Глава 2. Патриотическая лирика м.Ю. Лермонтова

2.1 Трагически неразрешимый конфликт личности с современным мироустройством в лирике м.Ю. Лермонтова

В пору, когда философское сознание ещё не ощутило в полной мере скрывающуюся в замкнутости духовного бытия непредугаданную бездну, поэзия уже к ней приблизилась, сумела уловить ее опасность. Не случайно Ф. Шеллинг полагал, что искусству не только дано заметить глубиннейшее противоречие между саморазвивающимся духом и привлекательностью бытия, но ему приоткрыта возможность и снять, разрешить это противоречие. Своеобразное совмещение этих двух планов нашло отражение в творчестве М.Ю. Лермонтова.

По глубокому определению Л.Я. Гинзбург, "поэтический мир начинающего Лермонтова проникнут единством и подлинностью, в которой нельзя обмануться" (10, с.114). Романтизм 1830-х годов требовал грандиозности, титанизма, колоссальной экспрессивности тем, характеров, образов. Он искал эмоционального единства, напряженной сосредоточенности авторского сознания. Лермонтов решил проблему поэзии мысли и решил ее в духе требований Белинского. Именно в творчестве Лермонтова Белинский найдет то, что искал - мысль, находящуюся в единстве с чувством, образ личности, преображающий значения традиционного поэтического слова, так как "большие страсти и чувства были двигателем и первичным источником его размышлений" (3, т.3, с.145).

Б. М Эйхенбаум отмечает, что единству лирического образа способствует дневниковый строй ранней лирики Лермонтова, при этом она не имитирует дневник, а таковым является. Одно из главных и типичных созданий этой поры - обширный фрагмент "1831-го июня 11 дня". Здесь представлены все сквозные для юного Лермонтова темы: одиночество "гордой души", энергия, ищущая исхода, загадка жизненного предназначения, спор с судьбой, предчувствие ранней и "ужасной" смерти.

Грядущее тревожит грудь мою.

Как жизнь я кончу, где душа моя

Блуждать осуждена, в каком краю

Любезные предметы встречу я?

(1831-го июня 11 дня, 1831; 1, т.1, с.74)

Появляющиеся в стихотворении картины природы, внешне почти ничем не мотивированы. Поэт говорит:

Как нравились всегда пустыни мне.

Люблю я ветер меж нагих холмов,

И коршуна в небесной вышине,

И на равнине тени облаков.

Ярма не знает резвый здесь табун,

И кровожадный тешится летун

Под синевой, и облако степей

Свободно как-то мчится и светлей.

(1831-го июня 11 дня, 1831; 1, т.1, с.76)

По мнению А.И. Журавлевой, "в общем контексте медитации строфа очень важна. Она дорисовывает образ, намеченный раньше. Природа входит в стихотворение как мир живой, движущийся, вольный. Река, например, дается через деталь, существенно важную для поэта - быстрая вода" (16, с.64).

Я наблюдал, как быстрая вода,

Синея, гнется в волны, как шипит

Над ними пена белой полосой…

(1831-го июня 11 дня, 1831; 1, т.1, с.73)

А.И. Журавлева отмечает, что "начатое как самоанализ, стихотворение превращается в дневник одного дня, быть может, одного часа, а попытка записать само размышление… Человек думает не о чем-то конкретном, а как бы параллельно о разных, но внутренне связанных вещах. Лермонтов стремится записать этот поток мыслей… "31-го июня 11 дня" - это своеобразная и, вероятно, одна из первых в русской литературе попытка передать "объемность" человеческого мышления" (16, с.64).

В.И. Коровин отмечает уже в этом монологе, начала развившегося впоследствии демонизма. Демонические настроения, выраженные в пятнадцатой строфе сами по себе проблематичны: душа героя ещё не взбунтовалась, но уже "свершить готова" "много зла". В 24-й строфе это состояние расшифровывается как привычное ("Я к состоянью этому привык…"):

Есть время - леденеет быстрый ум;

Есть сумерки души, когда предмет

Желаний мрачен: усыпленье дум;

Меж радостью и горем полусвет;

Душа сама собою стеснена,

Жизнь ненавистна, но и смерть страшна,

Находишь корень мук в себе самом,

И небо обвинить нельзя ни в чем.

(1831-го июня 11 дня, 1831; 1, т.1, с.78)

"Сумерки души" - найденная Е.А. Баратынским знаменитая формула, отражающая мучительный процесс утраты наивной "детской", "чистой" веры в божественную целесообразность бытия, - вот преимущественное сознание лермонтовского героя, отличное, по замечанию В.И. Коровина, "как от ангельской, так и от демонской позиции. Герой уже не может ни вернуться к прежней "детской" чистоте, ни преодолеть скепсис" (18, с.40).

