Глава II. Гносеологические проблемы физики XX в.

§ 1, Природа физической теории

История физики показывает, что высшей формой физического знания является физическая теория. Одна­ко по поводу того, что такое теория, в философии па­уки существует очень большая неопределенность. Иног­да под «теорией» понимают любое систематизирован­ное («упорядоченное») знание, противопоставляя его бессистемному («хаотическому») знанию. Иногда этим термином обозначают феноменологическое описание какого-то множества явлений. Иногда к этому описа­нию добавляют и описание эмпирических законов. Тог­да «теория» отождествляется с феноменологической кон­струкцией (называемой обычно «феноменологической теорией»). С другой стороны, под «теорией» часто по­нимают любое правило, «объясняющее» какие-то явле­ния; или же правило, позволяющее предсказывать но­вые явления. Весьма часто (особенно в гуманитарных пауках) термином «теория» обозначают произвольную умозрительную концепцию - дедуктивную систему, построенную на основе чисто априорных соображений. <<Теорию» отождествляют с моделью, исследовательской программой, формальной схемой (обычно использую­щей какой-то искусственный язык), научно обоснован­ной гипотезой и т. д. и т. п.

Спрашивается: возможно ли это многообразие опре­делений свести к некоторому единству? Оказывается, что это возможно, если руководствоваться следующими ме­тодологическими установками: 1) индуктивным подхо-

91

дом, заключающемся в эмпирическом обобщении реаль­ных физических теорий; и 2) эволюционным подходом, связанным не с простым изучением готовых теорий, а с исследованием процесса их формирования и обоб­щением множества таких процессов. Первое требование предполагает недопустимость абстрактных рассуждений о природе физической теории без скрупулезного систе­матического изучения фундаментальных теорий, суще­ствующих в настоящее время в теоретической физике. Таких теорий девять: классическая механика, классичес­кая термодинамика, классическая статистическая физи­ка, классическая электродинамика, специальная теория относительности, общая теория относительности, нере­лятивистская квантовая механика, квантовая теория поля, физическая синергетика. Только изучая структу­ру каждой из этих теорий и сравнивая их друг с другом, можно прийти к общей структуре физической теории, адекватной реальной ситуации.

Рассмотрим вначале логическую структуру и процесс ее формирования в самых общих и существенных чер­тах у первых семи теорий (оставив пока последние две для отдельного обсуждения). Ради краткости и просто­ты изложения ограничимся в качестве типичных пред­ставителей классической физики классической механи­кой и классической электродинамикой, а в качестве ти­пичных представителей нсклассической физики общей теорией относительности и квантовой механикой.

Начнем с классической механики. Как известно, в ос­нову этой теории было положено понятие инерции (Га­лилей, 1609). Это было новое фундаментальное понятие, которое не было получено индуктивным путем из опы­та, а явилось продуктом смелой идеализации реальных

92

неинерциальных движений. На основе этого понятия был сформулирован принцип инерции (Декарт, 1644). С помощью этого нового теоретического принципа Ньютон из множества возможных математических структур для формулировки основного закона движе­ния выбрал свое знаменитое уравнение движения (1687). Из этого уравнения можно было вывести частные тео­ретические законы двух 'типов: 1) объясняющие извест­ные эмпирические закономерности: 2)предсказывающие новые эмпирические закономерности. Одним из таких законов, относящихся к первому типу явился закон эл­липтического движения планет в поле тяготения Солн­ца (1-ый закон Кеплера), который делал понятными многие закономерности видимого движения планет по небесному своду (открытые Тихо дс Браге). Примером частного теоретического закона вторсм о типа, который мог быть получен из ньютоновского уравнения движе­ния, был закон гиперболического движения д-частин в поле отталкивания атомного ядра, который сделал по­нятным эмпирический закон рассеяния ^-частиц в веще­стве (формула Резерфорда).

