Позитивизм

О.КОНТ «ДУХ ПОЗИТИВНОЙ ФИЛОСОФИИ»

[ОПРЕДЕЛЕНИЕ «ПОЗИТИВНОГО»]

31. Рассматриваемое сначала в его более старом и более общем смысле слово «положительное» означает реальное в противоположность химерическому: в этом отношении оно вполне соответствует новому философскому мышлению, характеризуемому тем, что оно постоянно посвящает себя исследованиям, истинно доступным нашему уму, и неизменно исключает непроницаемые тайны, которыми он преимущественно занимался в период своего младенчества. Во втором смысле, чрезвычайно близком к предыдущему, но, однако, от него отличном, это основное выражение указывает контраст между полезным и негодным: в этом случае оно напоминает в философии о необходимом назначении всех наших здоровых умозрений – беспрерывно улучшать условия нашего действительного индивидуального или коллективного существования вместо напрасного удовлетворения бесплодного любопытства. В своём третьем обычном значении это удачное выражение часто употребляется для определения противоположности между достоверным и сомнительным: оно указывает, таким образом, характерную способность этой философии самопроизвольно создавать между индивидуумом и духовной общностью целого рода логическую гармонию взамен тех бесконечных сомнений и нескончаемых споров, которые должен был порождать прежний образ мышления. Четвёртое обыкновенное значение, очень часто смешиваемое с предыдущим, состоит в противопоставлении точного смутному. Этот смысл напоминает постоянную тенденцию истинного философского мышления добиваться всюду степени точности, совместимой с природой явлений и соответствующей нашим истинным потребностям; между тем как старый философский метод неизбежно приводит к сбивчивым мнениям, признавая необходимую дисциплину только в силу постоянного давления, производимого на него противоестественным авторитетом.

32. Наконец, нужно отметить особое пятое применение, менее употребительное, чем другие, хотя бы столь же всеобщее – когда слово «положительное» употребляется, как противоположное отрицательному.

В этом случае оно указывает одно из наиболее важных свойств истинной новой философии, представляя её как назначенную по своей природе преимущественно не разрушать, но организовывать. Четыре общие характерные черты, которые мы только что отметили, отличают её одновременно от всех возможных форм, как теологических, так и метафизических, свойственных первоначальной философии. Последнее же значение, указывая, сверх того, постоянную тенденцию нового философского мышления, представляет теперь особенную важность для непосредственного определения одного из его главных отличий уже не от теологической философии, которая была долгое время органической, но от метафизического духа в собственном смысле, который всегда мог быть только критическим.

КУРС ПОЗИТИВНОЙ ФИЛОСОФИИ

[ЗАКОН ТРЁХ СТАДИЙ И СУЩНОСТЬ ПОЗИТИВНОЙ ФИЛОСОФИИ]

Чтобы надлежащим образом объяснить истинную природу и особый характер позитивной философии, необходимо прежде всего бросить общий взгляд на поступательный ход человеческого разума, рассматривая его во всей совокупности, ибо никакая идея не может быть хорошо понята без знакомства с её историей.

Изучая, таким образом, весь ход развития человеческого ума в различных областях его деятельности от его первоначального проявления до наших дней, я, как мне кажется, открыл великий основной закон, которому это развитие в силу неизменной необходимости подчинено и который может быть твёрдо установлен либо путём рациональных доказательств, доставляемых познанием нашего организма, либо исторических данных, извлекаемых при внимательном изучении прошлого. Этот закон заключается в том, что каждая из наших главных концепций, каждая отрасль наших знаний последовательно проходит три различных теоретических состояния: состояние теологическое или фиктивное; состояние метафизическое или отвлечённое; состояние научное или позитивное. Другими словами, человеческий разум в силу своей природы в каждом из своих исследований пользуется последовательно тремя методами мышления, характер которых существенно различен и даже прямо противоположен: сначала методом теологическим, затем метафизическим и, наконец, позитивным. Отсюда возникают три взаимно исключающих друг друга вида философии, или три общие системы воззрений на совокупность явлений; первая есть необходимый отправной пункт человеческого ума; третья – его определённое и окончательное состояние; вторая предназначена служить только переходной ступенью.

В теологическом состоянии человеческий ум, направляя свои исследования главным образом на внутреннюю природу вещей, на первые и конечные причины всех поражающих его явлений, стремясь, одним словом, к абсолютному знанию, рассматривает явления как продукты прямого и беспрерывного воздействия более или менее многочисленных сверхъестественных факторов, произвольное вмешательство которых объясняет все кажущиеся аномалии мира.

В метафизическом состоянии, которое в действительности не что иное, как общее видоизменение теологического состояния, сверхъестественные факторы заменены отвлечёнными силами, настоящими сущностями (олицетворёнными абстракциями), нераздельно связанными с различными предметами, которым приписывается способность самостоятельно порождать все наблюдаемые явления, а объяснение явлений сводится к определению соответствующей ему сущности.

Наконец, в позитивном состоянии человеческий разум, признав невозможность достигнуть абсолютных знаний, отказывается от исследования происхождения и назначения Вселенной и от познания внутренних причин явлений и всецело сосредоточивается, правильно комбинируя рассуждение и наблюдение, на изучении их действительных законов, т.е. неизменных отношений последовательности и подобия. Объяснение фактов, приведённое к его действительным пределам, является отныне только установлением связи между различными частными явлениями и некоторыми общими фактами, число которых уменьшается всё более и более по мере прогресса науки.

Теологическая система достигла наивысшей степени доступного ей совершенства, когда она поставила провиденциальное действие единого существа на место разнородных вмешательств многочисленных, независящих друг от друга божеств, существование которых первоначально предполагалось. Точно так же и крайний предел метафизической системы состоит в замене различных частных сущностей одной общей великой сущностью, природой, рассматриваемой как единственный источник всех явлений. Равным образом совершенство, к которому постоянно, хотя, весьма вероятно, безуспешно, стремится позитивная система, заключается в возможности представить все наблюдаемые явления как частные случаи одного общего факта, как, например, тяготение.

Здесь не место подробно доказывать этот основной закон развития человеческого разума и выводить наиболее важные его следствия. Мы рассмотрим его с надлежащей полнотой в той части нашего курса, которая посвящена изучению социальных явлений. Я говорю о нём теперь только для того, чтобы точно определить истинный характер позитивной философии, сопоставляя её с двумя другими философскими системами, которые до последнего времени господствовали последовательно над всей нашей умственной деятельностью. Но чтобы не оставлять совершенно без доказательства столь важный закон, который часто придётся применять в этом курсе, я ограничусь здесь беглым указанием на самые общие и очевидные соображения, доказывающие его справедливость.

Во-первых, достаточно, мне кажется, провозгласить такой закон, чтобы его справедливость была тотчас же проверена всеми, кто несколько глубже знаком с общей историей наук. В самом деле, нет ни одной науки, достигшей в настоящее время позитивного состояния, которую в прошлом нельзя было бы себе легко представить, состоящей преимущественно из метафизических отвлечений, а в более отдалённые эпохи даже и находящейся всецело под влиянием теологических понятий. В различных частях этого курса мы, к сожалению, не раз должны будем признать, что даже наиболее совершенные науки сохраняют ещё теперь некоторые весьма заметные следы этих двух первоначальных состояний.

