатым де­лом. Хотелось бы, однако, видеть его завершенным во всей полноте „полного собрания". Хотелось бы дальнейшей обработки часто слишком сложных фраз и приведения их в полную слышимость. Тогда можно будет двинуть дело зна­чительно вперед и,упразднив иероглифи­ческую оболочку издания, латинизиро­вать весь текст этих переводов. Делу китайской латинизации, этому детищу нашей Академии, таким путем будет дан новый ход, ибо и ликвидация китай­ской безграмотности, и библиотека, китайского рабочего, оперируя этими переводами,и не опасаясь встретить на своем пути неизвестные, а главное неуверенные и нестойкие иероглифы, скорее всего придут к твердой целесо­образности.

Октябрь 1932