1. Проблема абстрактных объектов

Эмпиристы вообще довольно подозрительно относятся ко всякого рода абстрактным объектам, вроде свойств, классов, отношений, чисел, суждений и т. д. Они обычно чувствуют гораздо больше симпатии к номиналистам, чем к реалистам (в средневековом смысле). Насколько возможно, они стараются избегать всяких ссылок на абстрактные объекты и стараются ограничиться тем, что иногда называется номиналистическим языком, то есть языком, не содержащим таких ссылок. Однако в некоторых научных контекстах, по-видимому, едва ли можно их избежать. В отношении математики часть эмпиристов пытается найти выход, трактуя всю математику в целом просто как некоторое исчисление, как формальную систему, для которой не дается или не может быть дано никакой интерпретации. В соответствии с этим они считают, что математик говорит не о числах, функциях и бесконечных классах, а только о лишенных смысла символах и формулах, которыми манипулируют согласно определенным формальным правилам. В физике труднее избежать подозреваемых объектов, потому что язык физики служит для передачи сообщений и предсказаний и, следовательно, не может рассматриваться как простое исчисление. Физик, подозрительно настроенный по отношению к абстрактным объектам, может, вероятно, попытаться объявить некоторую часть языка физики неинтерпретированной

и неинтерпретируемой, именно ту часть, которая относится к действительным числам как пространственно-временным координатам или как значениям физических величин, к функциям, пределам и т. д. Более вероятно, что он будет говорить о всех этих вещах так, как и всякий другой, но с неспокойной совестью, как человек, который в своей повседневной жизни делает с угрызениями совести многое такое, что не согласуется с высокими моральными принципами, которые он исповедует по воскресеньям. Недавно проблема абстрактных объектов снова встала в связи с семантикой, теорией значения и истины. Некоторые семантики говорят, что определенные выражения обозначают определенные объекты; в число этих обозначаемых объектов они включают не только конкретные материальные вещи, но также и абстрактные объекты, например свойства, обозначаемые предикатами, и суждения, обозначаемые предложениями. Другие резко возражают против этой процедуры как нарушающей основные принципы эмпиризма и ведущей назад к метафизической онтологии платоновского типа. Целью этой статьи является выяснение этого спорного вопроса. Природа и следствия принятия языка, ссылающегося на абстрактные объекты, будут сначала обсуждаться в общем виде; будет показано, что употребление такого языка не означает признания платоновской онтологии и вполне совместимо с эмпиризмом и строго научным мышлением. Затем будет обсужден специальный вопрос о роли абстрактных объектов в семантике. Можно надеяться, что выяснение этого вопроса будет полезно для тех, кто хотел бы принять абстрактные объекты в своей работе в области математики, физики, семантики или в какой-либо другой области; это может помочь им преодолеть номиналистические сомнения.

2. Языковые каркасы

Существуют ли свойства, классы, числа, суждения? Для того чтобы яснее понять природу этих и близких к ним проблем, прежде всего необходимо признать фундаментальное различие между двумя видами вопросов, касающихся существования или реальности объектов. Если кто-либо хочет говорить на своем языке о новом виде объектов, он должен ввести систему новых способов речи, подчиненную новым правилам; мы назовем эту процедуру построением языкового каркаса для рассматриваемых новых объектов. А теперь мы должны различить два вида вопросов о существовании: первый — вопросы о существовании определенных объектов нового вида в данном каркасе; мы называем их внутренними вопросами; и второй — вопросы, касающиеся существования или реальности системы объектов в целом, называемые внешними вопросами. Внутренние вопросы и возможные ответы на них формулируются с помощью новых форм выражений. Ответы могут быть найдены или чисто логическими

методами, или эмпирическими методами в зависимости от того, является ли каркас логическим или фактическим. Внешний вопрос имеет проблематический характер, нуждающийся в тщательном исследовании.

Мир вещей. Рассмотрим в качестве примера простейший вид объектов, с которыми мы имеем дело в повседневном языке: пространственно-временно упорядоченную систему наблюдаемых вещей и событий. Раз мы приняли вещный язык с его каркасом для вещей, мы можем ставить внутренние вопросы и отвечать на них, например: «Есть ли на моем столе клочок белой бумаги?», «Действительно ли жил король Артур?», «Являются ли единороги и кентавры реальными или только воображаемыми существами?» и т. д. На эти вопросы нужно отвечать эмпирическими исследованиями. Результаты наблюдений оцениваются по определенным правилам как свидетельства, подтверждающие или не подтверждающие основания возможных ответов. (Эта оценка обычно производится, конечно, скорее по привычке, чем как обдуманная рациональная процедура. Но можно рационально реконструировать и сформулировать явные правила оценки. Это одна из главных задач чистой (в отличие от психологической) эпистемологии. Понятие реальности, встречающееся в этих внутренних вопросах, является эмпирическим, научным, неметафизическим понятием.