Это общее изменение человеческого разума может быть теперь легко установлено весьма осязательным, хотя и косвенным, путём, а именно рассматривая развитие индивидуального ума. Так как в развитии отдельной личности и целого вида отправной пункт необходимо должен быть один и тот же, то главные фазы первого должны представлять основные эпохи второго. И не вспомнит ли каждый из нас, оглянувшись на своё собственное прошлое, что он по отношению к своим важнейшим понятиям был теологом в детстве, метафизиком в юности и физиком в зрелом возрасте? Такая поверка доступна теперь всем людям, стоящим на уровне своего века.

Ни кроме общего или индивидуального прямого наблюдения, доказывающего справедливость этого закона, я должен в этом кратком обзоре особенно указать ещё на теоретические соображения, заставляющие чувствовать его необходимость.

Наиболее важное из этих соображений, почёрпнутое в самой природе предмета, заключается в том, что во всякую эпоху необходимо иметь какую-нибудь теорию, которая связывала бы отдельные факты; создавать же теории на основании наблюдений было, очевидно, невозможно для человеческого разума в его первоначальном состоянии.

Все здравомыслящие люди повторяют со времени Бэкона, что только те знания истинны, которые опираются на наблюдения. Это основное положение, очевидно, бесспорно, если его применять, как это и следует делать, к зрелому состоянию нашего ума. Но относительно образования наших знаний не менее очевидно, что человеческий разум первоначально не мог и не должен был мыслить таким образом. Ибо если, с одной стороны, всякая позитивная теория необходимо должна быть основана на наблюдениях, то, с другой – для того, чтобы заниматься наблюдением, наш ум нуждается уже в какой-нибудь теории. Если бы, созерцая явления, мы не связывали их с какими-нибудь принципами, то для нас было бы совершенно невозможно не только сочетать эти разрозненные наблюдения и, следовательно, извлекать из них какую-либо пользу, но даже и запоминать их; и чаще всего факты оставались бы незамеченными нами.

Таким образом, под давлением, с одной стороны, необходимости делать наблюдения для образования истинных теорий, а с другой – не менее повелительной необходимости создавать себе какие-нибудь теории для того, чтобы иметь возможность заниматься последовательным наблюдением, человеческий разум должен был оказаться с момента своего рождения в заколдованном кругу, из которого он никогда не выбрался бы, если бы ему, к счастью, не открылся единственный выход благодаря самопроизвольному развитию теологических понятий, объединивших его усилия и давших ему пищу его деятельности. Таково независимо от связанных с ним важных социальных соображений, которых я теперь не могу касаться, основное положение, доказывающее логическую необходимость чисто теологического характера первоначальной философии.

Эта необходимость становится ещё более осязательной, если обратить внимание на полное соответствие теологической философии с самой природой тех исследований, на которых человеческий разум в младенчестве преимущественно сосредотачивает свою деятельность.

Все эти соображения, таким образом, показывают, что, хотя позитивная философия действительно представляет собой окончательное состояние человеческого ума, к которому он неизменно всё сильнее и сильнее стремился, она тем не менее необходимо должна быть вначале, и притом в течение длинного ряда веков, пользоваться то как предварительным методом, то как предварительной теорией теологической философией, отличительной чертой которой является её самопроизвольность, в силу которой она сначала была единственно возможной и также единственно способной достаточно заинтересовать наш рождающийся ум. Теперь очень легко понять, что для перехода от этой предварительной философии к окончательной человеческий разум, естественно, должен был усвоить в качестве посредствующей философии метафизические методы и доктрины. Это последнее соображение необходимо для пополнения общего обзора указанного мной великого закона.

Нетрудно на самом деле понять, что наш ум, вынужденный двигаться с почти незаметной постепенностью, не мог перейти вдруг и непосредственно от теологической философии к позитивной. Теология и физика так грубо несовместимы, их понятия настолько противоречат друг другу, что, прежде чем отказаться от них, чтобы пользоваться исключительно другими, человеческий ум должен был прибегать к посредствующим концепциям, имеющим смешанный характер и способным в силу этого содействовать постепенному переходу. Таково естественное назначение метафизических понятий: они не приносят никакой иной действительной пользы. Заменяя при изучении явлений сверхъестественное направляющее действие соответственной и нераздельной сущностью, рассматриваемой сначала только как эманация первой, человек мало-помалу научился обращать внимание на самые факты, понятия же о метафизических причинах постепенно утончались до тех пор, пока не превратились у всех здравомыслящих людей просто в отвлечённые наименования явлений. Невозможно представить себе, каким иным путём наш ум мог бы перейти от явно сверхъестественных к чисто естественным соображениям, от теологического к позитивному образу мышления.

Установив, таким образом, поскольку я мог это сделать, не вдаваясь в неуместные здесь подробные рассуждения, общий закон развития человеческого разума, как я его понимаю, нам легко будет сейчас же точно определить истинную природу позитивной философии, что составляет главную задачу настоящей лекции.

Из предшествовавшего мы видим, что основной характер позитивной философии выражается в признании всех явлений подчинёнными неизменным естественным законам, открытие и сведение числа которых до минимума и составляет цель всех наших усилий, причём мы считаем, безусловно, недоступным и бессмысленным искание так называемых причин как первичных, так и конечных. Бесполезно долго распространяться о принципе, который теперь хорошо известен всякому, кто сколько-нибудь глубже изучал науки наблюдения. Действительно, всякий знает, что в наших позитивных объяснениях, даже наиболее совершенных, мы не стремимся указывать причины, производящие явления, так как таким образом мы только отдаляли бы затруднения; но мы ограничиваемся тем, что точно анализируем условия, в которых явления происходят, и связываем их друг с другом естественными отношениями последовательности и подобия.

Однако, так как во избежание неясности идей уместно точно определить эпоху зарождения позитивизма, я укажу на эпоху сильного подъёма человеческого разума, вызванного два года тому назад соединённым влиянием правил Бэкона, идей Декарта и открытий Галилея, как на момент, когда дух позитивной философии стал проявляться как очевидное противоположение теологическим и метафизическим воззрениям. Именно тогда позитивные понятия окончательно освободились от примеси суеверия и схоластики, которая более или менее искажала истинный характер всех предыдущих работ.

Начиная с этой памятной эпохи, поступательное движение позитивной философии и падение философии теологической и метафизической определилось чрезвычайно ясно. Это положение вещей стало, наконец, столь очевидным, что теперь каждый понимающий дух времени наблюдатель должен признать, что человеческий ум предназначен для позитивных исследований и что он отныне бесповоротно отказался от тех бессмысленных учений и предварительных методов, которые могли бы удовлетворять на первой ступени его развития. Таким образом, этот основной переворот должен необходимо совершиться во всём своём объёме. И если позитивному ещё остаётся сделать какое-либо крупное завоевание, если не все области умственной деятельности им захвачены, то можно быть уверенным, что и там преобразование совершится, как оно совершилось во всех других областях. Ибо было очевидным противоречием предположить, что человеческий разум, столь расположенный к единству метода, сохранит всегда для одного рода явлений свой первоначальный способ рассуждения, когда во всём остальном он принял новое философское направление прямо противоположного характера.

