- •1 Взгляд религии на происхождение мира 65 - 68
- •1 Актуальность вопросов взаимоотношений науки и религии в современном мире
- •2 Обострение аспектов взаимоотношений науки и религии в современной России
- •3 Христианские корни и основание новоевропейской науки
- •4 Пьер Дюгем о возникновении новоевропейской науки:
- •2 Конфликт между наукой и религией: миф или реальность?
- •4 Наука и религия в различные социокультурные эпохи
- •1 Взгляд религии на происхождение мира
- •1 Взгляд религии на происхождение мира
- •3 Креационизм
- •Возраст Земли
- •Современная биология опровергает эволюционизм
- •1 Кризис современной цивилизации и культуры:
- •2 Кризис идеи научности
- •3 Поиски новых мировоззренческих ориентиров
- •6 Пути плодотворного диалога и взаимодействия
2 Кризис идеи научности
Со второй половины ХХ века современная культура переживают глубокий системный кризис. Захватил он и науку как одно из ее оснований.
Вместо строгой причинности (закон был научной догмой прошлых веков) у нас есть индетерминистическая картина мира, которая весьма похожа на примитивные представления самых ранних времен, а современная психология, и особенно учение о душе, полностью согласуется с мистическими ощущениями донаучного состояния человечества. «Квантовая физика совершенно определенно подтверждает, что закон причинности не работает», - утверждает И. Гейзенберг6.
Многие издавна известные ученым законы сегодня отвергнуты. В научных изданиях появляются сообщения: «Гравитационные силы наука больше не рассматривает», «Закон причинно-следственных связей оказался иллюзией», «Ученые говорят о вероятности, пришедшей на смену детерминизму», «Закон о постоянстве материи неверен» и т. д. Ученые говорят сегодня о неизменном и ритмичном расширении и сужении пространства: «Вселенная словно дышит». В английских и американских лабораториях квантовой физики много внимания убеляют исследованиям электрона. Некоторые полагают, что электрон - живое разумное существо, которое по своей воле может переходить с орбиты на орбиту. Макс Планк, словно капитулируя перед религией, обращается к нравственному закону: «Мир сегодня кажется менее связан естественными законами, чем во времена Лапласа, и даже в физике необходимо опираться на богословские, более цельные представления»7 .
Эдингтон:
«Наше незнание разверзается пред нами зияющей пропастью. В основных понятиях физической науки есть что-то радикально ошибочное, и мы не знаем, как тут быть».
Салливан:
«Сегодня Вселенная для науки стала более таинственной и загадочной, чем на заре исторической мысли»8.
Для определения причин кризиса науки в современной культуре, для более тщательного анализа его предпосылок и следствий требуется определенный возврат назад, ретроспективный взгляд.
В эпоху позднего Возрождения, времена Фрэнсиса Бэкона и Рене Декарта, признанных предтеч нововременной науки и философии, идеал наукообразной философии еще не сформировался. Борьба со схоластической ученостью, наследием средневекового университета ‑ один из значимых лейтмотивов их учений. Авторитеты Платона и Аристотеля следует отбросить во имя нового метода философского исследования, полагают они. Справедливости ради заметим, что «философия» в сознании той эпохи понималась как «естествознание» в отличие от теологии (богопознания) и юриспруденции (знания социальных установлений). Это было выражено в структуре университетского образования, в котором философский и медицинский факультеты отличались несущественно.
Этот метод призван был избавить познание от предрассудков и догм, вернуть его на дорогу здравого смысла, повернуть лицом к природе. Предназначение данного метода мыслилось в том, чтобы способствовать формированию новой науки, которая в силу своего отсутствия еще не могла служить идеалом философского дискурса и потому никак не сковывала мысль. Ситуация, когда старые идеалы и нормы мышления должны быть отброшены, а новые еще не сформировались, обусловила уникальную свободу мышления, как «эпистемологический анархизм».