Признать что-либо реальной вещью или событием — значит суметь включить эту вещь в систему вещей в определенном пространственно-временном положении среди других вещей, признанных реальными, в соответствии с правилами каркаса. От этих вопросов мы должны отличать внешний вопрос о реальности самого мира вещей. В противоположность вопросам первого рода этот вопрос поднимается не рядовым человеком и не учеными, а только философами. Реалисты дают на него утвердительный ответ, субъективные идеалисты — отрицательный, и спор этот безрезультатно идет уже века. Этот вопрос и нельзя разрешить, потому что он поставлен неправильно. Быть реальным в научном смысле значит быть элементом системы; следовательно, это понятие не может осмысленно применяться к самой системе. Те, кто поднимает вопрос о реальности самого мира вещей, может быть, имеют в виду вопрос не теоретический, как это кажется благодаря их формулировке, а скорее практический—вопрос практического решения относительно структуры нашего языка. Мы должны сделать выбор — принять или не принять, употреблять или не употреблять эти формы выражения в рассматриваемом каркасе. В случае данного конкретного примера обычно не делается обдуманного выбора, потому что все мы приняли вещный язык еще в детском возрасте как нечто само собой разумеющееся. Тем не менее мы можем считать это вопросом выбора в следующем смысле: мы свободны выбирать, продолжать ли нам пользоваться вещным языком или нет; в последнем случае мы могли бы ограничиться языком чувственных данных и других «феноменальных» объектов, или построить иной язык, отличный от обычного вещного языка, с иной структурой, или, наконец, могли бы воздержаться от высказываний. Если кто-либо решает принять вещный язык, то нечего возразить против утверждения, что он принял мир вещей. Но это не должно интерпретироваться в том смысле, что он поверил в реальность мира вещей; здесь нет такой веры, или утверждения, или допущения, потому что это не теоретический вопрос. Принять мир вещей значит лишь принять определенную форму языка, другими словами, принять правила образования предложений и проверки, принятия или отвержения их. Принятие вещного языка ведет, на основе произведенных наблюдений, также к принятию и утверждению определенных предложений и к вере в них. Но тезиса о реальности мира вещей не может быть среди этих предложений, потому что он не может быть сформулирован на вещном языке и, по-видимому, ни на каком другом теоретическом

языке.

Решение о принятии вещного языка, не будучи само по своей природе познавательным, тем не менее обычно доступно влиянию теоретического знания,

точно так же как и любое другое обдуманное решение о принятии лингвистических или каких-либо других правил. Цель, для которой язык предназначается, например цель сообщения фактического знания, определяет, какие факторы могут влиять на это решение. К решающим факторам могут относиться эффективность, плодотворность и простота употребления языка вещей. И вопросы, касающиеся этих качеств, имеют действительно теоретическую природу. Но эти вопросы нельзя отождествлять с вопросом о реализме. Они являются не вопросами типа «да — нет», а вопросами о степени. Язык вещей в обычной форме в самом деле работает весьма эффективно для большинства целей повседневной жизни. Это — фактическое положение, основанное на содержании нашего опыта. Однако неверно было бы описывать эту ситуацию следующим образом: «факт эффективности языка вещей есть свидетельство, подтверждающее реальность мира вещей». Вместо этого мы скорее сказали бы: «Этот факт делает целесообразным принятие языка вещей».

Система чисел.

В качестве примера системы, имеющей скорее логическую, чем фактическую природу, возьмем систему натуральных чисел. Каркас этой системы строится посредством введения в язык новых выражений с соответствующими правилами: выражений чисел, подобных «пять», и форм предложений, подобных «на столе находится пять книг»; общего термина «число» для новых объектов и форм предложений, подобных «пять есть число»; выражений для свойств чисел (например, «нечетное», «простое»), отношений (например, «больше чем»), функций (например, «плюс») и форм предложений, подобных «два плюс три есть пять»; числовых переменных («т», «п» и т. д.) и кванторов для общих предложений («для каждого п, ...») и экзистенциальных предложений («существует п такое, что...») с обычными правилами дедукции. Здесь опять встают внутренние вопросы, например: «Существует ли простое число больше ста?» Здесь, однако, ответы находятся не посредством эмпирического исследования, основанного на наблюдении, а посредством логического анализа,

основанного на правилах для новых выражений. Поэтому ответы здесь оказываются аналитическими, то есть логически истинными. Какова же природа философского вопроса о существовании или реальности чисел? Начнем с внутреннего вопроса, который, вместе с утвердительным ответом, может быть сформулирован в новых терминах, скажем, как «существуют числа» или, более

явно, «существует п такое, что п есть число». Это утверждение вытекает из аналитического утверждения «пять есть число» и поэтому само является аналитическим. Более того, оно является довольно-таки тривиальным (в противоположность утверждению, вроде «существует простое число, большее миллиона», которое точно так же является аналитическим, но далеко не тривиально), потому что оно говорит лишь о том, что новая система не является пустой; но это непосредственно видно из правила, которое устанавливает, что такие слова, как «пять», могут подставляться вместо новых переменных. Поэтому никто из тех, кто понимает вопрос: «Существуют ли числа?» во внутреннем смысле, не стал бы утверждать или даже серьезно рассматривать отрицательный ответ. Это делает правдоподобным допущение, что те философы, которые трактуют вопрос о существовании чисел как серьезную философскую проблему и выдвигают пространные аргументы за и против, имеют в виду не внутренний вопрос. И в самом деле, если бы мы спросили их: «Не имеете ли вы в виду вопрос о том, пустым или не пустым оказался бы каркас чисел, если бы мы его приняли?»—они, вероятно, ответили бы: «Совсем нет; мы имеем в виду вопрос, предшествующий принятию нового каркаса». Они могли бы попытаться пояснить, что они имеют в виду, сказав, что это — вопрос об онтологическом статусе чисел; вопрос о том, имеют ли числа определенную метафизическую характеристику, называемую реальностью (но идеальной реальностью, отличающейся от материальной реальности мира вещей), или существованием, или статусом «независимых объектов». К сожалению, эти философы пока не дали формулировки их вопроса в терминах обыкновенного научного языка. Поэтому мы должны сказать, что они не сумели вложить во внешний вопрос и в возможные ответы на него какое-либо познавательное содержание. Если они не добавят ясной познавательной интерпретации и пока они этого не сделают, мы вправе подозревать,

что их вопрос является псевдовопросом, то есть вопросом, переодетым в форму

теоретического вопроса, тогда как на самом деле он теоретическим не является; в данном случае это практический вопрос о том, включать или не включать в язык новые языковые формы, образующие каркас чисел. Система суждений. Новые переменные «р», «q » и т. д. вводятся правилом, разрешающим вместо переменной этого рода подставлять любое (декларативное) предложение; в добавление к предложениям первоначального вещного языка это включает также и все общие предложения с переменными любого вида, которые только могут быть введены в этот язык. Далее, вводится общий термин «суждение». Выражение «р есть суждение» может быть определено посредством «р или не-р» (или любой другой сентенциальной формой, дающей только аналитические предложения). Поэтому каждое предложение формы «... есть суждение» (где вместо точек может стоять любое предложение) является аналитическим. Это распространяется, например, на предложение:

(а) «Чикаго большой город есть суждение».