Посмотрим теперь, как формировалась логическая структура классической электродинамики. Опять-таки в основу теории было положено новое фундаменталь­ное понятие — понятие силового поля (Фарадей. 30-е гг. XIX в.). Оно, так же как и понятие инерции, не было по­лучено индуктивным путем из опита, а явилось резуль­татом творческого воображения Фарадея. На основе этого понятия Фарадей выдвинул новый физический принцип —принцип 6ли'зкодеастеия(\%52}. Руководству­ясь этим принципом. Максвелл из множества возмож­ных математических структур для выражения законов

93

электромагнитного поля выбрал свою систему уравне­ний (1860-1865). Из этой системы опять-таки были вы­ведены частные теоретические законы, объяснявшие из­вестные эмпирические закономерности электрических и магнитных взаимодействий и предсказывавшие новые (ранее неизвестные). Примером первых был закон Био-Савара, примером вторых — уравнение распростране­ния электромагнитных волн (существование которых было экспериментально доказано 9 лет спустя после смерти Максвелла Герцем).

Аналогичная картина в развитии логической струк­туры физической теории наблюдается в неклассической физике, несмотря на существенное изменение характе­ра исследуемых физических явлений.

Как известно, формирование общей теории относи­тельности начинается с конструирования Эйнштейном релятивистского понятия гравитационного поля как «ис­кривленного» (псевдориманова) пространственно-времен­ного континуума. На основе этого понятия. полученно_: го явно умозрительным путем с помощью очень бога­того творческого воображения. Эйнштейн формулирует принцип единства гравитации и метрики. Этот принцип дает ему возможность выбрать из множества математи­ческих структур свой релятивистский закон тяготения (1915). Из этою закона получаются соответствующие частные законы «объяснительного» и «предсказатель­ного» типа. Примером первых является ньютоновский закон тяготения; примером вторых — закон распрост­ранения светового луча в поле тяготения Солнца (эф­фект Эйнштейна, обнаруженный в 19!9 г. Эддингтоном).

Та же картина наблюдается и в случае квантовой ме­ханики. Как известно, в основу квантовой механики как

94

зрелой физической теории было положено понятиекеян-тового состояния ми крообьекта, количественно описы­ваемого функцией Ч* (х. у, z, t). Это понятие сформиро­валось тоже умозрительным путем.исходя из совершен­но фантастических «волн дс Бройля» (1924). На основе этого очень сложного и топкого понятия было сформу­лировано несколько существенно новых физических при] типов:

1. принцип квантования механических величин;

2. принцип суперпозиции квантовых состояний;

3. принцип эволюции квантовых состояний.

Эти принципы сыграли существенную роль в выборе из множества возможных математических структур в ка­честве основного закона кваптово-механического дви­жения упоминавшегося уже уравнения Шредингера

(1926).

И вновь встала та же проблема: получить из него ча­стные законы, объясняющие известные эмпирические закономерности и предсказывающие новые. Эта задача была решена столь же успешно, как и в предыдущих слу­чаях. С одной стороны, из уравнения Шредингера лег­ко получался основной закон «старой» квантовой тео­рии — закон Бора, описывающий порядок распределе­ния спектральных линий в спектрах одноэлектронпых атомов. С другой стороны, из уравнения Шредингера столь же успешно получились законы распределения спектральных линий в спектрах многоэлектронных ато­мов. Предсказательная функция уравнения Шрединге­ра проявилась с особой силой и в том. что оно оказа­лось способным объяснять и предсказывать не только распределение спектральных линий, но и их интенсив­ность.

95

Обобщая рассмотренные случаи, мы закономерно приходим к следующей схеме¹ (рис. 8):

Как видно из рис. 8 «ядром» фундаментальной тео­рии является фундаментальный теоретический закон. Но физический закон нельзя просто отождествлять с той математической структурой (в частности, уравнением), которая его выражает. Подобная структура становится выражением объективного физического закона, если раскрыт се физический смысл, т. е. построена система фундаментальных физических понятий, позволяющих связать эту структуру с экспериментом. Стало быть, понятие «физического закона» есть единство математи-

Радп простоты изложения мы отвлекаемся or таких усложняющих деталей, как учет начальных и граничных условий при решении уравне­ний и иерархической системы частных 1еоретических законов при де­дуктивном развертывании фундаментального теоре'1 пческого чакона. Эти детали, однако, в данном контексте несущественны.