Таким образом, всё сводится к простому вопросу: обнимает ли теперь позитивная философия, постепенно получившая за последние два века столь широкое распространение, все виды явлений? На это, бесспорно, приходится ответить отрицательно. Поэтому, чтобы сообщить позитивной философии характер всеобщности, необходимой для её окончательного построения, предстоит ещё выполнить большую научную работу.

В самом деле, в только что названных главных категориях естественных явлений – астрономических, физических, химических и физиологических замечается существенный пробел, а именно отсутствуют социальные явления, которые, хотя и входят неявно в группу физиологических явлений, заслуживают – как по своей важности, так и вследствие особенных трудностей их изучения – выделения в особую категорию. Эта последняя группа понятий, относящаяся к наиболее частным, наиболее сложным и наиболее зависящим от других явлениям, должна была в силу одного этого обстоятельства совершенствоваться медленнее всех остальных, даже если бы не было тех особых неблагоприятных условий, которые мы рассмотрим позднее. Как бы то ни было, очевидно, что социальные явления ещё не вошли в сферу позитивной философии. Теологические и метафизические методы, которыми при изучении других видов явлений никто теперь не пользуется ни как средством исследования, ни даже как приёмом аргументации, до сих пор, напротив, исключительно употребляются в том и другом отношении при изучении социальных явлений, хотя недостаточность этих методов вполне сознаётся всеми здравомыслящими людьми, утомленными бесконечной и пустой тяжбой между божественным правом и главенством народа.

Итак, вот крупный, но, очевидно, единственный пробел, который надо заполнить, чтобы завершить построение позитивной философии. Теперь, когда человеческий разум создал небесную физику и физику земную, механическую и химическую, а также и физику органическую, растительную и животную, ему остаётся для завершения системы наук наблюдения основать социальную физику. Такова ныне самая большая и самая настоятельная во многих существенных отношениях потребность нашего ума и такова, осмеливаюсь это сказать, главная и специальная цель этого курса.

ПРАГМАТИЗМ

У.ДЖЕМС

ЧТО ТАКОЕ ПРАГМАТИЗМ?

Прагматический метод - это прежде всего метод улаживания философских споров, которые без него могли бы тянуться без конца. Представляет ли собой мир единое или многое? - царит ли в нем свобода или необходимость? - лежит ли в основе его материальный принцип или духовный? Все это одинаково правомерные точки зрения на мир, - и споры о них бесконечны. Прагматический метод в подобных случаях пытается истолковать каждое мнение, указывая на его практические следствия. Какая получится для кого-нибудь практическая разница, если принять за истинное именно это мнение, а не другое? Если мы не в состоянии найти никакой практической разницы, то оба противоположных мнения означают по существу одно и то же, и всякий дальнейший спор здесь бесполезен. Серьезный спор возникает только в том случае, когда мы можем указать на какую-нибудь практическую разницу, вытекающую из допущения, что права какая-нибудь одна из сторон.

Взгляд, брошенный на историю этого учения, выяснит нам еще лучше, что такое прагматизм. Название это произведено от того самого греческого слова "прагма" (значит "действие"), от которого происходят наши слова "практика" и "практический". Впервые оно было введено в философию Чарльзом Пирсом (Peirce) в 1878 г. В статье под заглавием "How to Make Our Ideas Clear" ("Как сделать наши идеи ясными") ...Пирс указывал сперва, что наши убеждения (beliefs) суть фактически правила для действия; затем он говорит, что для того, чтоб выяснить смысл какого-нибудь утверждения, мы

должны лишь определить тот способ действия (conduct), которое оно способно

вызвать: в этом способе действия и заключается для нас все значение

данного утверждения. В основе всех находимых нами между нашими мыслями

(утверждениями) различий - даже самого тонкого и субтильного свойства -

лежит следующий конкретный факт: ни одно из них не настолько тонко, чтобы

выражаться как-нибудь иначе, чем в виде некоторой возможной разницы в

области практики. Поэтому, чтобы добиться полной ясности в наших мыслях о

каком-нибудь предмете, мы должны только рассмотреть, какие практические

следствия содержатся в этом предмете, т.е. каких мы можем ожидать от него

ощущений и к какого рода реакциям со своей стороны мы должны

подготовиться. Наше представление об этих следствиях - как ближайших, так

и отдаленных - и есть все то, что мы можем представить себе об этом

предмете, - поскольку вообще это представление имеет какое-нибудь

положительное значение.

В этом состоит принцип Пирса, принцип прагматизма. В течение двадцати лет

он оставался никем не замеченным, пока я в докладе, прочитанном перед

философским кружком профессора Гауисона в Калифорнийском университете, не

воспользовался им и не применил его специально к религии. К этому времени

(1898) почва была, по-видимому, подготовлена для восприятия нового учения.

Слово "прагматизм" начинает широко распространяться, и в настоящее время

оно пестрит на страницах философских журналов. Со всех сторон говорят о

прагматическом движении, говорят иногда почтительно, иногда

пренебрежительно, но редко с ясным пониманием сути дела. Ясно, что это

название отлично подошло к целому ряду философских направлений, которым до

сих пор не хватало общего имени, и что прагматизм пустил уже прочные

корни.

Чтобы понять все значение принципа Пирса, надо научиться применять .его в

конкретных случаях. Несколько лет тому назад я заметил, что Оствальд,

знаменитый лейпцигский химик, превосходно пользовался принципом

прагматизма в своих лекциях по натурфилософии, хотя он и не называл его

этим именем.

"Все виды реального, - писал он мне, - влияют на нашу практику, и это

влияние и есть их значение (meaning) для нас. На своих лекциях я

обыкновенно ставлю вопрос следующим образом: что изменилось бы в мире,

если бы из конкурирующих точек зрения была верна та или другая? Если я не

нахожу ничего, что могло бы измениться, то данная альтернатива не имеет

никакого смысла".

Иначе говоря, обе конкурирующие точки зрения означают практически одну и

ту же вещь, - и другого значения, кроме практического, для нас не

существует. В одном напечатанном докладе Оствальда мы находим пример,

хорошо поясняющий его мысль. Химики долгое время спорили о внутреннем

строении некоторых тел, называемых "таутомерными". Свойства их,

по-видимому, одинаково хорошо согласовались как с предположением, что

внутри них находится в колебательном движении неустойчивый атом водорода

так и с гипотезой, что они представляют собой неустойчивые смеси из двух

тел. Завязался ожесточенный, не приведший ни к чему определенному спор.

"Спор этот, - замечает Оствальд, - никогда бы и не начался, если бы

спорившие спросили себя, какая окажется на опыте разница, если допустить,

что верна та или иная точка зрения. Тогда бы ясно обнаружилось, что

никакой такой фактической разницы не может получиться, и оказалось , бы,

что весь этот спор столь же нереальный и мнимый, как препирательство каких

- нибудь первобытных людей о том, благодаря кому подымается тесто,

благодаря ли эльфам или гномам".

Любопытно видеть, как теряют все свое значение многие философские споры,

раз только вы подвергнете их этому простому методу испытания и спросите о

вытекающих из них практических следствиях. Не может быть разницы в одном

каком-нибудь пункте, которая бы не составила разницы в каком-нибудь

другом, - не может быть разницы в абстрактной истине, которая бы не

выразилась в конкретных фактах и в вытекающем отсюда для кого-нибудь,

как-нибудь, где-нибудь и когда-нибудь способе действия. Вся задача

философии должна была бы состоять в том, чтобы указать, какая получается

для меня и для вас определенная разница в определенные моменты нашей

жизни, если бы была истинной та или иная формула мира.