(Мы не обращаем здесь внимания на то, что правила английской грамматики требуют не самостоятельного предложения, а придаточного предложения в качестве подлежащего другого предложения; соответственно вместо (а) мы должны были бы сказать: «Что Чикаго большой город, есть суждение».) Могут допускаться предикаты, аргументные выражения которых являются предложениями; эти предикаты могут быть или экстенсиональными (например, обычные валентно-функциональные коннекторы), или неэкстенсиональными (например, модальные предикаты вроде «возможный», «необходимый» и т. д.). С помощью новых переменных могут образовываться общие предложения, например:

(b) «Для каждого р, или р, или не-р».(c) «Существует р такое, что р не необходимо и не-р не необходимо».

(d) «Существует р такое, что р есть суждение».

(с) и (d) суть внутренние утверждения существования.

Предложение «существуют суждения» может мыслиться в смысле (d); в этом случае оно является аналитическим (поскольку оно вытекает из (а)) и даже тривиальным. Если же это предложение мыслится во внешнем смысле, то оно оказывается не познавательным.

Важно отметить, что система правил для языковых выражений каркаса суждений (из которой были вкратце указаны только несколько правил) является достаточной для введения этого каркаса. Всякие дальнейшие объяснения, касающиеся природы суждений (то есть элементов указанной системы, значений переменных «р» и «q» и т. д.), являются теоретически не необходимыми, потому что если они правильны, то они вытекают из правил. Например, являются ли суждения психическими событиями (как в теории Рассела)? Правила показывают нам, что они таковыми не являются, потому что иначе экзистенциальные утверждения имели бы форму: «Если психологическое состояние лица, о котором идет речь, удовлетворяет таким-то условиям, то существует р такое, что...» Тот факт, что в экзистенциальных утверждениях (вроде (с), (d) и т. д.) не встречается никаких ссылок на психологические условия, показывает, что суждения не являются психическими объектами. Далее, утверждение существования языковых объектов (например, выражений, классов выражений и т. д.) должно содержать ссылку на язык. Тот факт, что в экзистенциальных предложениях здесь не встречается такой ссылки, показывает, что суждения не являются языковыми объектами. Тот факт, что в этих предложениях не встречается ссылки на субъект (на наблюдателя или познающего) (ничего похожего на «имеется р, которое необходимо для г-на X»), показывает, что суждения (и их свойства, подобные необходимости и т. д.) не являются субъективными. Хотя эти и им подобные характеристики, строго говоря, и не необходимы, они тем не менее могут быть практически полезными. Если они даются, то должны пониматься не как составные части системы, а просто как заметки на полях с целью дать читателю полезное указание или удобные образные ассоциации, которые сделают для него изучение употребления этих выражений более легким, чем сделала бы это голая система правил. Такая характеристика аналогична внесистемному объяснению, которое физик иногда дает новичку. Он может, например, посоветовать ему представить себе атомы газа в виде маленьких шариков, снующих туда и сюда с большой скоростью, или представить себе электромагнитное поле и его осцилляции как квазиупругие напряжения и колебания в эфире. В действительности же все то, что можно с точностью сказать об атомах или о поле, в неявном виде содержится в физических законах соответствующих теорий[5].

Система свойств вещей. Вещный язык содержит слова вроде «красный», «твердый», «камень», «дом» и т. д., которые употребляются для описания того, какими бывают вещи.. Но мы можем ввести новые переменные, скажем «f», «g» и т. д., вместо которых эти слова могут быть подставлены, и, кроме того, общий термин «свойство». Формулируются новые правила, которые допускают предложения, подобные «Красное есть свойство», «Красное есть цвет», «Эти два куска бумаги имеют по крайней мере один общий цвет» (то есть «Существует f такое, что f есть цвет, и...»). Последнее предложение является внутренним утверждением. Оно имеет эмпирическую, фактическую природу. Однако внешнее утверждение, философское утверждение реальности свойств — частный случай тезиса о реальности универсалий — лишено познавательного содержания.

Психоаналитическая философия.

З. Фрейд. Введение в психоанализ.

О МИРОВОЗЗРЕНИИ

Уважаемые дамы и господа! Во время нашей последней встречи мы занимались мелкими повседневными вопросами, как бы приводя в порядок все наше скромное хозяйство.

Предпримем же теперь отважную попытку и рискнем ответить на вопрос, который неоднократно ставился с другой стороны, - ведет ли психоанализ к какому-то определенному мировоззрению и если ведет, то к какому.

Боюсь, что мировоззрение (Weltanschauung) - специфически немецкое понятие,

перевод которого на иностранные языки может быть затруднен. Если я и попытаюсь дать ему определение, оно, вероятно, покажется вам неуклюжим. Итак, я полагаю, что мировоззрение - это интеллектуальная конструкция, которая единообразно решает все проблемы нашего бытия, исходя из некоего высшего предположения, в

которой в соответствии с этим ни один вопрос не остается открытым, а все, что

вызывает наш интерес, занимает свое определенное место. Легко понять, что

обладание таким мировоззрением принадлежит к идеальным желаниям людей. Полагаясь на него, можно надежно чувствовать себя в жизни, знать, к чему следует стремиться, как наиболее целесообразно распорядиться своими аффектами и интересами.