Романтическое мировоззрение порождает предпосылки, ввиду которых лирика становится для поэта формой самовоссоздания и "самоподачи". Лирическое я Лермонтова собирательно, но бесспорно, к нему применимо понятие лирического героя, при этом этот герой принципиально отличается не только от субъекта оды или элегии, который был абстрактным жанровым условием, но и от других более индивидуальных опытов трактовки лирического я.

В.Г. Белинский, сравнивая раннюю лирику Пушкина и Лермонтова, приходит к выводу: " В

первых своих лирических произведениях Пушкин явился провозвестником человечности, пророком высоких идей общественных; но эти лирические стихотворения были столько же полны светлых надежд, предчувствия торжества, сколько силы и энергии. В первых лирических произведениях Лермонтова, разумеется тех, в которых он особенно является русским и современным поэтом, так же виден избыток несокрушимой силы духа и богатырской силы в выражении; но в них уже нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностию, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства…" (4, с.122)

Герой Лермонтова размышляет об общественном действии ("Из Андрея Шенье"), он предчувствует изгнанье из страны родной, хочет принять участие в революционных схватках и приветствует восставших ("10 июля 1830г.", "30 июля - (Париж) 1830г. ") его привлекают мрачные картины восстания ("Предсказание"). То же яркое общественное деяние воспевает Лермонтов в героях своей ранней лирики - Наполеоне и Байроне. Но его представления о революционных катаклизмах и потрясениях, как и о герое действия, герое волевого произвола Наполеоне, оказываются противоречащими.

Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пищей многих будет смерть и кровь;

(Предсказание, 1830; 1, т.1, с.59)

Итог восстания в России нисколько не напоминает картину блаженства, искомого героем счастья. Напротив, это апофеоз разрушения, хаоса, нечеловеческого страдания.

Когда детей, когда невинных жен Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек…

(Предсказание, 1830; 1, т.1, с.59)

Пророчество Лермонтова выступает как суровое предупреждение о неизбежной катастрофе и ее мрачных последствиях. Поразительное стихотворение, написанное шестнадцатилетним юношей Лермонтовым.

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь - и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож.

И горе для тебя! Твой плач, твой стон Ему тогда покажется смешон, И будет все ужасно, мрачно в нем, Как черный плащ с возвышенным челом.

(Предсказание, 1830; 1, т.1, с.59)

В другой редакции последняя строка читается так:

Как черный плащ с клонящимся пером.

И в обоих вариантах последняя строка остается единственной, свидетельствующей о том, что поэту не все было видно с одинаковой ясностью сквозь мглу грядущей сотни лет. "Клонящееся перо" - дань юношескому романтизму, перенос реквизита эпох прошлого на эпоху будущего. "Черный плащ" - выражение при помощи поэтического образа той непроницаемой тьмы, которая будет окутывать эту страшную фигуру, видимую из-за дыма и туч целого столетия. Что же касается выражения "возвышенное чело", то здесь или характерная черта лермонтовского Демона, перенесенная на человеческое существо почти сверхъестественной мощности, глубоко связанное с демоническим началом, или, быть может, указание на то, что в этом пророческом видении перед духовным взором поэта слились в одном образе две исторические фигуры следующего столетия, которые, будучи видимы ему во временной перспективе, как бы находили одна на другую.

По мнению Р.А. Гальцевой "трагическое нашло место в творчестве Лермонтова в двух значениях: этическая категория, характеризующая неразрешимый конфликт обреченного, но свободно действующего героя с необходимо противодействующими ему силами; в широком смысле - характеристика катастрофического мирочувствия, с безысходным жизненным разладом (крушение надежд на самоосуществление, ощущение неотвратимой гибели, переживание бесцельности бытия и т.п.)" (8, с.578).

Исследователь отмечает, что "бунтарский индивидуализм, нарушающий как непременный баланс между виной и невиновностью (героя), между его добродетелью (справедливостью) и несовершенством, так и связь между личностью и сверхличностным смыслом, выходит и за рамки трагедии нового времени, которая сохраняет моральный и очищающий характер. "Герой без вины", исповедь без покаяния, трагедия без катарсиса - это трагический канон, который можно обнаружить у Лермонтова, ведет к новейшим формам трагического - к экзистенциальной трагедии отчаяния" (8, с.578).

