О женском.
Густова - "Мне кажется, я две жизни прожила - мужскую и женскую...
Хотели ли мы на фронте быть похожими на мужчин? Первое время очень
хотели: сделали короткие стрижки, даже походки изменили. А потом нет, шиш!
Потом так захотелось краситься, сахар не ешь, а бережешь, чтобы челочку им
накрахмалить. Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову.
Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги... Ну, понимаете,
травой смывали... Мы же свои особенности имели, девчонки... Армия об этом не
подумала... Ноги у нас зеленые были... Хорошо, если старшина был пожилой
человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой,
обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо
бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а
их ведь только две. Это только четыре рукава..."
Клара Семеновна Тихонович, старший сержант, зенитчица
Сергиенко? - А мы ведь на войне очень страдали... Без семьи, дома...
Сидим под парашютом, ждем задания. Мужчины курят,
играют в домино, а мы, пока ракеты нет для вылета, сидим, вышиваем платочки.
Мы оставались женщинами.
Деревянкина - О чем мы мечтали? Первое, конечно, - победить, второе - остаться живыми. Одна - "Кончится война, и я нарожаю кучу детей", другая - "Я
поступлю в институт", а кто-то - "А я из парикмахерской не буду вылезать.
Стану красиво наряжаться, за собой смотреть". Или: "Куплю красивые духи.
Шарфик куплю и брошечку".
Кузнецова - В одном немецком поселке нас разместили на ночь в жилом замке. Много комнат, целые залы. Такие залы! В шкафах полно красивой одежды. Девочки -
каждая платье себе выбрала. Мне желтенькое одно понравилось и еще халат, не
передать словами, какой это был красивый халат - длинный, легкий... Пушинка!
А уже спать надо ложиться, все устали страшно. Мы надели эти платья и легли
спать. Оделись в то, что нам понравилось, и тут же заснули. Я легла в платье
и халат еще наверх...
А в другой раз в брошенной шляпной мастерской выбрали себе по шляпке и,
чтобы побыть в них хотя бы немного, спали всю ночь сидя. Утром встали...
Посмотрели еще раз в зеркало... И все сняли, надели опять свои гимнастерки,
брюки. Ничего с собой не брали. В дороге и иголка тяжелая. Ложку за голенище
воткнешь, и все..."
Агеева - Через несколько месяцев нашу подпольную группу выследили. Группу
предали. Меня схватило гестапо... Конечно, было страшно. Для меня это даже
страшнее, чем умереть. Я боялась пыток... Пыток боялась... А вдруг не
выдержу? Каждый из нас так думал... Наедине... Я, например, с детства плохо
переносила любую боль. Но мы еще не знали себя, не знали, как мы сильны...
На последнем допросе, после которого в третий раз я была внесена в
список на расстрел, у третьего по счету следователя, сказавшего, что он
историк по образованию, было так... Этот фашист хотел понять, почему мы
такие люди, почему для нас так важны наши идеи. "Жизнь выше идеи", - говорил
он. Я, конечно, не соглашалась с этим, он кричал, бил. "Что? Что заставляет
вас быть такими? Спокойно принимать смерть? Почему коммунисты считают, что
коммунизм должен победить во всем мире? " - спрашивал. Он прекрасно говорил
по-русски. И я решила ему все сказать, все равно знала, что убьют, так хоть
недаром, и пусть знает, что мы сильны. Около четырех часов он спрашивал, а я
отвечала, как знала, как успела до того изучить марксизм-ленинизм в школе и
университете. О, что с ним делалось! Хватался за голову, бегал по комнате,
останавливался как вкопанный и глядел-глядел на меня, но впервые не бил...
Я стояла перед ним... Половина волос у меня вырвана, а до этого были
две толстые косы... Голодная... Сначала мечтала: кусочек бы хлеба
маленький-маленький, потом - ну хоть бы корочку, затем - хоть бы найти
крошечки... Я перед ним стою такая... Глаза горят... Он слушал долго меня.
Слушал и не бил... Нет, еще не испугался, еще только сорок третий год. Но
уже что-то почувствовал... какую-то опасность. Захотел узнать - какую? Я ему
ответила. Но когда я ушла, внес меня в списки на расстрел...
В ночь перед расстрелом я вспоминала свою жизнь, свою короткую жизнь...
Не помню первый допрос... Я сознание не теряла... Один только раз
сознание ушло, когда каким-то колесом выкручивали руки. Кажется, не кричала,
хотя перед этим мне показали, как кричат другие. На следующих допросах уже
теряла чувство боли, тело деревенело. Фанерное тело. Одна мысль: нет! На их
глазах я не умру. Нет! И только когда все кончится, притащат в камеру, я
начинала чувствовать боль, я становилась раной. Сплошной раной. Все тело...
Но выдержать. Выдержать! Чтобы мама узнала, что я умираю человеком, никого
не предала. Мама!
Били, подвешивали. Всегда абсолютно раздетую. Фотографировали. Руками
можешь закрыть только груди... Я видела, как сходили с ума... Видела, как
маленький Коленька, ему не было года, мы его учили слову "мама", как он,
когда его забирали у матери, понял сверхъестественным образом, что лишается
ее навсегда, и закричал первый раз в своей жизни: "Мама!" Это было не слово
или не только слово... Я хочу вам рассказать... Все рассказать... О, каких
людей я там встретила! Они умирали в подвалах гестапо, и об их мужестве
знали только стены. И теперь, сорок лет спустя, я мысленно опускаюсь перед
ними на колени. "Умереть - проще всего", - говорили они. А вот жить... Как
хотелось жить! Мы верили: победа придет, в одном только сомневались -
доживем ли мы до этого великого дня?
Cаратовцева - Спасло желание жить. Жить, жить и - больше ничего. Я не помню фамилии Ани... Она то ли она с Брянщины, то ли со Смоленщины. Я помню, как она не хотела умирать! Заложит белые полные руки за голову и в окно через решетку кричит:
"Я жить хочу!"