96

ческой структуры (формальная сторона закона) и ее физической интерпретации (содержательная сторона). Ярким примером несовпадения математической форму­лы с физическим заколом является упоминавшийся уже релятивистский закон тяготения Эйнштейна

Это уравнение было получено независимо в 1915 г. Эйнштейном и выдающимся немецким математиком Гильбертом. Но только Эйнштейн смог раскрыть его действительный физический смысл, тогда как Гильберт истолковал его неверно. Поэтому никто всерьез не ос­паривал приоритет Эйнштейна в открытии релятивист­ского закона тяготения.

Оказывается, для раскрытия действительного физи­ческого смысла теоретического закона в структуре тео­рии, надо исследовать формирование ее фундаменталь­ных понятий. А для этого требуется, в свою очередь, изучить историю теории. И эту процедуру следует про­делать, вообще говоря, со всеми девятью фундаменталь­ными физическими теориями, сформировавшимися в период с XVII по XX вв. Это, конечно, очень трудоем­кая операция, требующая тщательного изучения мате­матического аппарата всех этих теорий, но без этой про­цедуры ни о каком серьезном исследовании природы физической теории не может быть и речи. В результате мы приходим к следующим выводам относительно при­роды теоретического знания.

Теоретическое знание формируется в ходе развития различных более простых форм научного знания, полу­чаемых в результате специфических познавательных

97

процедур (операций). Принцип развития в применении к исследованию означает развитие не только познава­тельных процедур, по и видов научного знания, полу­чаемых с их помощью. Виды знания нельзя ни отрывать от соответствующих процедур, ни отождествлять с пос­ледними. Исходя из логики развития исследования, лег­ко получить следующую естественную классификацию основных видов физического знания: 1) эмпирическое, 2) нефупдаментальное теоретическое, 3) умозрительное и 4) фундаментальное теоретическое. Развитию подвер­жен и каждый из этих основных видов знания, рассмат­риваемый в отдельности.

Последовательными ступенями в развитии эмпиричес­кого знания являются эмпирический факт, эмпиричес­кий закон и феноменологическая конструкция. В разви­том научном исследовании «факт» имеет не только ка­чественную, но и количественную сторону и оказывается результатом измерения и последующей его статистичес­кой обработки (т. е. представляет собой некоторое ста­тистическое резюме). Более высокой ступенью развития эмпирического знания выступает эмпирический закон. Такой закон, иод которым подразумевается устойчивая (повторяющаяся) зависимость между фактами, устанав­ливается обычно с помощью операций индукции, интер­поляции и аналогии.

Высшей формой развития эмпирического знания, от­носящегося к изучаемой предметной области, является феноменоло! нческая конструкция, которая представляет собой дедуктивную систему, построенную на основе фундаментального эмпирического закона, дающего ес­тественную систематизацию и классификацию нефунда­ментальных эмпирических законов. Такая конструкция

98

содержит только эмпирические понятия и потому не яв­ляется теорией, вопреки утверждениям эмпириокритиков, например П. Дюгема. Отождествление феноменологичес­кой конструкции с теорией приводит к логическому про­тиворечию: получается, что возможна теория без теоре­тических понятий. Построение феноменологической кон­струкции является конечным результатом эмпириче­ского исследования (в данной предметной области) по­тому, что только она придает эмпирическому знанию об изучаемой предметной области (т. е. описанию пос­ледней) целостный характер.

Основными ступенями развития нефупдаментально-го теоретического знания являются фрагментная, комп­лексная и гибридная теории.