В прагматическом методе нет ничего абсолютно нового. Сократ был

приверженцем его. Аристотель методически пользовался им. С помощью его

Локк, Беркли и Юм сделали многие ценные приобретения для истины. Шэдуорз

Ходжсон настойчиво повторял, что действительность есть лишь то, за что она

"признается". Но все эти предшественники прагматизма пользовались им лишь

случайно, урывками: это была как бы прелюдия. Только в наше время метод

прагматизма приобрел всеобщий характер, осознал лежащую на нем мировую

миссию и заявил о своих завоевательных планах. Я верю в эту миссию и эти

планы и надеюсь, что под конец воодушевлю вас своей верой.

Прагматизм представляет собой отлично знакомое философское направление

(attitude) - именно эмпирическое направление, - но он представляет его,

как мне кажется, в более радикальной форме и при том в форме, менее

доступной возражениям, чем те, в которых выступал до сих пор эмпиризм.

Прагматист решительно, раз навсегда, отворачивается от целой кучи

застарелых привычек, дорогих профессиональным философам. Он отворачивается

от абстракций и недоступных вещей, от словесных решений, от скверных

априорных аргументов, от твердых, неизменных принципов, от замкнутых

систем, от мнимых абсолютов и начал. Он обращается к конкретному, к

доступному, к фактам, к действию, к власти. Это означает искренний отказ

от рационалистического метода (temper) и признание господства метода

эмпирического. Это означает открытый воздух, все многообразие живой

природы, противопоставленные догматизму, искусственности, притязаниям на

законченную истину.

Прагматизм в то же время не выступает в пользу каких-нибудь

определенных специальных выводов. Он только метод. Но полное торжество

этого метода повлечет за собой колоссальную перемену в том, что я на

первой лекции назвал "темпераментом" философии. Сторонникам ультра -

рационалистического метода придется тогда плохо, как приходится плохо

царедворцам в республиках или священникам ультрамонтанам в протестантских

странах. Наука и метафизика сблизятся между собой и сумеют на деле

работать дружно, рука в руку.

Метафизика обыкновенно прибегала к довольно первобытному методу

исследования. Вы знаете, что люди всегда имели склонность к запрещенной

законом магии, и вы знаете также, какую роль в магии играли всегда слова.

Дух, гений, демон, вообще всякая чистая и нечистая сила, находятся в вашей

власти, если только вы знаете ее имя или связывающую ее формулу

заклинания. Соломон знал имена всех духов и благодаря этому держал их у

себя в полном подчинении. Словом, мир всегда представлялся первобытному

уму в виде своеобразной загадки, ключ к которой нужно искать в некотором

всеозаряющем, приносящем власть, имени или слове. Это слово дает принцип

мира, и владеть им значит, в некотором роде, владеть самим миром. "Бог",

"Материя", "Разум" "Абсолютное", "Энергия" - все это подобные решающие

загадку мира, имена. Раз вы их имеете, вы можете быть покойны. Вы

находитесь тогда у конца своего метефизического исследования.

Но если вы оперируете прагматическим методов, вы никогда не увидите в

подобном слове завершения своего исследования. Из каждого слова вы должны

извлечь его практическую наличную стоимость (practical cash-value), должны

заставить его работать в потоке вашего опыта. Оно рассматривается не

столько, как решение, сколько как программа для дальнейшей работы, в

частности, как указание на те методы, с помощью которых может быть

изменена данная нам действительность.

Таким образом, теории представляют собой не ответы на загадки, ответы, на

которых мы можем успокоишься: теории становятся орудиями. Мы не

успокаиваемся в сладкой бездеятельности на теориях, мы идем вперед и сверх

того при случае изменяем с их помощью природу. Прагматизм делает все

наши теории менее тугими (unstiffens), он придает им гибкость и каждую

усаживает за работу. По существу он не представляет ничего нового, и

поэтому гармонирует со многими старыми философскими направлениями.

Так, например, с номинализмом он сходится в том, что постоянно обращается

к частному, индивидуальному; вместе с утилитаризмом он подчеркивает

практический момент действительности; с позитивизмом он разделяет

презрение к словесным решениям, к бесполезным вопросам и метафизическим

абстракциям.

Все это, как вы видите, анти-интеллвктуалистические тенденции. Против

притязаний и метода рационализма прагматизм и выступает в полном

вооружении. Но он никогда не защищает - по крайней мере, в исходном своем

пункте - каких-нибудь определенных специальных теорий. Он не имеет никаких

догматов, не выставляет никаких особых учений; он имеет только свой метод.

Как хорошо выразился молодой итальянский прагматист Папини, он расположен

посреди наших теорий, подобно коридору в гостинице. Бесчисленное множество

номеров выходит на этот коридор. В одной комнате вы найдете человека,

пишущего атеистический трактат; в какой-нибудь другой человек молится на

коленях о подании веры и силы; в третьей - химик исследует свойство тел; в

четвертой - обдумывается какая-нибудь система идеалистической метафизики;

в пятой - доказывается невозможность метафизики. Но коридор принадлежит

всем; все должны пользоваться им, если желают иметь удобный путь, чтобы

выходить и заходить в свои комнаты.

Таким образом прагматический метод отнюдь не означает каких-нибудь

определенных результатов, - он представляет собой только известное

отношение к вещам, известную точку зрения (attitude of orientation). И

именно такую точку зрения, которая побуждает нас отвращать свой взор от

разных принципов, первых вешней, "категорий", мнимых необходимостей, и

заставляет нас смотреть по направлению к последним вещам, результатам,

плодам, фактам.

Сказанного довольно о прагматическом методе. Вы, может быть, найдете, что

я скорее расхваливал его вам, чем разъяснял, но вскоре я покажу применение

его на примере некоторых хорошо знакомых проблем, так что вы получите

достаточно полное представление о нем. Но надо заметить, что слово

прагматизм стали употреблять и в более широком смысле, имея в виду также

некоторую теорию истины. <...>

Одна из наиболее успешно разрабатываемых в наше время отраслей философии -

это так называемая индуктивная логика, т.е. изучение условий, при которых

развивались науки. С некоторого времени все пишущие по этому вопросу стали

обнаруживать замечательное единодушие в своем понимании того, что

представляют собой законы природы и элементарные феномены (elements of

fact), поскольку они выражаются в математических, физических и химических

формулах. Когда были найдены первые математические, логические и

физические единообразия - первые законы - то исследователи были так

поражены получившейся красотой, простотой и ясностью результатов, что

поверили, будто они раскрыли подлинные мысли Всемогущего. Оказалось, что

его дух также проявляет себя в грандиозных силлогизмах. Оказалось, что и

он мыслит в конических сечениях, квадратах, корнях и пропорциях. Он

занимается геометрией, подобно Эвклиду. Он сделал то, что планеты в своем

движении подчиняются кеплеровым законам; он сделал то, что скорость

падающих тел растет пропорционально времени; он сделал то, что лучи света

при преломлении подчиняются закону синусов; он создал классы, порядки,

семейства и роды животных и растений и установил между ними неизменные

различия. Он мыслил архетипы всех вещей и предначертал их изменения. И

когда мы теперь сызнова открываем какое-нибудь из этих удивительных его

предначертаний, мы улавливаем подлинные намерения его духа.

