3. Особенности тургеневского стиля

Многие литературоведы, в частности, А. Б. Чичерин, делают предметом исследования тургеневский стиль в целом. В работе "Тургенев, его стиль" он выделяет следующее: "Стили авторов, весьма отдаленных в пространстве, а иногда и во времени, то тесно смыкаются, то друг из друга выходят, то как-то иначе родственны друг другу. И наоборот. Сплошь да рядом два писателя одной национальности, одного времени, того же общественного класса внутри стиля, с исходных позиций так перечат друг другу, как строптивые и несговорчивые близнецы. Так… Тургенев, идущий в одном ряду с Достоевским, Толстым, Писемским, Гончаровым, в самом корне своего стиля был противоположен каждому из них. Из традиций Пушкина Тургенев извлекал совсем другие мелодии, нежели Достоевский, - мелодии гармонические и ясные. В будущее он нес и несет нечто совсем иное, чем его великие современники, принцип трепетной отзывчивости и моцартовской чистоты звука".

Чичерин задается вопросом: "В чем же сущность тургеневского стиля?" [81, с. 28].

"Дадутся ли мне простые, ясные линии?.." Эта мысль тревожила Тургенева в день его тридцатичетырехлетия, 9 ноября 1852 года, когда он, сознавая свой возраст, созданное и все, что нужно будет создать, переживал глубокую потребность "раскланяться навсегда со старой манерой", "пойти другой дорогой", "найти ее", хотел бы со всею силою вдохнуть в себя "строгую и юную красоту пушкинского духа" [48, с. 77-78].

Идеалу простых и ясных линий многое, почти все противоречило в современной Тургеневу литературе.

Видя в поэзии Тютчева продление пушкинской эпохи, Тургенев устанавливает свое мерило поэтической ценности: "соразмерность таланта с самим собою", "соответственность его с жизнью автора", вот что "в полном развитии своем составляет отличительные признаки великих дарований". Только те произведения, которые "не придуманы, а выросли сами", - настоящие произведения искусства". Из отрубленного, высохшего куска дерева можно выточить какую угодно фигурку; но уже не вырасти на том суке свежему листу, не раскрыться на нем пахучему цветку… Горе писателю, который захочет сделать из своего живого дарования мертвую игрушку, которого соблазнят дешевый триумф виртуоза, дешевая власть его над своим опошленным вдохновением".

Эта теория возносит роль автора очень высоко и некоторым образом сводит ее на нет. В авторе, в жизни его духа, в сокровенном его бытии - источник настоящего творчества. Произведения искусства - такая же живая часть автора, как его сердце, как его рука.

Никакие протезы в искусстве невозможны, недопустимы. В тоже время предмет искусства - человек, общество, природа. Это - могущественные и полноправные объекты. Тургенев постоянно свидетельствовал о том, что только из того, что он видит, рождается его образ, из образа выходит идея. Ни в коем случае не обратно. Поэтому автор, как личность, во власти поэтической правды, а поэтическая правда - сочетание объективной действительности и не зависящей от воли автора жизни его разума и сердца.

3.1 Объективность повествователя

В романах и повестях Тургенева нет того ищущего, мыслящего, сомневающегося, утверждающего автора, которого так любит русский читатель в романах Достоевского и Льва Толстого (в романах Гюго, Диккенса и Бальзака). Автор в романах и повестях Тургенева не столько сказывается в идее, сколько в самом повествовательном стиле, в полном его соответствии предметной правде и самому себе, то есть поэтическому миру автора. Это совсем не значит, что произведения Тургенева "безыдейны". Их идейность по природе своей более принадлежит самой жизни, свободна от заранее известных намерений автора. Его гораздо более занимала и восхищала в открытом им новом типе людей цельность, внутренняя собранность этого явления (в его предельном, образном выражении); согласие или несогласие с мыслями и поведением такого персонажа не имела для автора значения. Это-то и вызвало недоумение и разнобой в критике.

В повестях Тургенева в роли рассказчиков постоянные варианты этого самоустраняющегося персонажа. В "Первой любви" - трепетный, тончайший лиризм в образе Вольдемара, вспоминающего себя подростком. Но и в этом случае истинное скрытое действие повести идет мимо рассказчика.

Беспощаден автор к этой группе своих героев, и в тоже время между ним и ими глубоко проникающая связь. В заключительных строках, в позднейшем чувстве, в сознании всего, что они испытали и видели, они возвышаются до светлой его открытости, его ясности, полного любви понимания людей и жизни.

Устраненность от главного действия придает очевидцам событий характер заинтересованной, тревожной, лирической объективности. Все их трогает, задевает за живое, и все-таки жизнь идет мимо них. В романах Тургенева нет такого промежуточного звена - пожилого человека, сознающего свои непоправимые ошибки, видящего, что все истинно прекрасное было когда-то и растаяло, оставив в памяти след, неизгладимый, манящий и скорбный. И автора в романах почти неприметно.

"Романист знает все" - это замечательная по своей категоричности формула Теккерея. У Тургенева романист прежде всего и больше всего видит, и в том, что зрение его не обманывает, он не сомневается нисколько. Но конечный смысл того, что он видит, обычно представляется ему загадкой. И его не столько занимает решение загадки, сколько углубление в нее, раскрытие всех ее оттенков, - ясность понимания загадочности явлений.