Особый интерес в развитии научного знания представ­ляет умозрительное знание. Последовательными ступеня­ми ei о развертывания являются умозрительное представ­ление («модель»), умозрительное понятие («конструкт»), умозрительный принцип и умозрительная концепция. С первого взгляда кажется, чго «умозрение» и «знание» несовместимы: ведь знание всегда о чем-то, а умозрение как будто бы ни о чем. Такое впечатление, однако, рассеи­вается, если учесть, что умозрительное знание -тоже всегда знание о чем-то, но это «что-то» в изучаемой предметной области может существовать или не существовать или его существование может быть проблематичным. Например, если изучается совокупность планет в окрестностях какой-нибудь далекой звезды, то понятие о сфинксах и кентав-рах. обитающих, возможно, на некоторых из этих планет, является умозрительным знанием.

Поскольку конечной целью научного исследования в изучаемой предметной области является построение

99

новой фундаментальной истинной теории, то фундамен­тальное теоретическое знание оказывается наиболее сложной формой научного знания, и его построение не­возможно без предварительного построения всех других, более простых форм знания. Последовательными этапа­ми развития фундаментального теоретического знания яв­ляются: «программа» (система теоретических принципов), «схема» (фундаментальный теоретический закон), «гипо­теза» (дедуктивная система, построенная на основе фун­даментального теоретического закона, объясняющая из­вестные эмпирические законы и предсказывающая новые) и собственно «теория» (та же дедуктивная система, пред­сказания которой проверены экспериментом; рис. 8). Из рис. 8 видно, что настоящая теория отнюдь не является чисто дедуктивной системой, поскольку в образовании ее структуры участвует не только дедукция, но также се­лекция (выбор), интерпретация и проверка.

Процесс формирования научной теории позволяет по­нять ее диалектическую природу: теоретическое знание является таким видом умозрительного знания, которое дает (в данной предметной области, изучаемой с помо­щью данных материальных средств) исчерпывающее объяснение известного эмпирического знания и предска­зывает новое эмпирическое знание. Поскольку эмпири­ческое знание опирается на опыт, а умозрительное выхо­дит за рамки опыта, ю теоретическое знание оказывает­ся своеобразным «синтезом противоположностей» — такой выход за рамки известного опыта, который может иметь определенное отношение к результатам будущего опыта. С другой стороны, теорию можно так же рассмат­ривать как своеобразный возврат от умозрительной кон­цепции к феноменологической конструкции, по на основе первой («отрицание отрицания») — она есть такая умоз-

100

рителъная концепция, которая ооъяспяет старую и пред­сказывает новую феноменологическую конструкцию.

Процесс развития фундаментального теоретического знания показывает, что проверенное знание является высшей, но отнюдь не единственной формой развития знания. Кроме проверенного («достоверного») знания существует еще непроверенное («вероятное»), а также схематическое и программное знание (если рассматри­вать развитие фундаментального знания в обратном по­рядке). Более того, само проверенное знание выступает в двух формах: истинное (если предсказание гипотезы подтверждено экспериментом) и ложное (если оно оп­ровергнуто). Из сказанного очевидно, что отождеств­лять научное знание с истинным знанием можно только при условии, если рассматривать конечный итог разви­тия знания, отвлекаясь от самого процесса развития. Но когда учитывают этот процесс, становится ясно, что та­кое отождествление в общем случае недопустимо, ибо находится в противоречии как с фактами истории на­уки, так и с диалектической природой научной теории.

Все сказанное, позволяет сделать заключение, что ко­нечным результатом физического исследования, к дости­жению которого ведут все другие результаты, является построение новой фундаментальной теории, предсказа­ния которой подтверждаются экспериментами, проводи­мыми в изучаемой предметной области с помощью прибо­ров определенной чувствительности. Такая теория в рам­ках указанной предметной области и фиксированной точности измерений является «истинной», и никакое пос­ледующее развитие науки не может изменить этого результата. Это естественно, ибо расширение предметной области и повышение точности измерений приводит к из­менению предмета исследования, теория же всегда отно-

101

сится к определенному предмету и при его изменении надо, вообще говоря, строить новую теорию.