Таким образом, ученые Возрождения не были людьми научно ограниченными. Наука в те времена представляла собой не некий принадлежащий к истеблишменту социальный институт, в котором можно сделать карьеру или заработать деньги, но рискованное индивидуальное предприятие, движимое лишь тягой к знанию. Вплоть до середины XIX века, окончательного торжества идей Просвещения, когда наука стала легальной и влиятельной альтернативой религии, научность оставалась прогрессивным социальным идеалом. Однако с тех пор его прогрессивность стала постепенно сходить на нет, ибо способность идеала звать к иному, лучшему будущему, предполагает его временную удаленность и практическую нереализованность. Реализация идеала всегда дискредитирует его.
Примечательно в этой связи творчество Жюля Верна ‑ основоположника научной фантастики. В его романах будущее предстает в образе осуществленных научных открытий. Именно они знаменуют собой неизбежное движение человечества вперед, в основе которого, таким образом, лежит деятельность разума в предельном варианте ‑ творчество гения. Намек на содержащуюся здесь проблему обнаруживается при сопоставлении образов Сайреса Смита и Капитана Немо ‑ квалифицированного, компетентного инженера и научного гения, далеко опередившего свое время. Сайрес Смит ‑ образец социализированного ученого, живущего в гармонии с окружающим обществом и работающего на его процветание. Вся его научно-инженерная деятельность предстает прозрачной иллюстрацией к учебникам физики и химии рубежа XVIII-XIX веков. Капитан Немо (и еще в большей мере его более агрессивные, фанатичные и безумные коллеги из других романов писателя), напротив, являет собой страдающего и отринутого обществом чудака, хранителя тайны. Его открытия ‑ откровения новой эпохи, пути их (и их инженерной реализации) непостижимы для обычного ума.
Эти два героя Верна ‑ персонажи знаменитого противостояния таланта и гения ‑ воплощают две ипостаси науки и тем самым исподволь ставят под вопрос ее единство и совершенство.
Что же это за ипостаси науки, которые задолго до философов были обнаружены писателем-фантастом? Первая ‑ «нормальная наука» ‑ не задумывается о принципиально новых теориях, представляет собой решение частных задач, связана с техническими приложениями, безразлична к судьбе своего применения. Вторая ‑ «наука переднего края» ‑ смело опровергает устоявшиеся мнения, направлена на глобальные открытия, предназначенные изменить мир, обеспокоена возможностью их неконтролируемого использования. Классическая эпистемология причудливо объединяла в себе идеал научной объективности и субъективного стремления к новому знанию, опровергающему старые стандарты рациональности; социальную индифферентность науки и ее связь с общественным прогрессом. Это было возможно потому, что сама наука еще не распалась на «нормальную» и «революционную» науку: наука как таковая мыслилась в качестве постоянной интеллектуальной революции, противостоящей косной метафизике и догматической теологии. Этот просвещенческий образ науки, обнаружил в науке как социальном институте две разнонаправленные тенденции.
И как только наука перестала мыслиться как монолит, ориентированный исключительно стремлением к истине, это привело к тому, что нередко называют кризисом науки в современной культуре, и тем самым к пересмотру классического представления о познании вообще. Представление о кризисе науки имеет, таким образом, гносеологическую основу и состоит в смешении различных аспектов рассмотрения науки и приписывании одному из аспектов функции другого.
Как только с середины ХIХ века наука становится социальным институтом со своими собственными интересами, бюрократией, финансированием, борьбой за власть и влиянием на политику, как только обнаруживается возможность использования достижений науки во вред обществу, начинается кризис идеи научности.