Но вместе с дальнейшим развитием науки стала укрепляться мысль, что

большинство - а, может быть, и все - наших законов природы имеют только

приблизительный характер. Кроме того, сами законы стали так многочисленны,

что их даже невозможно и сосчитать. Во всех областях науки имеются кроме

того многочисленные конкурирующие формулировки законов, и исследователи

мало помалу привыкли к мысли, что ни одна теория не есть абсолютно точная

копия действительности, и что каждая из них может быть полезной с

какой-нибудь определенной точки зрения. Огромное значение теорий

заключается в том, что они суммируют старые факты и ведут к новым. Они

представляют собой своеобразный искусственный язык, своего рода логическую

стенографию, как кто-то назвал их, служащую нам для записи наших отчетов о

природе. А все языки, как известно, допускают некоторую свободу в способе

выражения, и к тому же в них имеются различные наречия.

Таким образом человеческий произвол изгнал из научной логики божественную

необходимость. Если я назову имена Зигварта, Маха, Оствальда, Пирсона,

Мильо, Пуанкаре, Дюгема, Рюйссена, то специалисты из вас легко поймут,

какое направление я имею в виду и сумеют присоединить сюда еще другие

имена.

Несомые на гребне этой научной волны появляются затем Шиллер и Дьюи со

своим прагматическим объяснением того, что повсюду означает "истина".

"Истина", учат они, означает в наших мыслях (ideas) и убеждениях то же

самое, что она значит в науке. Это слово означает только то, что мысли

(составляющие сами лишь часть нашего опыта) становятся истинными ровно

постольку, поскольку они помогают нам приходить в удовлетворительное

отношение к другим частям нашего опыта, суммировать их и резюмировать с

помощью логических сокращений вместо того, чтобы следовать за нескончаемой

сменой отдельных явлений. Мысль, которая может, так сказать, везти нас на

себе.

Мысль, которая успешно ведет нас от какой-нибудь одной части опыта к любой

другой, которая целесообразно связывает между собой вещи, работает

надежно, упрощает, экономит труд - такая мысль истинна ровно постольку,

поскольку она все делает. Она истинна, как орудие логической работы,

инструментально. В этом заключается "инструментальная" точка зрения на

истину, с таким успехом развиваемая в Чикаго (Дьюи), та точка зрения, что

истина наших мыслей означает их способность "работать" на нас ("work"), с

таким блеском возвещенная в Оксфорде (Шиллером).

Дьюи, Шиллер и их сторонники дошли до этой общей теории истины, следуя

просто примеру геологов, биологов и филологов. Решительный шаг в развитии

и установлении этих наук был сделан плодотворной мыслью исходить из

каких-нибудь простых, наблюдаемых в настоящее время в действии, процессов

- как, например, денудация гор благодаря выветриванию, уклонение от

родительского типа, изменение языка благодаря обогащению его новыми

словами и новыми способами произношения - и затем обобщить их, применить

их ко всем временам, получая таким образом огромные результаты от

суммирования на протяжении многих веков мелких действий.

Тот доступный для наблюдения момент, который Дьюи и Шиллер выделили

специально для своего обобщения, заключается в известном всем процессе, с

помощью которого всякий отдельный человек приспосабливается к но6ыл<

мнениям. Этот процесс повсюду и всегда один и тот же. У индивида имеется

уже запас старых мнений, но случайно он наталкивается на новый опыт,

вносящий в их среду элемент брожения. Например, кто-нибудь противоречит

этим мнениям, или сам он в минуту размышления находит, что они

противоречат друг другу, или же он узнает о фактах, с которыми они

несогласимы, или в нем подымаются желания, которых они уже не могут

удовлетворить. В результате, во всяком случае, получается внутренняя

тревога, чуждая до сих пор духу индивида, тревога, от которой он пытается

освободиться, изменяя свои прежние мнения. Он спасает из них столько,

сколько только может, так как в вопросах верований и убеждений все мы

крайне консервативны. Он пробует сперва изменить одно какое-нибудь мнение,

потом другое (они ведь не одинаково поддаются изменению), пока, наконец, у

него не блеснет какая-нибудь новая мысль, которую можно присоединить к

старому запасу, произведя в нем минимальное нарушение, мысль, которая

является как бы посредником между старым и новым опытом, весьма успешно и

удачно соединяя их между собой.

Эта новая мысль признается тогда за истинную. Она сохраняет старый запас

истин с минимумом изменений в нем - модифицируя его лишь настолько,

насколько это требуется для возможности вмещения новой истины. Этот

процесс модификации совершается по наиболее привычным, наиболее

проторенным путям мышления. Гипотеза, слишком резко разрывающая с прошлым

и нарушающая все наши предвзятые мнения, никогда не будет признана за

истинное объяснение нового явления. Мы будем упорно искать до тех пор,

пока не найдем чего-нибудь менее эксцентричного. Даже сильнейший переворот

в убеждениях и верованиях человека оставляет не затронутыми

значительнейшую часть его прежних взглядов. Время и пространство, причина

и следствие, природа и история, весь ход собственной жизни человека

остаются не подверженными действию подобных переворотов. Новая истина

всегда посредник, всегда миротворец. Она сочетает старые мнения с новым

фактом при минимуме пертурбаций и при максимуме непрерывности. В наших

глазах всякая теория истинна прямо пропорционально ее успеху в разрешении

этой "задачи на максимум и минимум". Но, разумеется, успех при решении

этой задачи - вещь весьма относительная. Мы говорим, например, что

какая-то теория в целом решает эту задачу удовлетворительнее такой-то

другой; но слово "удовлетворительнее" относится здесь лишь к нам самим,

различные люди будут и различно понимать эту удовлетворительность. Таким

образом здесь все, до известной степени, пластично, неопределенно.

Теперь я вас попрошу обратить особенное внимание на роль, которую играют

старые истины. Источником многих несправедливых обвинений, направленных

против прагматизма, является то, что с этим обстоятельством не считаются.

Значение этих старых истин - вещь первостепенной важности (absolutely

controlling). Верность и уважение к ним это первый, а в большинстве

случаев даже единственный принцип; ибо весьма часто, когда приходится

иметь дело с явлениями, настолько новыми, что они требуют серьезного

изменения в наших прежних мнениях, люди игнорируют эти последние целиком

или же дурно обращаются с теми, кто стоит за них.

Вы, конечно, хотите услышать примеры, поясняющие этот процесс роста

истины. Единственная трудность здесь - это изобилие материала. Простейший

случай новой истины мы имеем, разумеется, тогда, когда к нашему опыту

присоединяются новые виды фактов или новые отдельные факты старых видов.

Это чисто количественное нарастание нашего опыта не ведет за собой никаких

изменений в старых воззрениях. Дни следуют один за другим, и вносимое

каждым из них новое содержание просто прикладывается к прежнему запасу.

Само по себе это новое содержание не истинно; оно просто приходит, оно

есть. Истина же это то, что мы говорим о нем, и когда мы говорим, что оно

пришло, то истина и заключается просто в этой формуле прибавления.