Теперь я вижу: пышный свет

Не для людей был сотворен.

Мы сгибнем, наш сотрется след,

Таков наш рок, таков закон;

Наш дух вселенной вихрь умчит

К безбрежным, мрачным сторонам,

Наш прах лишь землю умягчит

Другим, чистейшим существам.

("Отрывок", 1830; 1, т.1, с.51)

Лермонтовский герой трагичен в полном смысле слова, хотя по-иному, чем это мыслится в его гордом сознании. И трагизм этот отражает мучительное состояние души самого поэта, известное, если рассматривать его в культурно-историческом контексте, под именем "мировой скорби". Лермонтов не только свободно увлекся, но был властно подхвачен этим, набиравшим тогда веянием - настроением трагического разлада со всем мироустройством, уже теряющим в глазах романтиков свои смысловые основания.

Уже в самых ранних стихах отрок Лермонтов выражает полное отчаяние и неверие и в жизнь, и в людей. Он жалуется на "безвременную тоску", на то, что его "дух погас и состарился", что для него "весь мир и пуст и скучен", что живет он "без дружбы, без надежд, без дум, без сил…":

Что ж. - Ныне жалкий, грустный я живу Без дружбы, без надежд, без дум, без сил, Бледней, чем луч бесчувственной луны, Когда в окно скользит он вдоль стены.

("1830 год. Июля 15-го", 1830; 1, т.1, с.59)

Р.А. Гальцева видит коллизию этого трагически "несчастного сознания" в том, что "корень" своих мук оно ощущает и как нечто свое и одновременно как что-то постороннее, данное, не подвластное самому герою.

Романтический поэт умеет оставаться с нами наедине - поведать нечто самое доверительное. Лермонтову это присуще в высшей степени. По точному замечанию А. Панарина, Лермонтов строже, чем обстоятельства, судит самого новоевропейского человека, заявившего о себе как о демонической личности. "Именно здесь мы касаемся тайны Лермонтова и его трагедии: ему не на чем остановиться как на чем-то бесспорном: вынося приговор обстоятельствам от имени романтической личности, он немедленно отмечает демонические черты в самой личности, с которой - самый суровый спрос" (27, с.3).

Позднее намечается белее глубокое постижение причин личной трагедии, к уяснению которых Лермонтов движется через процесс самопознания, обнаружения скрытых противоречий. Здесь лирика поэта обогащается конкретным психологизмом: сама форма лирического размышления несет отпечаток личностного сознания. В созерцании внутренне сосредоточенного и погруженного в "думу" лирического я обнаруживается деятельный, гордый и волевой характер. Его "вечный закон" - стихийная, неуничтожимая и не исчезающая внутренняя личность:

Для чего я не родился Этой синею волной? Как бы шумно я катился

Под серебряной луной.

<…>

Беспокойство и прохлада

Были б вечный мой закон;

("Для чего я не родился", 1832; 1, т.1, с.43)

Приблизившись к людям, герой обретает новые духовные возможности. Поэт постепенно преодолевает притяжение байроновской музы, все острее чувствует неразрешимость внутренних противоречий, ограниченность и бесперспективность позиции мятежного индивидуализма, "в самой действительности он пытается нащупать теперь опору для своих идеалов" (11, с.168), - отмечает А.М. Гуревич. Теперь ему становится доступна любовь к родной земле ("Родина"), чувство слияния с природой, которое превращается в ощущение вселенской гармонии ("Когда волнуется желтеющая нива"); приобщение к природе, по определению Д.Е. Максимова, "заставляет лермонтовского человека" забывать о своей трагедии и "постигать счастье на земле" (21, с.93). Герой убеждается в том, что обычное безысходное состояние его духа может раствориться в чувстве, навеянном молитвой, что в этом чувстве есть умиротворяющая и благодатная сила.

В.Г. Белинский в статье "Стихотворения М. Лермонтова" справедливо отмечает: "Нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни; но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце…Да, очевидно, что Лермонтов - поэт совсем другой эпохи и что его поэзия - совсем новое звено в цепи исторического развития нашего общества" (4, с.122)

Еще одним "признанием в любви" к Родине является стихотворение М.Ю. Лермонтова "Бородино". Оно было напечатано в 1837 году в "Современнике", уже после смерти А.С. Пушкина. Творческая история этого стихотворения ведет свое начало от романтического стихотворения "Поле Бородина". Произведение в целом изменено. Место безликого оратора-декламатора, вольнолюбивого, но отвлеченного в своем вольнолюбии, занял прозаизированный рассказчик - "дядя". Так же устранены стандартно-патетические и заведомо не соответствовавшие реальности детали - например, романтическую бурю, непогоду, якобы "певшую свою песнь" накануне Бородинского сражения, сменила соответствующая реальности ясная осенняя ночь. И это, разумеется, не было просто неким метеорологическим уточнением; следование эмпирической реальности в данном случае совпало с возмужанием гения Лермонтова, и "Бородино" встало в один ряд с такими реалистическими лирическими шедеврами поэта как "Завещание", "Валерик" и, наконец, "Родина".