Четкое отделение науки от ценностей, несомненно, представляет собой философский идеал, но история науки свидетельствует о многообразных способах, которыми научные знания наделялись добродетелями. Стоит только задаться вопросом, зачем вообще следует заниматься наукой, сразу же встает проблема ценностей. Начиная с Фрэнсиса Бэкона в XVII веке эмпирическое научное исследование ценилось за то, что оно обещало усиление государственной мощи, облегчение человеческих страданий, восстановление власти над природой, которую человечество потеряло в момент грехопадения. Его ценили и потому, что оно поощряло смирение в противоположность надменности академических философов. Эгоистические претензии магов критиковались Бэконом также под влиянием идеала об обмене знаниями ради общественного блага.
Идея о том, что практическая наука поощряет людские добродетели, была популярна среди философов Просвещения. Во Франции XVII века наука нередко ценилась благодаря тому, что она отвергала распространенные религиозные суеверия. В то же время ее наделяли и такими ценностями, из-за которых она практически превратилась в суррогатную религию. В своих панегириках великим фигурам Парижской академии Фонтенель создал образ ученого, исполненного всяческих добродетелей. Серьезность намерений, преданность своему делу, бескорыстность, нерушимая верность истине, сила духа, спокойствие, добросовестность, даже праведность — вот качества, которые Фонтенель приписывал пророку от науки. Нравственные ценности не сnолько выводились из религии, сколько предписывались самой научной практикой.
В XIX веке шел активный поиск связей между эволюционной наукой и гуманитарными ценностями. Теория Дарвина бросала вызов традиционным религиозным авторитетам, но в тоже время было сделано много попыток оправдать социальные и политические верования в терминах эволюционного натурализма. Та же тенденция сохранялась и среди ученых-гуманистов в XX веке. В книге «Эволюция в действии» (1953) Джулиана Гексли конечной точкой отсчета является осознание индивидуумом присущих ему способностей, а народом — новых возможностей. Гексли утверждает, что эволюция не удовлетворится ни чем меньшим, поскольку величайшим плодом ее деятельности является именно человеческая личность. Приоритет личности, по Гексли, служил постулатом и для христиан, и для либеральной демократии, но сам по себе он — факт эволюции. Таким образом, ценности подвергаются натурализации посредством науки.
Еще в 30-40-х гг. ХХ века широко допускалось, что поскольку науки направлены на достижение консенсуса в вопросе об объективном описании мира, они не имеют отношения к субъективным проблемам личной и корпоративной морали. Это представление казалось привлекательным, поскольку защищало свободу ученых вести исследования, не опасаясь внешнего контроля. Но такой взгляд был удобным для тех ученых, которые желали оградиться от ответственности за какое-либо негуманное применение их исследований.
Другим фактором следует отметить понижение не в меньшей степени, чем среди населения в целом, морально-этического уровня в научных кругах.
В дополнение к обычным нравственным порокам (корыстолюбие, воровство, себялюбие, сластолюбие, пьянство, непотребство, убийство) для ученых весьма типичны тщеславие, гордость, превозношение, зависть, злоба, ненависть к своим коллегам и конкурентам, доходящие до полного разрыва всех контактов между представителями разных научных школ. Вопросы совести, морали и нравственности вынесены на собственное усмотрение людей. При этом делается вид, что развитие наук достигло такой степени, что любое сомнение в их истинности является признаком интеллектуальной неполноценности. На самом же деле, современные знания о самых фундаментальных вопросах бытия зияют чудовищными пробелами, о существовании которых публике не сообщается ни под каким видом, в стремлении сохранить иллюзию о замечательном ходе научно-технического прогресса.
Очень часто производится подмена: инженерно-конструкторские разработки в области электронной и бытовой техники, связи, транспорта, медицины, а также космических исследований и создания новых систем оружия выдаются за решения принципиальных научных проблем (по крайней мере, делается попытка создать такое впечатление). Но на самом деле вся современная техника (автомобили, самолеты, танки, ракеты, радио, телефоны, телевизоры, стиральные и кухонные машины, электроутюги, магнитофоны, холодильники, микроволновые печи и т.д.) базируется в большей своей части на принципах, установленных наукой в начале 20-го, и даже в 19-м веке, за исключением лазерной и полупроводниковой технологий. Совершенно особое место, обусловленное возможностью ее военного применения и высокой опасностью радиоактивного заражения огромных территорий, занимает в современном мире ядерная энергетика – действительно, новая область научного знания.