Но часто приносимое новым днем содержание принуждает нас к модификациям.

Если бы я начал вдруг издавать пронзительные крики и вести себя, как

сумасшедший, на этой кафедре, это побудило бы многих из вас изменить свое

мнение о ценности моей философии. В один прекрасный день появился "радий",

как новое жизненное содержание, и одно время, казалось, вступил в

противоречие с нашими основными воззрениями на закономерность явлений

природы, закономерность, сформулированную в так называемом законе

сохранения энергии. Когда увидели, что радий выделяет тепло в

неограниченном количестве и словно выкладывает его из собственного своего

кармана, то это показалось нарушением закона сохранения энергии. Что

оставалось думать? Если бы допустить, что путем лучеиспускания радий

высвобождает особую внутриатомную "потенциальную" энергию, о существовании

которой до сих пор и не подозревали, то принцип сохранения был бы спасен.

Сделанное Рэмсеем наблюдение, что в результате лучеиспускания радия

получается гелий, открывало дорогу для этой гипотезы. В настоящее время

точка зрения Рэмсея всеми признается истинной: хотя она и расширяет наши

старые понятия об энергии, но благодаря ей в прежних наших воззрениях

произведены минимальные изменения.

Я не буду умножать примеров. Всякое новое мнение признается "истинным"

ровно постольку, поскольку оно удовлетворяет желанию индивида согласовать

и ассимилировать свой новый опыт с запасом старых убеждений. Оно должно

одновременно охватывать собой новые факты и тесно примыкать к старым

истинам, и успех его (как я только что сказал) зависит от моментов чисто

личного, индивидуального свойства. При росте старых истин путем обогащения

их новыми большую роль играют субъективные основания. Мы сами являемся

составной частью этого процесса и подчиняемся этим субъективным

основаниям. Та новая идея будет наиболее истинной, которая сумеет

наиудачнейшим образом удовлетворить оба эти наши требования. Новая идея

делает себя истинной, заставляет признать себя истинной в процессе своего

действия, своей "работы". Она словно прививает сама себя к прежнему запасу

истин, который таким образом увеличивается, подобно дереву, растущему

благодаря действию нового отлагающегося слоя камбия.

Дьюи и Шиллер, идя дальше, обобщают это наблюдение и применяют его к самым

старым слоям истины. И они тоже некогда были гибкими, пластичными. И они

тоже были признаны истинными по субъективным (human) основаниям. И они

тоже являлись посредниками между еще более древними истинами и такими,

которые в то время представляли собой новые наблюдения. Чисто объективной

истины - истины, при установлении которой не играло бы никакой роли

субъективное удовлетворение от сочетания старых элементов опыта с новыми

элементами, - такой истины нигде нельзя найти. Те основания, в силу

которых мы называем вещи истинными, представляют собой также те основания,

в силу которых они суть истинные, ибо "быть истинным" и значит только

совершить этот акт сочетания.

Субъективное, человеческое, оставляет таким образом на всем свой след.

Истина независимая; истина, которую мы только находим; истина, которую

нельзя приспособить к человеческим потребностям; истина, одним словом,

неисправимая, неизменная - такая истина существует, разумеется, в

изобилии, - или же принимается существующей мыслителями-рационалистами. Но

в этом случае она обозначает лишь мертвую сердцевину живого дерева; ее

существование означает лишь, что и истина имеет свою палеонтологию, свой

срок давности, что она с годами службы окостеневает, окаменевает в глазах

людей от одной только старости. Но как гибки еще, тем не менее, и

древнейшие истины - это было наглядно показано в наши дни переворотом,

происшедшим в логических и математических понятиях, переворотом, который,

по-видимому, захватывает уже и физику. Старые формулы истолковываются

теперь как частные случаи более объемлющих принципов, о современной форме

и формулировке которых наши предки не имели даже ни малейшего

представления.

Этой теории истины Шиллер дал название "гуманизм", но так как и для нее

начинает входить во всеобщее употребление слово прагматизм, то я в

настоящих лекциях и буду говорить о ней под этим именем.

Итак, прагматизм представляется, во-первых, - известным методом;

во-вторых, известной генетической теорией истины. В дальнейшем темой наших

бесед будут обе эти вещи.

Вы, вероятно, с изумлением узнаете, что на теории Шиллера и Дьюи посыпался

град насмешек и издевательств. Весь рационализм в своем целом восстал

против них. <...> Я упоминаю об этом лишь потому, что этот факт бросает

много света на рационалистический темперамент, который я противопоставил

темпераменту прагматизма. Прагматизм чувствует себя неудобно, неуютно

вдали от фактов. Рационализм чувствует себя отлично лишь посреди

абстракций. Все эти прагматические речи об истинах во множественном числе,

об их пользе и приносимом ими удовлетворении, об успехе, с которым они

"работают" и пр. - все это наводит человека интеллектуального склада на

мысль о каких - то грубых, низкопробных подделках и суррогатах истины.

Такие истины для него - не реальные истины. Такие суждения чисто

субъективны. Объективная истина, напротив того, должна быть чем-то

неутилитарным, высоким, утонченным, отдаленным, возвышенным, витающим над

землею. Объективная истина должна быть абсолютным соответствием между

нашими мыслями и столь же абсолютной действительностью. Она должна быть

тем, что мы обязаны мыслить безусловно. Условный характер того, как мы

фактически мыслим, не имеет здесь никакого значения: это касается

психологии. Долой во всех этих вопросах психологию, и да здравствует

логика!

Взгляните, как велик контраст между обоими этими духовными типами!

Прагматизм применяется к конкретному, к фактическому, наблюдает истину

за ее работой в отдельных случаях и затем обобщает. Истина для него - это

родовое название для всех видов определенных рабочих ценностей в опыте.

Для рационалиста она остается чистой абстракцией, перед голым именем

которой мы должны почтительно преклоняться. В то время, как прагматист

пытается показать обстоятельно, почему именно мы должны оказывать истине

такое почтение, рационалист не в состоянии узнать тех конкретных фактов,

из которых извлечена его собственная абстракция. Он обвиняет нас в том,

что мы отрицаем истину. На самом же деле мы стараемся лишь точно

объяснить, почему люди ищут истину и всегда обязаны искать ее. Человек

абстрактного склада мысли буквально отпрядывает при виде конкретных

фактов: ceteris paribus, он решительно предпочитает все бледное,

призрачное, схематичное. Если бы ему предложили на выбор два мира, он

непременно взял бы себе мир бесплотных схем, а не богатый и разнообразный

мир конкретной действительности. Схема чище, яснее, благороднее.

Я надеюсь, что с дальнейшим ходом лекций прагматизм, благодаря своей

конкретности и близости к фактам, сумеет завоевать ваши симпатии. В своей

приверженности к фактическому он только следует примеру других наук,

объясняя неизвестное через известное, уже наблюдавшееся. Прагматизм

гармонически объединяет старое и новое. Он превращает абсолютно пустое

понятие статического отношения "соответствия" между нашим духом и

действительностью (позже мы разберемся в том, что, собственно, это значит)

в доступное и ясное для всякого понятие о деятельном и многообразном

взаимодействии между нашими частными мыслями и великим миром чужих опытов,

в котором эти мысли играют свою роль и имеют свое значение.