Если это является сутью мировоззрения, то ответ в отношении психоанализа ясен. Как специальная наука, как отрасль психологии - глубинной психологии, или психологии бессознательного - он совершенно не способен выработать собственное мировоззрение, он должен заимствовать его у науки. Но научное мировоззрение уже мало попадает под наше определение. Единообразие объяснения мира, правда, предполагается и им, но только как программа, выполнение которой отодвигается в будущее. В остальном же оно характеризуется негативными свойствами, ограниченностью познаваемого на данный момент и резким неприятием определенных, чуждых ему элементов. Оно утверждает, что нет никаких других источников познания мира, кроме интеллектуальной обработки тщательно проверенных наблюдений, т. е. того, что называется исследованием, и не существует никаких знаний, являющихся результатом откровения, интуиции или предвидения. Кажется, эта точка зрения была почти общепризнанной в предыдущие столетия. За нашим столетием оставалось право высокомерно возразить, что подобное мировоззрение столь же бедно, сколь и неутешительно, что оно не учитывает притязаний человеческого духа и потребностей человеческой души.

Это возражение можно опровергнуть без особых усилий. Оно совершенно беспочвенно, поскольку дух и душа суть такие же объекты научного исследования, как и какие-либо не присущие человеку вещи. Психоанализ имеет особое право сказать здесь слово в защиту научного мировоззрения, потому что его нельзя упрекнуть в том, что он пренебрегает душевным в картине мира. Его вклад в науку как раз и

состоит в распространении исследования на область души. Во всяком случае, без

такой психологии наука была бы весьма и весьма неполной. Но если включить в

науку изучение интеллектуальных функций человека (и животных), то обнаружится,

что общая установка науки останется прежней, не появится никаких новых

источников знания или методов исследования. Таковыми были бы интуиция и

предвидение, если бы они существовали, но их можно просто считать иллюзиями,

исполнением желаний. Легко заметить также, что вышеуказанные требования к

мировоззрению обоснованы лишь аффективно. Наука, признавая, что душевная жизнь

человека выдвигает такие требования, готова проверять их источники, однако у нее

нет ни малейшего основания считать их оправданными. Напротив, она видит себя

призванной тщательно отделять от знания все, что является иллюзией, результатом

такого аффективного требования.

Это ни в коем случае не означает, что эти желания следует с презрением

отбрасывать в сторону или недооценивать их значимость для жизни человека.

Следует проследить, как воплотились они в произведениях искусства, в религиозных

и философских системах, однако нельзя не заметить, что было бы неправомерно и в

высшей степени нецелесообразно допустить перенос этих притязаний в область

познания. Потому что это может привести к психозам, будь то индивидуальные или

массовые психозы, лишая ценной энергии те стремления, которые направлены к

действительности, чтобы удовлетворить в ней, насколько это возможно, желания и

потребности.

С точки зрения науки здесь необходимо начать критику и приступить к отпору.

Недопустимо говорить, что наука является одной областью деятельности

человеческого духа, а религия и философия - другими, по крайней мере,

равноценными ей областями, и что наука не может ничего сказать в этих двух

областях от себя; они все имеют равные притязания на истину, и каждый человек

свободен выбрать, откуда ему черпать свои убеждения и во что верить. Такое

воззрение считается особенно благородным, терпимым, всеобъемлющим и свободным от

мелочных предрассудков. К сожалению, оно неустойчиво, оно имеет частично все

недостатки абсолютно ненаучного мировоззрения и практически равнозначно ему.

Получается так, что истина не может быть терпимой, она не допускает никаких

компромиссов и ограничений, что исследование рассматривает все области

человеческой деятельности как свою вотчину и должно быть неумолимо критичным,

если другая сила хочет завладеть ее частью для себя.

Из трех сил, которые могут поспорить с наукой, только религия является серьезным

врагом. Искусство почти всегда безобидно и благотворно, оно и не хочет быть

ничем иным, кроме иллюзии. Если не считать тех немногих лиц, которые, как

говорится, одержимы искусством, оно не решается ни на какие вторжения в область

реального. Философия не противоположна науке, она сама во многом аналогична

науке, работает частично при помощи тех же методов, но отдаляется от нее,

придерживаясь иллюзии, что она может дать безупречную и связную картину мира,

которая, однако, распадается с каждым новым успехом нашего знания. Методически

она заблуждается в том, что переоценивает познавательное значение наших

логических операций, признавая и другие источники знания, такие как интуиция. И

достаточно часто считают, что насмешка поэта (Г. Гейне), когда он говорит о

философе:

Он старым шлафроком и прочим тряпьем

Прорехи заштопает у мирозданья, -

(Перевод Г. Сильман)

не лишена основания. Но философия не имеет никакого непосредственного влияния на

большие массы людей, она интересует лишь самую небольшую часть самого узкого

верхнего слоя интеллектуалов, оставаясь для всех прочих малодоступной. Напротив,

религия является невероятной силой, которая владеет самыми сильными эмоциями

человека. Как известно, когда-то она охватывала все духовное в человеческой

жизни, она занимала место науки, когда наука едва зарождалась, и создала

мировоззрение, отличавшееся беспримерной последовательностью и законченностью,

которое еще сегодня, хотя и пошатнувшееся, продолжает существовать.

Отдавая должное грандиозности религии, нужно помнить, что она стремится дать

людям. Она дает им объяснение происхождения и развития мира, она обеспечивает им

защиту и в конечном счете счастье среди всех превратностей жизни, и она

направляет их убеждения и действия предписаниями, которые представляет всем

своим авторитетом. Таким образом, она выполняет три функции. Во-первых, она

удовлетворяет человеческую любознательность, делает то же самое, что пытается

делать наука своими средствами, и соперничает здесь с ней. Второй своей функции

она, пожалуй, обязана большей частью своего влияния. Она умаляет страх людей

перед опасностями и превратностями жизни, вселяет уверенность в добром исходе,

утешает их в несчастье, и тут наука не может с ней соперничать. Правда, наука

учит, как можно избежать определенных опасностей, успешно побороть некоторые

страдания; было бы несправедливо оспаривать, что она сильная помощница людям, но

во многих случаях она вынуждена предоставлять человека его страданию и может

посоветовать ему лишь покорность. В своей третьей функции, давая предписания,

провозглашая запреты и ограничения, она в наибольшей степени отдаляется от

науки, поскольку наука довольствуется исследованиями и констатациями. Правда, из

ее приложений выводятся правила и советы для поведения в жизни. Иногда они те

же, что предлагает и религия, но только с другими обоснованиями.