Возникает вопрос: чем объяснить парадоксальное ' сочетание в теоретическом знании двух противополож- ных компонент? Ведь все дискуссии по поводу природы теории всегда велись вокруг взаимоотношения эмпирии (опыта) и умозрения (фантазии): одни хотели изгнать из теории умозрение (эмпиристы). другие же-эмпирию (ра­ ционалисты). Но все подобные попытки приводили к различным трудностям и парадоксам. И этот спор был отнюдь пе академическим. В зависимости от «эмпири­ ческой» (апостериорной, феноменологической) или ра­ ционалистической (априорной, эссенциалвной) установ­ ки практическая работа теоретика приобретала разное направление и давала разные результаты. «Эмпиричес­ кий» подход к природе теории, отождествляя теорию с феноменологической конструкцией, ориентировал ис­ следование на построение только феноменологической конструкции. Напротив, «рационалистический» подход нацеливал теоретика на построение умозрительной кон­ цепции. В первом случае феноменологическая концеп­ ция не имела никакого объяснения; во втором умоз­ рительная концепция становилась непроверяемой. В первом случае теоре'1 ик уподоблялся бэконовскому му­ равью (отсюда выражение «ползучий эмпирик» - - без­ думно таскающий все новые и новые «факты» в свой «му­ равейник»); во втором — бэконовскому¹ пауку («спеку­ лятивный рационалист», извлекающий из «чистого разума» паутину схоластических хитросплетений). Меж-

¹ Известный английским философ Ф. Бэкон (1561-1626) сравнил всех ученых с тремя видами насекомых — муравьями, пауками и пчелами.

102

ду тем. реальное творчество в области теоретической физики подобно деятельности бэконовской пчелы, т. е. гармоническому синтезу эмпирии («собирание нектара с цветов») и умозрения («переработка нектара в мед»). При этом речь идет не об эклектическом соединении про гивоположнос'1 ей, а об их органическом синтече: ведь из множества возможных умозрительных концепций вы­бирается такая, которая обладает замечательным свой­ством — объясняет известную феноменологическую кон­струкцию и предсказывает новую. Это особенно нагляд­но было продемонстрировано в XX в. Эйнштейном при создании теории относительности и Бором при созда­нии квантовой механики.

Необходимость синтеза эмпирии и умозрения кажет­ся странной и парадоксальной только тому исследова­телю, который пс задумывается об объективном содер­жании теории, т. с. об ее отношении к объективной фи­зической реальности, а подходит к процедуре построения теории чисто формально. Между тем. как только ставится вопрос об объективном содержании теории (или, что тоже, о ее «истинности», т. е. о ее соот­ветствии объективной реальности), загадочность синте­за эмпирии и умозрения исчезает. Если любой физичес­кий объект является реальным единством наблюдаемого явления и ненаблюдаемой сущности, а познание объек-т а — его отражение в наших субъективных образах, тог­да в теории должны быть два сорта субъективных обра­зов - -эмпирические представления и понятия, отражаю­щие объект со стороны явления, и умозрительные, отражающие его со стороны сущности.

Умозрительные представления и понятия требуются именно для того, чтобы проникнуть в ненаблюдаемую

103

сущность и сделать ее, несмотря на ее нспаблгодаемость, познаваемой. Из множества возможных умозрительных представлений и понятий только тс оказываются тео­ретическими (в отличие от спекулятивных), которые не только объясняют известные эмпирические закономер­ности, но и предсказывают новые. «Истинными» же сре­ди этих умозрительных представлений становятся толь­ко те, предсказываемые которыми новые эмпирические закономерности совпадают с эмпирическими закономер­ностями, обнаруживаемыми в новых экспериментах. Стало быть, диалектическая природа теоретического знания даст возможность узнать вполне надежно, какие умозрительные представления и понятия «адекватно отражают» объективную ненаблюдаемую сущность, (другими словами, соответствуют этой сущности), а ка­кие нет.

Из истории физики известно, что найти умозритель­ные представления и понятия, обладающие сразу объяс­нительной и предсказательной функцией в реальном эксперименте, очень трудно. Тем не менее, именно так строятся фундаментальные физические теории.

