Природные и архитектурные детерминанты психики и поведения

Остановимся на некоторых эмпирических результатах, полученных в русле экологического подхода, чтобы получить представление о нормативных средовых влияниях, чтобы затем перейти к изучению индивидуальных особенностей построения психологического пространства личности.

Переменными, которые, оставаясь «за скобками» осознания, всегда действуют на поведение и межличностные отношения, являются природная и архитектурная среды. «Экологическое» самосознание в последнее время становится предметом особого внимания, потому что люди не всегда осознают природные или архитектурные условия своей жизни [212]. В нашей стране воздействие природной среды на психику человека изучалось в работах Б. А. Душкова, предлагающего разрабатывать новую отрасль знания — географическую психологию, цель которой он видит в выявлении связей между человеком, окружающей его природной средой и обществом [46, 47].

Б. А. Душков полагает, что природа — это недостаточно оцененный фактор становления психических особенностей человека, и рассматривает воздействие таких переменных, как природные ритмы (которые не всегда согласованы с ритмами жизни) и стихийные бедствия (психологически люди привязаны к тем местам, которые подвержены бедствиям, и выстраивают психологические защиты, убеждающие их в том, что возможность повторной катастрофы маловероятна). Интересные данные получены им также о психологических изменениях человека в особых природных условиях (например, эмоциональное истощение в долговременных плаваниях). Географические воздействия рассматриваются им как универсальные, оказывающие воздействие на разные уровни индивидуальности. Они представляют собой естественный

65

стрессор и в то же время источник адаптации, влияют на нравственный облик человека и даже определяют типологию преступности (в разных географических зонах различается и содержание преступлений).

В более поздних работах Б. А. Душков разработал классификацию типов личности, народов и эпох. И хотя некоторые обобщения исследователя кажутся не вполне обоснованными, нельзя не согласиться с тем, что природные условия во многом определяют поведение человека, которое, согласно мнению Л. Н. Гумилева, может рассматриваться в качестве наиболее надежного системообразующего признака этноса.

В психологии среды широко изучаются также различные элементы и составляющие искусственно созданной среды — городского пространства. Рассматривая общекультурное значение архитектуры, А. С. Ахиехер отмечает, что в постиндустриальном обществе воспроизводство среды есть часть воспроизводства самого общества, и в пределе человек превращает среду в персонифицированную, что побуждает бережно к ней относиться [12].

О. Кальюнди объясняет силу воздействия пространственных, и особенно архитектурных раздражителей с точки зрения нейропсихологии: поскольку пространственная ориентация обеспечивается в основном правым полушарием, то прослеживается сходство возникающего образа с глубинным психическим опытом, единым для всего живого [58]. Таким образом, можно говорить об идентичности «моделей мира» архетипических и традиционных обществ, ориентированных на правополушарную стратегию.

Р. Ф. Ибрагимбекова, рассматривая архитектуру как средство гармонизации отношений между человеком и окружающей средой, изучала особенности эмоционального восприятия вертикали и горизонтали [52]. Известно, что, будучи воспринятой в результате движения взора вверх, вертикаль порождает положительное эмоциональное сопереживание, а вниз — негативное. Это подтверждают мифология и этология: вверх проецируется все, вызывающее положительную оценку, внизу отведено место неприятному. У человека встречается навязчивый страх глубины (батофобия), а страх высоты, по сути, представляет собой разновидность батофобии (источник страха предполагается внизу в случае гипотетического падения с высоты). Такие понятия, как

66

«счастье», «счастливый», представители различных культур соотносят со стрелой, направленной вверх.

Р. Ф. Ибрагимбекова провела опыт с 524 студентами различных национальностей, в котором в 5 позициях расфокусированности предъявлялись различные архитектурные сооружения, представленные силуэтно. В 82% ответы архитекторов и не-архитекторов совпадали. Когда же предъявлялись ландшафты, в которых вертикалей меньше, распознать их было труднее. Кроме того, было показано, что вертикальные композиции вызывают положительный отклик и оценку значительно чаще, чем горизонтальные. Таким образом, можно сделать вывод о том, что при восприятии архитектурных и природных объектов ключевым признаком и кросс-культурной инвариантой оказывается присутствие вертикалей.

Другие единицы архитектурного пространства (микропространства) предложил выделить А. В. Крашенинников [72]. Микропространство — это обобщающий термин, включающий «персональное пространство», которое определяется «размером» (длиной – шириной), открытостью – закрытостью (границами), положением людей и направлением взаимодействия (ориентация). В эмпирическом исследовании студенты Архитектурного института (МАРХИ) выделили в качестве элементов городской среды Нишу, Угол, Стену, Узел и Площадь, в которых степень свободы человека меняется от 1 к 5: так, в нише можно только стоять, а на площади как стоять, так и перемещаться в четырех направлениях. Стандартизованная среда способствует публичности (подвижным играм, пешеходным прогулкам, хозяйственной деятельности), в то время как персонализированная среда — тихому отдыху, ожиданию и наблюдению. Отсюда становится понятным, какие человеческие потребности остаются депривированными в столичном городе.

Особая роль в жизни поселения принадлежит центральной площади. А. В. Степанов рассматривает ее как пространство конфликта, потому что 1) она создает поле притяжения (там расположены дворец, храм, происходит торг), 2) она занимает ключевое положение в планировке города и, наконец, 3) площадь вместительна [163]. А Е. А. Борисевич, изучая функции центра города, отмечает, что в нем сконцентрированы социально значимые задачи и потому «сгущены» социально значимые отношения.