Соединение этих трех функций религии не вполне очевидно. Что общего между

объяснением возникновения мира и строгим внушением определенных этических

предписаний? Обещания защиты и счастья более тесно связаны с этическими

требованиями. Они являются платой за выполнение этих заповедей; только тот, кто

им подчиняется, может рассчитывать на эти благодеяния, непослушных ждут

наказания. Впрочем, и в науке есть нечто похожее. Кто не обращает внимания на ее

предписания, полагает она, тот вредит себе.

Странное сочетание поучения, утешения и требования в религии можно понять только

в том случае, если подвергнуть ее генетическому анализу. Его можно начать с

самого яркого компонента этого ансамбля - с учения о возникновении мира, ибо

почему же именно космогония всегда была постоянной составной частью религиозной

системы? Учение таково: мир был создан существом, подобным человеку, но

превосходящим его во всех отношениях - власти, мудрости, силы страстей, т. е.

неким идеализированным сверхчеловеком. Животные как создатели мира указывают на

влияние тотемизма, которого мы позднее коснемся хотя бы одним замечанием.

Интересно, что этот создатель мира всегда только один, даже там, где верят во

многих богов. Точно так же обычно это мужчина, хотя нет недостатка и в указаниях

на женские божества, и в некоторых мифологиях сотворение мира начинается как раз

с того, что бог-мужчина устраняет женское божество, которое низводится до

чудовища. Здесь немало интереснейших частных проблем, но мы должны спешить.

Дальнейший путь легко определяется тем, что этот бог-творец прямо называется

отцом. Психоанализ заключает, что это действительно отец, такой грандиозный,

каким он когда-то казался маленькому ребенку. Религиозный человек представляет

себе сотворение мира так же, как свое собственное возникновение.

Далее легко понять, как утешительные заверения и строгие требования сочетаются с

космогонией. Потому что то же самое лицо, которому ребенок обязан своим

существованием, - отец (хотя правильнее - состоящая из отца и матери

родительская инстанция) оберегал и охранял слабого, беспомощного ребенка,

предоставленного всем подстерегавшим его опасностям внешнего мира; под его

защитой он чувствовал себя уверенно. И хотя, став взрослым, человек почувствовал

в себе гораздо больше сил, его осознание опасностей жизни тоже возросло, и он по

праву заключает, что в основе своей остался таким же беспомощным и беззащитным,

как в детстве, что по отношению к миру он все еще ребенок. Так что он и теперь

не хочет отказываться от защиты, которой пользовался в детстве. Но он давно уже

понял, что в своей власти его отец является весьма ограниченным существом,

обладающим далеко не всеми преимуществами. Поэтому он обращается к образу

воспоминания об отце, которого так переоценивал в детстве, возвышая его до

божества и включая в настоящее и в реальность. Аффективная сила этого

образа-воспоминания и дальнейшая потребность в защите несут в себе его веру в

бога.

И третий основной пункт религиозной программы, этическое требование, без труда

вписывается в эту детскую ситуацию. Напомню вам здесь знаменитое изречение

Канта, который соединяет усыпанное звездами небо и нравственный закон в нас. Как

бы чуждо ни звучало это сопоставление, - ибо что может быть общего между

небесными телами и вопросом, любит ли одно дитя человеческое другое или убивает?

- оно все-таки отражает большую психологическую истину. Тот же отец

(родительская инстанция), который дал ребенку жизнь и оберегал его от ее

опасностей, учил его, что можно делать, а от чего он должен отказываться,

указывал ему на необходимость определенных ограничений своих влечений, заставил

узнать, каких отношений к родителям, к братьям и сестрам от него ждут, если он

хочет стать терпимым и желанным членом семейного круга, а позднее и более

широких союзов. С помощью системы поощрений любовью и наказаний у ребенка

воспитывается знание его социальных обязанностей, его учат тому, что его

безопасность в жизни зависит от того, что родители, а затем и другие любят его и

могут верить в его любовь к ним. Все эти отношения человек переносит

неизмененными в религию. Запреты и требования родителей продолжают жить в нем

как моральная совесть; с помощью той же системы поощрений и наказаний бог

управляет человеческим миром; от выполнения этических требований зависит, в

какой мере защита и счастье достаются индивидууму; на любви к богу и на сознании

быть любимым зиждется уверенность, которая служит оружием против опасностей как

внешнего мира, так и человеческого окружения. Наконец, в молитве верующие

оказывают прямое влияние на божественную волю, приобщаясь тем самым к

божественному всемогуществу.

Я знаю, что, пока вы меня слушали, у вас возникли многочисленные вопросы, на

которые вы хотели бы получить ответ. Здесь и сегодня я не могу этого сделать, но

уверен, что ни одно из этих детальных исследований не поколебало бы нашего

положения о том, что религиозное мировоззрение детерминировано ситуацией нашего

детства. Тем более примечательно то, что, несмотря на свой инфантильный

характер, оно все-таки имеет предшественника. Без сомнения, было время без

религии, без богов. Оно называется анимизмом. Мир и тогда был полон

человекоподобными духовными существами (мы называем их демонами), все объекты

внешнего мира населялись ими или, может быть, были идентичны им, но не было

никакой сверхвласти, создавшей их всех и продолжавшей ими править, к которой

можно было бы обратиться за защитой и помощью. Демоны анимизма были в

большинстве своем враждебно настроены к человеку, но кажется, что тогда человек

больше доверял себе, чем позднее. Он, конечно, постоянно страдал от сильнейшего

страха перед этими злыми духами, но он защищался от них определенными

действиями, которым приписывал способность изгонять их. И в других случаях он не

был бессильным. Если он хотел дождя, то не молился богу погоды, а производил

магическое действие, от которого ожидал прямого воздействия на природу, сам

создавал что-то похожее на дождь. В борьбе с силами окружающего мира его первым

оружием была магия, первая предшественница нашей нынешней техники. Мы

предполагаем, что вера в магию берет начало в переоценке собственных

интеллектуальных операций, в вере во "всемогущество мысли", которое мы, между

прочим, вновь находим у наших невротиков, страдающих навязчивыми состояниями. Мы

можем себе представить, что люди того времени особенно гордились своими

языковыми достижениями, с которыми должно было быть сопряжено большое облегчение

мышления. Они наделяли слово волшебной силой. Эта черта была позднее

заимствована религией. "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет". Впрочем, факт

магических действий показывает, что анимистический человек не просто полагался

на силу своих желаний. Он ожидал успеха от выполнения акта, которому природа

должна была подражать. Если он хотел дождя, то сам лил воду; если хотел побудить

землю к плодородию, то представлял на поле сцену полового сношения.