Если же рассмотреть чисто научные вопросы, то многочисленные частные достижения в различных областях не могут скрыть общего глубокого кризиса естественных наук. Как и сто лет назад, остаются непонятными структура пространства, сущность времени, причины гравитации и других взаимодействий, так же как и сами идеи структуры, сущности, причинности, детерминированности, случайности и т.д.. Об этом свидетельствует появление в 1980-х годах большого числа (сотни!) новых и нестандартных моделей для тех явлений и процессов, которые совсем недавно считались вполне адекватно теоретически описанными и надежно экспериментально подтвержденными, и за эти открытия были присуждены Нобелевские премии по физике, химии, медицине, что в настоящее время считается высшим критерием научной достоверности и значимости. Но как сейчас выясняется, дававшиеся ранее объяснения принимались только в силу многократного повторения, и при появлении новых наблюдательных фактов требуется коренной пересмотр всей современной научной парадигмы. Десятки и даже сотни острейших вопросов физики и астрофизики, космологии и физики элементарных частиц, органической и даже неорганической химии, геологии, океанологии и метеорологии, не говоря уже о науках биологических, остаются в «подвешенном состоянии». Речь идет о не каких-то малозначительных «деталях», а, как признают и сами ученые, о самых главных проблемах науки.
Духовной причиной научного кризиса следует считать и то, что большинство «людей науки» утратили ощущение присутствия в природе ее Творца, что было характерно для основоположников новоевропейской науки (Галилеи, Паскаль, Ньютон, Ломоносов) и великих ученых 19-го и первой половины 20-го веков. Это связано с упадком Христианства в западном мире и жесточайшими гонениями на Православие в России в 1918-1988 гг.
Поэтому открытия в науке сейчас, как и сто лет назад, часто делаются отдельными учеными и группами ученых, сознательно отказывающихся от «основного течения» в пользу непредвзятого и бескорыстного поиска истины.
«И познаете истину, и истина сделает вас свободными» ‑ эти слова Христовы вдохновляют тех, кто старается изучать явления и законы природы не для того, чтобы взять от нее как можно больше милостей (как будто милость можно принудительно «взять»), и не для того, чтобы «создать себе имя», получив какие-то научные степени, звания или премии, а исключительно с целью смиренно услышать, что Господь хочет сообщить нам через сотворенный Им для нас мир.
Глубокому повороту в представлениях о взаимозависимости науки и нравственных ценностей, произошедшему в XX веке, способствовало понимание того, что научные достижения невозможно связать простым уравнением с общественным благом. XX век увидел собственный кризис веры, связанный с потерей той уверенности, с какой в эпоху Просвещения наука считалась ключом для решения всех проблем человечества. Еще до того, как Первая мировая война разрушила иллюзии об общественном прогрессе, выражались опасения о негативных последствиях технологического общества с присущими ему вероятностью роста безработицы и угрозы для окружающей среды. Не одни лишь атомные бомбы и индустриальное загрязнение превратили утопические фантазии в кошмары. В противоположность триумфаторским образам XIX века наука порождает свои собственные тени невежества, окружающие, например, вопрос о безопасном уровне радиоактивного облучения. Кроме того, уже стали банальностью заявления, что наука создает этические проблемы, которые она сама не в силах решить. Общественность, встревоженная экспериментами над человеческими эмбрионами и перспективами генной инженерии, больше не может питать иллюзий относительно того, что научные и этические императивы относятся к двум совершенно различным сферам. Вопросы о том, на что ориентированы исследования и какое они находят применение, вызывают беспрецедентное общественное беспокойство.