<...> ...Я желаю сказать несколько слов в объяснение сделанного мной на

предыдущей лекции утверждения, будто прагматизм сумеет объединить в одно

гармоническое целое эмпирический склад мышления с религиозными

потребностями человечества.

Вы помните, вероятно, мое замечание о том, что люди, которые по своему

темпераменту являются горячими поклонниками фактов, отталкиваются от

модной ныне идеалистической философии, обнаруживающей весьма слабую

симпатию и интерес к фактической деятельности. Эта философия для них

чересчур интеллектуалистична. Старомодный теизм с его Богом - небесным

монархом, скроенным из кучи непонятных или нелепых "атрибутов", был

довольно плох. Все-таки в этом тезисе еще чувствовался некоторый контакт с

конкретной действительностью, пока он упорно держался за аргумент от

наблюдаемой в природе целесообразности. Но с тех пор, как дарвинизм изгнал

раз и навсегда телеологические концепции из умственного обихода

представителей науки, теизм потерял и эту свою опору. Единственное

представление о божестве, которое еще в силах завладеть воображением

современника - это представление о некотором имманентном пантеистическом

боге, действующем скорее в вещах, чем над ними. В наше время люди, ищущие

философской религии, обыкновенно с большими надеждами обращаются к

идеалистическому пантеизму, чем к старому дуалистическому теизму, хотя -

надо заметить - и последний еще имеет довольно искусных защитников. Но,

как я уже сказал на первой лекции, для людей, любящих факты, для людей

эмпирического склада мысли, нелегко усвоить себе предлагаемую им здесь

разновидность пантеизма. Это пантеизм абсолютистской марки, вскормленный

на чистой логике, презирающий прах. У него нет никакой связи с конкретной

действительностью. Абсолютный Дух - служащий ему суррогатом Бога -

утверждается им как рациональная предпосылка решительно всех отдельных

мышлений. Но он в высшей степени равнодушен к тому, что на само": деле

представляют собой в нашем мире отдельные факты. Чем бы эти факты ни были,

абсолютное есть их источник и начало. Как в баске Эзопа о больном льве,

все следы ведут в берлогу Абсолютного, no nulla vestigia retror-sum. С

помощью Абсолютного вы не можете пуститься в мир конкретной

действительности. Исходя из своего понятая об Абсолютном, вы не сумеете

сделать ни одного сколько-нибудь значительного и важного для вашей жизни

конкретного вывода. Конечно, Абсолютное внушает вам уверенность, что для

Него, для его вечных путей мышления, все обстоит превосходно. Но затем оно

оставляет вас и ваше конечное спасение на собственные ваши слабые силы.

Я, разумеется, далек от мысли отрицать все величие от этой концепции или

отнимать у нее способность давать религиозное утешение целой категории

весьма почтенных лиц. Но с чисто человеческой точки зрения нельзя спорить

против того, что это учение страдает абстрактностью, отчужденностью от

всего мирского. Оно вполне является продуктом того, что я рискнул назвать

рационалистическим темпераментом. Оно пренебрегает нуждами эмпиризма. На

место реального мира, с его богатством и многообразием, оно подставляет

какую-то бледную схему. Оно утонченно - красиво, оно благородно в том

дурном смысле, по которому быть благородным значит быть неспособным к

черной работе. В этом действительном мире, полном грязи и пота, когда

говорят о каком-нибудь мировоззрении, что оно "благородно", это, должно,

по-моему, являться как бы презумпцией против истинности данного учения,

своего рода философской дисквалификацией. Князя тьмы нам изображают в виде

джентльмена; но Бог неба и земли - чем бы он ни был в других отношениях -

во всяком случае не джентльмен. Нам здесь на земле, во прахе наших

человеческих мук, его черная работа нужнее, чем нужно его величие на

небесах.

Прагматизм , как он ни привержен фактам, отличается, однако, тем от

обычного эмпиризма, что не тяготеет, подобно ему, к материализму. Больше

того, он ничего не имеет против употребления абстракций, если ими

пользуются лишь с той целью, чтобы лучше разбираться в конкретных фактах,

и если они действительно ведут к чему-либо. Так как он принимает лишь

такие выводы, которые вырабатываются совместно нашим духом и нашим опытом,

то он не имеет априорных предубеждений против религии. Если окажется, что

религиозные идеи имеют ценность для действительной жизни, то, с точки

зрения прагматизма, они будут истинны б меру своей пригодности для этого.

Что же касается вопроса о том, можно ли им приписать большую меру

истинности, то решение его будет целиком зависеть от их отношений к другим

истинам, которые тоже должны быть признаны.

Это положение можно применить к сказанному мной сейчас о теории

Абсолютного, выдвигаемой трансцендентальным идеализмом. Я назвал это

учение величественным и сказал, что оно доставляет религиозное утешение

целой категории лиц, но в то же время я упрекал его в отчужденности от

всего мирского и в бесплодности. Но, поскольку Абсолютное доставляет это

утешение, оно, конечно, не бесплодно: оно имеет эту меру ценности; оно

исполняет реальную, конкретную функцию. В качестве хорошего прагматиста я

обязан был бы сам назвать Абсолютное "постольку" истинным, и я, не

колеблясь, делаю это теперь. Но что собственно означает в данном случае

выражение постольку? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны лишь

применить к нему прагматический метод. Что имеют в виду верующие в

Абсолютное, когда говорят, что эта вера доставляет им утешение? Ход их

мыслей таков: раз в Абсолютном все конечное зло уже преодолено, то мы

вправе - когда мы только этого захотим - рассматривать все временное и

преходящее как потенциально вечное, мы можем с уверенностью уповать на

исход его и, нисколько не греша, оставить все ненужные страхи и заботы о

нашей конечной ответственности. Словом, они думают, что мы имеем право

устраивать себе иногда, так сказать, духовные вакации (moral holiday),

предоставить колеснице мировой истории катиться по собственной своей воле,

с сознанием, что судьбы мира в лучших руках, чем наши, и что нам нечего в

них вмешиваться.

Вселенная - это такая система, индивидуальные члены которой могут при

случае отбросить от себя все тревоги, система, в которой имеют право на

существование настроение беззаботности и духовные вакации: такова, если я

не ошибаюсь, хотя бы часть того, что понимают под Абсолютным, - такова та

крупная разница в наших конкретных опытах, в которой заключается его

истинность для нас, - такова его ценность наличными, если истолковать его

прагматически. Обыкновенный профан в философии, имеющий благоприятное

мнение об абсолютном идеализме, не отваживается в своих представлениях об

Абсолютном идти дальше этого. Абсолютное пригодно для него ровно

постольку, - и это "постольку" само уже очень ценно. Поэтому он чувствует

себя неприятно, когда мы с неверием говорим об Абсолютном, и не обращает

внимания на нашу критику, так как она имеет дело с теми сторонами

идеалистической концепция, за которыми он не в состоянии следовать.

Если Абсолютное означает это - и только это, те кто будет в состоянии

отрицать истину его? Отрицать его - это значит утверждать, что люди

никогда не должны сбрасывать с себя заботы и устраивать себе вакаций.