Вы знаете, с каким трудом исчезает то, что получило некогда психическое

выражение. Поэтому вы не удивитесь, услышав, что многие проявления анимизма

сохранились до сегодняшнего дня в большинстве своем как так называемые суеверия

наряду с религией и за ней. Более того, вы вряд ли сможете отказать в правоте

суждению, что наша философия сохранила существенные черты анимистического образа

мышления, переоценку волшебной силы слова, веру в то, что реальные процессы в

мире идут путями, которые им хочет указать наше мышление. Это, правда, скорее

анимизм без магических действий. С другой стороны, мы можем ожидать, что в ту

эпоху существовала уже какая-то этика, правила общения людей, но ничто не

говорит за то, что они были теснее связаны с анимистической верой. Вероятно, они

были непосредственным выражением соотношения сил и практических потребностей.

Было бы весьма интересно узнать, что обусловило переход от анимизма к религии,

но вы можете себе представить, какая тьма и поныне окутывает эти древние времена

в истории развития человеческого духа. По-видимому, является фактом то, что

первой формой проявления религии был удивительный тотемизм, поклонение животным,

сопровождавшееся первыми этическими заповедями, табу. В свое время в книге Тотем

и табу (1912-1913) я выдвинул предположение, что это изменение является

следствием переворота и отношениях человеческой семьи. Главное достижение

религии по сравнению с анимизмом состоит в психическом преодолении страха перед

демонами. Однако в качестве пережитка доисторического времени злой дух сохранил

свое место и в системе религии.

Если это было предысторией религиозного мировоззрения, то теперь давайте

обратимся к тому, что произошло с тех пор и поныне происходит на наших глазах.

Научный образ мышления, окрепший в наблюдениях за природными процессами, начал с

течением времени рассматривать религию как дело человека, подвергая ее

критической проверке. Перед этим она не могла устоять. Сначала это были

сообщения о чудесах, которые вызывали удивление и недоверие, поскольку

противоречили всему, чему учило трезвое наблюдение, совершенно очевидно неся на

себе влияние деятельности человеческой фантазии. Затем должно было быть

отвергнуто ее учение, объяснявшее существующий мир, потому что оно

свидетельствовало о незнании, которое несло на себе печать древних времен и

которое научились преодолевать благодаря возросшему постижению законов природы.

То, что мир возник благодаря актам зачатия или сотворения, аналогично

возникновению отдельного человека, не казалось более самым близким к истине,

само собой разумеющимся предположением, с тех пор как для мышления стало

очевидным различие между живыми одушевленными существами и неживой природой, при

котором стало невозможно придерживаться первоначального анимизма. Нельзя не

заметить также влияния сравнительного изучения различных религиозных систем и их

взаимного исключения и нетерпимости друг к другу.

Закаленный этими предварительными упражнениями, научный образ мышления приобрел

наконец мужество решиться на проверку самых значительных и аффективно наиболее

ценных частей религиозного мировоззрения. Всегда было очевидно, но только

впоследствии решились высказать, что и религиозные постулаты, обещающие человеку

защиту и счастье, если только он выполняет определенные этические требования,

оказываются на поверку несостоятельными. Кажется, что на самом деле нет во

вселенной силы, которая с родительской заботливостью охраняет благополучие

отдельного человека, и во всем, что имеет к нему отношение, ведет к счастливому

концу. Скорее всего, нельзя объяснять судьбы людей из гипотезы царящей в мире

доброты или мировой справедливости, отчасти противоречащей ей. Землетрясения,

бури, пожары не делают различия между добрым и благочестивым, с одной стороны, и

злодеем или неверующим - с другой. Кроме того, там, где не имеется в виду

неживая природа и судьба отдельного человека зависит от его отношений с другими

людьми, не существует правила, согласно которому добродетель торжествует, а

порок наказывается, и слишком часто насильник, хитрец, не считающийся ни с чем

человек присваивает себе завидные блага мира, а благочестивый остается ни с чем.

Темные, бесчувственные и лишенные любви силы определяют человеческую судьбу;

система наград и наказаний, которая, согласно религии, господствует в мире, как

бы и не существует. Это, в свою очередь, дает повод отказаться от части

одушевленности, которая перешла в религию из анимизма.

Последний вклад в критику религиозного мировоззрения внес психоанализ, указав на

происхождение религии из детской беспомощности и выводя ее содержание из

оставшихся в зрелой жизни желаний и потребностей детства. Это отнюдь не означало

опровержения религии, а было необходимым завершением ее познания и, по крайней

мере, в одном пункте противоречило ей, поскольку она сама приписывает себе

божественное происхождение. Правда, в этом она не так уж неправа, если принять

наше толкование бога.