67

Так, при продвижении к центру отмечается увеличение форм целенаправленной деятельности, время пребывания в центре тоже возрастает, а значит, увеличивается и общее количество поведенческих актов на одного человека [18].

Очень многие исследователи изучают структуру и функции дворов и придомовых участков. Например, Д. Р. Михайлов рассматривает двор как временную структуру города: внутри двора нет границ, он пуст, и появление границ превращает двор в улицу; исчезновение границ улицы — во двор. Таким образом, Д. Р. Михайлов определяет основную функцию городского двора: «Двор вообще есть орган, а улица — среда, связывающая органы в пространственно-временное тело субъекта» [101, с. 48].

А Г. И. Полторак, изучая динамику освоения нового района, обратила внимание на перенос акцента с общественного на индивидуальное [138]. То, что начиналось как общественное озеленение, очень скоро приводило к индивидуальному захвату придомовых участков, затем — оттоку других жителей от общественных, но уже захваченных территорий и, наконец, отгораживанию участков, юридически продолжающих оставаться общественной собственностью. Исследовательница увидела в этом явлении «чуждое современному социалистическому городу наступление пережитков прошлого» [138, с. 50], на наш же взгляд, это естественное стремление к личной территории, о котором еще известный христианский философ К. Льюис писал, что только огороженное место свято.

Многие исследователи солидарны в том, что современная городская архитектура упрощает поведение, что она недружественна к человеку [140]. Эта мысль не нова: еще К. Лоренц отмечал, что современная архитектура, заменяющая людям природную среду, подобна раковым опухолям (спальный район — это множество одинаковых строений), а в переводе с эстетического на язык науки это означает потерю информации [92]. Отсутствие гармонии, в частности, редкость «золотого сечения» в современных постройках, приводит к тому, что человек не может восстанавливать свой энергетический ресурс. А Н. Е. Прянишников и В. М. Петров полагают, что архитектурная среда способна влиять не только на общее состояние человека, но и на его межличностные отношения, причем двояким способом: 1) через организацию общего мироощущения человека, стимулирующего или ограничивающего

68

потребность в межличностной коммуникации и 2) через создание практических возможностей для подобной коммуникации [141]. Закон Зипфа, согласно которому маленьких поселений много, а крупных городов мало, свидетельствует о том, что естественно складывающаяся архитектура стремится законсервировать традиционные формы общения (как в поселках, а не в столицах). Некоторые исследования сосредоточены на особо опасных фрагментах города — так, А. Лукетон-Сидерис (A. Loukaiton-Sideris) и Р. Лиггетт (R. Liggett) изучали влияние городской среды на преступность на автобусных остановках [251]. Частные проявления зависимости общения от городской среды изучались также Е. Э. Павловской, К. К. Хачатрянцем, Д. В. Николаенко и другими исследованиями [131, 181, 123].

Значительное место среди средовых исследований занимает изучение феномена соседства. Разброс взглядов на это явление очень широк: от отрицания значимости локальных сообществ в человеческом поведении до полного детерминизма с их стороны. В последнее время наблюдается ренессанс идеи соседства, но уже не столько в физическом, сколько в социальном смысле. Дж. Лансинг (J. B. Lansing) полагает, что соседство — это важная жизненная среда современного человека, способствующая его самоидентификации посредством эмоциональной привязанности к дому и местной социальной группе и обеспечивающая ему систему психологической поддержки [247]. М. П. Таут полагает, что требования к пространственным условиям соседского взаимодействия включают активное использование придомовой территории для отдыха и общения; бесконфликтное распределение на территории различных по характеру видов деятельности; создание условий для соседских контактов; идентификация жителей с пространством; отношение к нему как безопасному; исключение условий вынужденного общения; ограничение степени контроля со стороны соседей [164].

А М. Раудсепп, отмечая противоречивые тенденции урбанизации (которые благоприятны для креативности, доверия и толерантности, но одновременно способствуют поверхностности контактов, индивидуализму, отчужденности, распаду территориальных общностей, ослаблению родственных и соседских связей, аномии), также придает большое значение соседским отношениям, вклад которых в общую удовлетворенность жизнью близок к

69

удовлетворенности браком [146]. Соседство исследователь определяет как социофизическое единство физических (пространственных) и микросоциальных условий (системы деятельностей и взаимоотношений). Специфика соседских взаимоотношений, состоящая в сочетании пространственной близости с психологичекой дистанцией, ежедневной доступности с субъективной малозначимостью, делает их важным психотерапевтическим фактором — буфером при стрессах, ресурсом в кризисных ситуациях, компенсацией при дефиците общения.

Раудсепп сформулировал и главные правила соседского поведения: это регуляция взаимных услуг (норма дружелюбия) и регуляция психологической дистанции (уважение приватности). По мнению другого исследователя, К. Франка (K. A. Frank), развитию соседских контактов способствуют три фактора: функциональная зависимость, наличие других связей, помимо пространственных, и отсутствие альтернатив. Кроме того, соседство прочнее в случаях социально-демографической гомогенности [228]. Соседство, однако, несет поддерживающую функцию только в тех случаях, где требования среды не превышают индивидуальных возможностей, то есть социальная среда соответствует личности, а преимущества общения превышают его издержки. Одновременно отмечается, что в ответ на экологический стрессор (например, загрязнение) интегрированность жителей всегда возрастает.