К тому же радикально изменился и жанр стихотворения. Спорная дидактика "Поля Бородина" была решительно вытеснена иронической, естественной в своем выражении дидактикой подчеркнуто бесхитростного повествования. "Бородино" - новелла. Дидактическая новелла, батальные сцены которой полемически обращены к инертному, по мнению поэта, настоящему. И в патриотических строках "Бородина" Белинскому слышалась". жалоба на настоящее поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих дел" (5, с. с.503). Белинский, таким образом, трактовал "Бородино" как вещь принципиально двуплановую: на первом плане - рассказ старого солдата, реализм батальных сцен, панорама великой битвы, а на втором - публицистическая горечь упрека, сопоставление прошедшего и настоящего, осуждение которого в еще более полной мере сказалось в "Думе".

Так почему же совершенно различны стихотворения, в основу которых легли одни и те же факты? В.Н. Турбин так отвечает на этот вопрос: "Лермонтов, внемлющий рассказам родича-ветерана и непосредственно под их впечатлением создающий "Поле Бородина", а затем, шесть-семь лет спустя и классическое "Бородино", - такой Лермонтов оказался бы отчужденным, отторгнутым от современного ему литературного процесса. Он был бы исключительно монологичен; творчество его осуществлялось бы по формуле: "Узнал - написал". Но верна ли подобная формула?

И возникает необходимость представить себе Лермонтова, которого мы знаем исключительно мало, почти совсем не знаем, - Лермонтова-публициста, Лермонтова-полемиста и журналиста" (36, с.394).

В восприятии последующих поколений полемическое звучание художественного произведения редуцируется, полемические краски тускнеют. Оно предстает перед нами как бы имманентно данным, самодовлеюще прекрасным. "Поле Бородина" - стихотворение, литературной целью которого является "байронизация" описания Бородинской битвы. "Байроническая", взывающая к таинственным силам космоса, патетика юного романтика Лермонтова. Освобождение его от примесей профанирующей его прозаичности, обыденности и просторечности. Стиль "Поля Бородина" находится в несомненной оппозиции к какому-то другому стилю.

Даже просторечие у Лермонтова приобретает совершенно новую художественную окраску. В.Н. Турбин пишет: "в "Бородине" Лермонтов как бы исправляет тактическую неточность, допущенную им в ранней юности в "Поле Бородина": там прозаизмам противопоставлялась некая романтическая "поэтичность"; здесь они, эти прозаизмы, не исключаются из кругозора говорящего, а, напротив, вводятся в этот кругозор настолько активно, что создается шедевр" (36, с. 401).

Лермонтовский старый солдат субъективизирован: он - русский поэт середины 1830-х годов, встревоженный судьбами своего поколения; но в то же время, он - мыслитель, сопоставляющий 1812 год с тем, что пришло в Россию четверть века спустя. Белинский убежденно утверждает, говоря о "Бородине": "В каждом слове слышите солдата, язык которого, не переставая быть грубо простодушным, в то же время благороден, силен и полон поэзии. Ровность и выдержанность тона делают осязаемо ощутительною основную мысль поэта" (3, с.503).

В условиях отсутствия активного гражданского общества, порабощенности и пассивности народа, в условиях непреодолимого трагедийного исторического процесса в России, Лермонтов сумел выразить трагедию духовно развитой личности, вступившей в конфликт с "коллективным бессознательным" во имя любви к Родине, составляющим психическую подоснову "русского духа". Он подошел к глубокому осмыслению тех проблем взаимоотношений развитой личности с Небом и Землей, которые не поддаются решению, которые несут в себе некую метафизическую тайну, не поддаются решению, неподвластную человеческому разуму. Отсюда и столь значительна культурно-историческая роль поэзии М.Ю. Лермонтова, ее способность, органичнее и глубже переживать, выражать общечеловеческие причины "мировой скорби", неустранимости бесконечного духовного поиска гармоничного самоопределения человеческой души во Вселенной.