Обобщающее суждение науки о религиозном мировоззрении, таким образом, гласит:

пока отдельные религии спорят друг с другом, какая из них владеет истиной, мы

полагаем, что содержанием истины религии можно вообще пренебречь. Религия

является попыткой преодолеть чувственный мир, в который мы поставлены,

посредством мира желаний, который мы построили в себе вследствие биологической и

психологической необходимости. Но она не может этого достичь. Ее учения несут на

себе отпечаток тех времен, в которые они возникали, времен детского неведения

человечества. Ее утешения не заслуживают доверия. Опыт учит нас: мир не детская

комната. Этические требования, которым религия хочет придать силу, требуют

совсем другого обоснования, потому что они неотделимы от человеческого общества,

и опасно связывать следование им с религиозной набожностью. Если попытаться

включить религию в процесс развития человечества, то она окажется не вечным

достоянием, а аналогией неврозу, который каждый культурный человек должен был

преодолеть на своем пути от детства к зрелости.

Вы, конечно, вольны критиковать это мое изложение; я при этом сам пойду вам

навстречу. То, что я сказал о постепенном распаде религиозного мировоззрения,

было, разумеется, из-за своей краткости неполно, последовательность отдельных

процессов была дана не совсем правильно, взаимодействие отдельных сил при

пробуждении научного образа мышления не было прослежено. Я также оставил без

внимания те изменения, которые произошли в самом религиозном мировоззрении за

время его неоспоримого господства и затем под влиянием пробуждающейся критики.

Наконец, строго говоря, я ограничил свое обсуждение лишь одной религией,

религией западных народов. Я создал, так сказать, фантом с целью ускоренной и

наиболее впечатляющей демонстрации. Оставим в стороне вопрос о том, достаточно

ли вообще было моих знаний для того, чтобы сделать это лучше и полнее. Я знаю,

все, что я вам сказал, вы можете найти в других источниках в лучшем изложении, и

ничто из этого не ново. Позвольте же мне высказать убеждение, что самая

тщательная обработка материала по проблемам религии не поколебала бы наш

результат.

Вы знаете, что борьба научного образа мышления против религиозного мировоззрения

не закончилась, она продолжается на наших глазах и в настоящее время. Как бы

мало психоанализ ни пользовался полемическим оружием в других вопросах, мы не

хотим отказываться занять в этом споре определенную позицию. При этом, быть

может, мы добьемся дальнейшего разъяснения нашей позиции по отношению к

мировоззрениям. Вы увидите, как легко можно опровергнуть некоторые из

аргументов, приводимых сторонниками религии; другие же могут оставаться

неопровергнутыми.

Первое возражение, которое доводится слышать, гласит: со стороны науки просто

самонадеянно делать религию предметом своего изучения, потому что она является

чем-то суверенным, лежащим за пределами человеческого разума, к чему нельзя

приближаться с умничающей критикой. Другими словами, наука не компетентна судить

о религии. Обычно она приемлема и ценна, коль скоро ограничивается своей

областью, но религия не ее область, там ей нечего искать. Если не остановиться

перед этим резким отпором, а спросить далее, на чем основывается это притязание

на исключительное положение среди всех дел человеческих, то получишь ответ, если

вообще будешь удостоен ответа, что религию нельзя мерить человеческими мерками,

потому что она божественного происхождения, дается нам через откровение духа,

который человеческий дух не в силах понять. Кажется, нет ничего легче, как

опровергнуть этот аргумент, это ведь очевидное petitio principii, begging the

question,<<Предвосхищение основания, логическая ошибка в доказательстве, когда

вывод делается из положения, которое само еще должно быть доказано (лат.,

англ.). - Прим. пер.>> в немецком языке я не знаю никакого подходящего этому

выражения. Ведь ставится под сомнение существование божественного духа и его

откровения, и это, конечно, не ответ, когда говорят, что об этом нельзя

спрашивать, поскольку нельзя ставить под сомнение божество. Здесь то же, что

порой происходит при аналитической работе. Когда обычно разумный пациент

отметает какое-то предположение с особенно глупым объяснением, эта логическая

слабость свидетельствует о существовании особенно сильного мотива для

противоречия, который может быть только аффективного характера, связанностью

чувствами.

Можно получить и другой ответ, в котором открыто признается такой мотив:

религию-де нельзя подвергать критической проверке, потому что она есть самое

значительное, самое ценное и самое возвышенное, что произвел человеческий дух,

потому что она дает выражение самым глубоким чувствам, потому что она делает мир

сносным, а жизнь достойной человека. На это надо отвечать, не оспаривая оценку

религии, а направляя внимание на другое обстоятельство. Подчеркивают, что речь

идет не о вторжении научного образа мышления в область религии, а, наоборот, о

вторжении религии в сферу научного мышления. Каковы бы ни были ценность и

значение религии, она не имеет права каким бы то ни было образом ограничивать

мышление, а также права исключать себя из сферы приложения мышления.

Научное мышление в своей сущности не отличается от обычной мыслительной

деятельности, которой все мы, верующие и неверующие, пользуемся для решения

наших жизненных вопросов. Только в некоторых чертах оно организуется особо, оно

интересуется также вещами, не имеющими непосредственно ощутимой пользы, всячески

старается отстраниться от индивидуальных факторов и аффективных влияний, более

строго проверяет надежность чувственных восприятий, основывая на них свои

выводы, создает новые взгляды, которых нельзя достичь обыденными средствами, и

выделяет условия этих новых знаний в намеренно варьируемых опытах. Его

стремление - достичь согласованности с реальностью, т. е. с тем, что существует

вне нас, независимо от нас и, как нас учит опыт, является решающим для

исполнения или неисполнения наших желаний. Эту согласованность с реальным

внешним миром мы называем истиной. Она остается целью научной работы, даже если

мы упускаем ее практическую значимость. Итак, когда религия утверждает, что она

может заменить науку, что она тоже истинна, потому что действует благотворно и

возвышающе, то в действительности это вторжение, которому надо дать отпор из

самых общих соображений. Это серьезное и несправедливое требование к человеку,

научившемуся вести свои обычные дела по правилам опыта и с учетом реальности,

которое заключается в том, что заботу именно о самых интимных своих интересах он

должен передать инстанции, пользующейся как своей привилегией освобождением от

предписаний рационального мышления. Что же касается защиты, которую религия

обещает своим верующим, то я думаю, что никто из нас не хотел бы сесть в

автомобиль, водитель которого заявляет, что он уверенно поедет по правилам

уличного движения, руководствуясь лишь полетом своей фантазии.