Причем, что особенно важно для методологии науч­ного исследования, речь идет о предсказании, не просто отдельных явлений, а новых эмпирических законов (с которыми связано множество новых явлений). Это об­стоятельство делает возможность случайных совпадений результатов эксперимента с предсказаниями теории крайне маловероятной.

Таким образом, благодаря синтезу таких противопо­ложностей как эмпирическое и умозрительное знание («диалектическая» природа теории) в принципе стано­вятся эмпирически проверяемыми самые «диковинные»

104

фантазии. Поэтому понятие «объективной истинности» физической теории — это не плод спскулям ивных («ме­тафизических») рассуждений, а закономерный итог раз­вития самой научной деятельности. Ведь целью научной деятельности является получение объективной истины. Если такая истина в принципе недостижима, тогда сама научная деятельность как таковая теряет смысл.

Между тем, среди философов всегда находились люди, которые без тени смущения утверждали, что «истина есть иллюзия». В то же время очевидно, что этот тезис имеет смысл только в том случае, если он считается истинным. Однако настаивать на истинности тезиса «истина есть иллюзия» — значит впадать в противоречие с самим собой. Причиной такой оппозиции понятию «объектив­ная истина» является, в конечном счете, смешение двух связанных, но не тождественных проблем - проблемы существования объективной истины и проблемы соот­ношения истины относительной и истины абсолютной. Лучшим аргументом в пользу существования момента абсолютной истины в каждой относительной теорети­ческой истине в истории физики является факт соответ­ствия новой физической теории старой: каждая новая более общая теория (если ее предсказания подтвержда­ют ея экспериментом) автоматически переходит в старую в границах применимости последней. Например, реля­тивистская механика переходит в классическую при пе­реходе от тел, движущихся со скоростями, близкими к скорости света, к телам, скорость которых намного меньше скорости света. Аналогично квантовая механи­ка тоже переходит в классическую механику, когда со­вершается переход от движений частиц с очень малой массой, к движениям тел с макроскопической массой.

105

Если теперь, в свете всего сказанного, посмотреть на полемику по вопросу о природе физической теории, то становится ясным, что здесь возможны ошибки двояко­го рода. Во-первых, отождествление теории с одним из ее фрагментов. Примером такого определения теории может служить ее отождествление, в частности, с моде­лью. Как ясно из рис. 8 модели являются важной состав­ной частью всякой теории, потому что они играют в те­ории двоякую роль. С одной стороны, они помогают конструировать фундаментальные теоретические поня­тия (генезис теоретических понятий), с другой — прове­рять на опыте предсказания теории (мысленный экспе­римент). Моделирование играет очень важную роль при формировании оснований теории и при проверке ее эк­спериментальных следствий. Таким образом, нет теории без моделей, но обратное неверно; модели могут быть и тогда, когда нет теории. При этом надо различать мо­дели изобразительные (имеющие объективный аналог в виде реально существующего физического объекта, на­пример, модель атома или поля) и функциональные (не имеющие такого аналога, но играющие вспомогатель­ную роль при построении изобразительных моделей или проведении математических вычислений, например, модель теплорода или эфира). Составными частями те­ории могу г быть, вообще говоря, как те, так и другие.

Из сказанного ясно, что редукция теории к модели неправомерна.

Относительно недопустимости отождествления физи­ческой теории с ее «языковой» оболочкой (математичес­ким аппаратом) уже говорилось.

Более тонкой ошибкой является отождествление тео­рии не с одной из ее составных частей, а с одной из под-

106

готовительньтх или незрелых стадий ее формирования — феноменологической конструкцией, умозрительной кон­цепцией, исследовав ельской программой, теоретической схемой, научно обоснованной гипотезой и т. п.

В философии науки XX в. наметились две тенденции:

1) позитивизм -- эмпириокритицизм (Мах, Дюгем и др.) и неопозитивизм (Карнап, Ф. Франк, Рейхенбах и др.): и 2) поетпози'] ивизм (Поппер. Лакатос, Кун, Фей-ерабенд и др.).