Я хорошо понимаю, каким диким должно каяться каждому из вас утверждение,

что какая-нибудь мысль "истинна" постольку, поскольку вера в нее выгодна

для нашей жизни. Вы легко, конечно, согласитесь, что, поскольку мысль

полезна, она хороша. Если то, что мы делаем с помощью какой-нибудь мысли,

хорошо, те вы готовы будете признать, что и мысль сама хороша в той же

мере, ибо, обладая ею, мы чувствуем себя лучше. Но не значит ли это,

скажете вы, злоупотреблять смыслом слова "истина", если на основали! этого

называть мысли также "истинными"?

Ответить исчерпывающим образом на этот трудный вопрос для меня, в данной

стадии моего изложения, невозможно. Вы затрагиваете здесь центральный

пункт нашего (т.е. Шиллера, Дьюи и моего собственного) учения об истине, и

подробно анализировать его я сумею только в шестой лекции. Теперь

позвольте мне лишь сказать, что истина - это разновидность благого, а не,

как это обыкновенно думают, отличная от благого и соподчиненная с ним

категория. Истинным называется все то, что оказывается благим в области

убеждений, и благим вдобавок в силу определенных наглядных оснований. Вы,

конечно, согласитесь, что если бы в истинных мыслях не было ничего

хорошего для жизни, если бы знание их было положительно вредно, а

полезными были бы только ложные мысли, то никогда не образовалось бы и не

приняло бы характер догмы ходячее мнение, что истина божественна и

драгоценна, и что обязанность каждого - стремиться к истине. В мире,

подобном этому, нашим долгом было бы скорее бежать от истины. В нашем же

действительном мире мы видим, что, подобно тому, как некоторые питательные

вещества бывают не только приятны на вкус, но и хороши для наших зубов,

нашего желудка, наших тканей, так и некоторые идеи не только приятны, как

объекты мышления или как опоры для других, дорогих нам идей, но и полезны

также в практической борьбе жизни. Если бы перед нами был какой-нибудь

иной, лучший, образ жизни и если бы вера в какую-нибудь идею помогала нам

вести этот образ жизни, тогда действительно было бы для нас лучше верить в

эту идею, - исключая, разумеется, тот случай, когда вера в нее пришла бы в

столкновение с другими, более важными, жизненными интересами.

"То, во что было бы для нас лучше верить!" Это звучит вполне как

определение истины. Это очень похоже на то, как если бы сказать: "то, во

что мы обязаны верить": а в этом определении никто из вас не найдет ничего

дикого. Разве мы не обязаны всегда верить в то, во что для нас лучше

верить. И можем ли мы-тогда на долго разлучить понятие того, что для нас

лучше, от того, что для нас истинно?

Прагматизм дает на это отрицательный ответ, и я с ним вполне согласен.

Вероятно, вы также с этим согласитесь, поскольку вопрос ставится в

абстрактной, общей форме. Но у вас остается подозрение, что, если мы на

практике будем верить во все, что хорошо для нашей личной жизни, то мы

начнем снисходительно относиться ко всякого рода фантастическим

измышлениям насчет этого мира и ко всякого рода сентиментальным суевериям

насчет того мира. Ваше подозрение, несомненно, вполне основательно, и

очевидно, что при переходе от абстрактной формулы к конкретной

действительности происходит нечто, усложняющее положение вещей. Я сказал

сейчас перед этим, что то, во что для нас лучше верить, истинно, исключая

тот случай, когда эта вера приходит в столкновение с каким-нибудь другим

жизненным интересом. Но в действительной жизни с какими жизненными

интересами особенно легко способно прийти в столкновение какое-нибудь

определенное частное убеждение? Очевидно, с жизненными интересами,

вызываемыми другими убеждениями, если эти последние оказываются

несовместимыми с первыми. Иначе говоря, величайшим врагом любой из наших

истин является вся масса наших прочих истин. У истин необычайно могучий

инстинкт самосохранения и желание истребить все то, что противоречит им.

Моя вера в Абсолютное, основанная на сознании того блага, которое

доставляет мне эта вера, должна, если можно так выразиться, пройти сквозь

строй всех моих остальных истин. Допустим, что она истинна в том

отношении, что дает мне духовные вакации. Тем не менее Абсолютное, как я

его понимаю - позвольте мне говорить откровенно и только от своего

собственного имени - приходит в столкновение с другими моими истинами, и

ради него я совсем не намерен пожертвовать доставляемой мне ими пользой.

Может оказаться, что Абсолютное ассоциируется с такими логическими

концепциями, к которым я отношусь враждебно, или же что оно запутывает

меня в неприемлемые для меня метафизические парадоксы и т.д., и т.п. Но у

меня уже и так довольно неприятностей в жизни и у меня нет никакой охоты

прибавлять к ним новые, происходящие от разных логических несуразностей,

связанных с теорией Абсолютного, - поэтому я лично и жертвую Абсолютным. Я

тоже себе устраиваю духовные вакации, но, как профессиональный философ, я

пытаюсь оправдать их, исходя из какого-нибудь другого принципа.

Если бы я мог ограничить свое понятие об Абсолютном только его функцией

давать вакации, то оно, конечно, не пришло бы в столкновение с другими

моими истинами. Но мы не в состоянии ограничивать таким образом своих

гипотез. У них имеются еще добавочные признаки, и они-то именно и приходят

в столкновение с накопленным запасом истин. Мое сомнение в Абсолютном

означает собственно сомнение в этих добавочных признаках, ибо я вполне

верю в закономерность духовных вакаций.

Теперь вы понимаете, что я имел ввиду, когда назвал прагматизм посредником

и миротворцем и когда - заимствуя это выражение у Папини - сказал, что он

делает наши теории "менее тугими". Действительно, прагматизм не имеет

никаких предубеждений, никаких стесняющих свободное исследование догматов,

никаких неизменных канонов и критериев. Прагматизм вполне свободен,

открыт всему. Он считается со всякой гипотезой, прислушивается ко всяким

аргументам. Отсюда, что следует, что в религиозной области он имеет

огромное преимущество как перед позитивистким эмпиризмом с его

антирелигиозной тенденцией, так и перед религиозным рационализмом с его

исключительным тяготением к отчужденному от мира, благородному, простому,

абстрактному.

Словом, прагматизм расширяет поприще для искания Бога. Рационализм

прилепляется к логике и к небесам. Эмпиризм прилепляется к внешним

чувствам. Прагматизм же готов остановиться на чем угодно, готов

следовать за логикой или за чувствами и считаться с самыми скромными,

самыми личными переживаниями. Прагматизм готов считаться и с

мистическим опытом, если он имеет практические следствия. Он готов принять

Бога, живущего в глубочайшей тьме личной жизни, если только окажется, что

здесь возможно найти его.

Истиной прагматизм признает то, - и это единственный его критерий истины - что лучше всего "работает" на нас, ведет нас, что лучше всего подходит к каждой части жизни и соединимо со всей совокупностью нашего опыта, - причем ничего не должно быть опущено. Если религиозные идеи выполняют эти

условия, если, в частности, окажется, что понятие о Боге удовлетворяет им,

то на каком основании прагматизм будет отрицать бытие Божие? Для него это

будет просто бессмыслицей, если признавать "неистинным" понятие, столь

плодотворное в прагматическом отношении. Разве для прагматизма имеется

какой-нибудь другой вид истины, как не подобное согласие с конкретной

действительностью?

56565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656565656