Запрет на мышление, к которому прибегает религия в целях своего самосохранения,

отнюдь не безопасен ни для отдельного человека, ни для человеческого общества.

Аналитический опыт научил нас, что такой запрет, даже если он первоначально и

ограничивался определенной областью, имеет склонность распространяться,

становясь причиной тяжелых задержек (Hemmungen) в поведении личности. Это

действие можно наблюдать и на примере женщин как следствие запрета заниматься

хотя бы в помыслах своей сексуальностью. О вреде религиозных задержек [развития]

мышления свидетельствуют жизнеописания почти всех выдающихся людей прошлых

времен. С другой стороны, интеллект - или назовем его привычным нам именем разум

- относится к силам, от которых скорее всего можно ожидать объединяющего влияния

на людей, людей, которых так трудно соединить вместе и которыми поэтому почти

невозможно управлять. Представим себе, насколько невозможным было бы

человеческое общество, если бы каждый имел свою собственную таблицу умножения и

свою особую систему мер и весов. Нашей лучшей надеждой на будущее является то,

что интеллект - научный образ мышления, разум - со временем завоюет

неограниченную власть в человеческой душевной жизни. Сущность разума является

порукой тому, что тогда он обязательно отведет достойное место человеческим

чувствам и тому, что ими определяется. Но общая непреложность этого господства

разума окажется самой сильной объединяющей связью между людьми и проложит путь к

дальнейшим объединениям. То, что противоречит такому развитию, подобно запрету

на мышление со стороны религии, представляет собой опасность для будущего

человечества.

Теперь можно спросить, почему религия не прекратит этот бесперспективный для нее

спор, прямо заявив: "Действительно, я не могу дать вам того, что обычно

называется истиной. В этом вы должны следовать науке. Но то, что даю я,

несравненно прекраснее, утешительнее и возвышеннее, чем все, что вы можете

получить от науки. И поэтому я говорю вам: это истинно в другом, более высоком

смысле". Ответ находится легко.

Религия не может сделать такого признания, потому что тем самым она утратила бы

всякое влияние на толпу. Простой человек знает только одну истину, в простейшем

смысле слова. Что такое более высокая или высшая истина, он не может себе

представить. Истина кажется ему так же мало способной к градации, как и смерть,

и он не может совершить скачок от прекрасного к истинному. Возможно, так же как

и я, вы подумаете, что в этом он прав.

Итак, борьба не окончена. Сторонники религиозного мировоззрения действуют по

старому правилу: лучшая защита - нападение. Они спрашивают: что это за наука,

которая дерзает обесценить нашу религию, дарившую миллионам людей исцеление и

утешение в течение долгих тысячелетий? Чего она со своей стороны уже достигла?

Чего мы можем ждать от нее в дальнейшем? Дать утешение и возвышенные чувства -

на это она, по собственному признанию, не способна. Откажемся от этого, хотя это

и не легкий отказ. А как обстоит дело с ее доктринами? Может ли она нам сказать,

как произошел мир и какая судьба ему предстоит? Может ли она нарисовать нам хоть

какую-то связную картину мира, показать, куда отнести необъяснимые феномены

жизни, как могут духовные силы воздействовать на инертную материю? Если бы она

это могла, мы не могли бы отказать ей в нашем уважении. Но ничего из этого, ни

одной подобной проблемы она еще не решила. Она предоставляет нам обрывки

предполагаемых знаний, которые не может согласовать друг с другом, собирает

наблюдения за совпадениями в ходе событий, которые обозначает как "закон" и

подвергает своим рискованным толкованиям. А какую малую степень достоверности

имеют ее результаты! Все, чему она учит, преходяще; то, что сегодня считается

высшей мудростью, завтра отбрасывается и лишь в виде предположения заменяется

чем-то другим. Тогда последнее заблуждение объявляется истиной. И этой-то истине

мы должны принести в жертву высшее благо!

Уважаемые дамы и господа! Я думаю, поскольку вы сами придерживаетесь научного

мировоззрения, на которое нападают, то вы не слишком глубоко будете потрясены этой критикой. В кайзеровской Австрии были однажды сказаны слова, которые я хотел бы здесь напомнить. Старый господин крикнул однажды делегации неугодной ему партии: это уже не обычная оппозиция, это оппозиция бунтовщиков. Точно так же вы поймете, что упреки в адрес науки за то, что она еще не решила мировых

загадок, несправедливо и злобно раздуты, для этих великих достижений у нее до сих пор действительно было мало времени. Наука - очень молодая, поздно

развившаяся человеческая деятельность. Давайте задержимся и вспомним лишь

некоторые данные: прошло около 300 лет с тех пор, как Кеплер открыл законы

движения планет, жизненный путь Ньютона, который разложил свет на цвета и

выдвинул теорию силы притяжения, завершился в 1727 г., т. е. немногим более

двухсот лет тому назад, незадолго до Французской революции Лавуазье обнаружил

кислород. Жизнь человека очень коротка по сравнению с длительностью развития человечества, я сегодня очень старый человек, но все-таки уже жил на свете, когда Ч. Дарвин предложил общественности свой труд о возникновении видов. В этом же 1859 г. родился Пьер Кюри, открывший радий.

А если вы пойдете еще дальше назад, к возникновению точного естествознания у греков, к Архимеду, Аристарху Самосскому (около 250 г. до н. э.), предшественнику Коперника, или к самому началу астрономии у вавилонян, то вы

покроете этим лишь малую долю времени, которое антропология отводит для развития

человека от его обезьяноподобной первоначальной формы и которое, безусловно,

охватывает более чем одно стотысячелетие. Не забудем также, что последнее

столетие принесло с собой такое обилие новых открытий, такое ускорение научного

прогресса, что мы имеем все основания с уверенностью смотреть в будущее науки.