Для позитивистской тенденции характерна редукция теории к феноменологической конструкции, связанная со стремлением очистить теорию от понятий, имеющих умозрительное происхождение. Несмотря на большие усилия, представителям этой тенденции добиться постав­ленной цели не удалось.

Решительная и очень убедительная критика указанной тенденции была дана постпозитивизмом. Однако, при этом постпозитивисты «ударились» в другую крайность, пытаясь редуцировать теорию к умозрительной концеп­ции путем постепенного стирания всякой грани между теоретическим и умозрительным знанием. Если позити­висты преувеличивали роль опыта (эмпирии) и игнори­ровали роль творческо! о воображения (умозрения), то по­стпозитивисты раздули до крайних пределов роль умоз­рения, ароль опыта, вопреки реальной практике научного творчества, свели при этом фактически к нулю. Если по­зитивисты заложили основы т. н. положительной (пози­тивной) философии науки, то в результате деятельности постпозитивистов во второй половине XX в. возникла т. н. отрицательная (негативная) философия науки.

Дело в ^гтом, что возникшая в Х1Хв. позитивная («по­ложительная») философия науки (Милль. Уэвелл,

107

О. Копт, Г. Спенсер и др.) обосновывала научную дея­тельность, доказывая, что только эта деятельность об­ладает монополией на объективную и поэтому общезна­чимую (иптерсубъективную) истину¹. При этом предпо­лагалось, что весь пафос научной деятельности и ее конечная цель заключаются именно в получении объек­тивной истины, необходимым и достаточным критери­ем которой является опыт (взаимодействие органов чувств познающего субъекта с изучаемым объектом), В этом отношении не было разницы между позитивист­ской и старой материалистической теорией познания. Неопозитивизм (Шлик, Витгенштейн, Карнап и др.) добавил к исследованию опыта еще и исследование язы­ка, как средства описания опыта, поставив во главе угла семантическую проблему (исследование взаимоотноше­ния языка и опыта). Но основная тенденция в филосо­фии науки оставалась прежней (обоснование монопо­лии научной деятельности на объективную истину и более детальное исследование способов достижения этой истины).

Первым, кто поставил под сомнение роль опыта как критерия истины, был К. Поппер. В своей книге «Логи­ка научного открытия» (1934) он противопоставил прин­ципу верификации принцип фальсификации. Согласно последнему, теорию нельзя надежно подтвердить экспе­риментом, но можно опровергнуть. Отсюда следовало, что теоретическая гипотеза в результате сопоставления

'Обьсктивная лспша всегда общезначима (инвариантна ошосшель-по субъективных мнений), по не всякая общезначимая истина объектив­на (например, условные соглашения типа правил шры). Объективная общезначимое'] ь отличался oi субъективной общезначимости гем, ччо она связана с эмпирически проверяемой предсказательной функцией.

108

с опытом не может превратиться в истинную теорию, но может оказаться ложной теорией.

Ученик Поппера Лакатое пошел еще дальше своего учителя. В работе «Фальсификация и методология ис­следовательских программ» (1970) он противопоставил принципу фальсификации принцип программизми. Со-гласно последнему, гипотезу не только нельзя подтвер­дить опытным путем, но нельзя и опровергнуть. Отсю­да следовало, что теоретическая гипотеза никогда не сможет превратиться не только в истинную, но и в лож­ную теорию, а всегда будет только исследовательской программой. Таким образом, роль опыта как критерия истины была окончательно сведена к нулю.

По на этом девальвация научного знания и научных методов пс закончилась. В книге «Структура научных революций» (1962) Т. Кун в развенчивании научной де­ятельности пошел еще дальше. В позитивной филосо­фии науки всегда считалось, что помимо опыта важную роль в формировании новой теории играет принцип со­ответствия новой теории старой. Как уже отмечалось, это! принцип утверждает, что новая более общая тео­рия должна автоматически переходить в старую в гра­ницах применимости последней. Другими словами, но­вая теория, обобщающая старую, не должна противо­речить старой в границах применимости этой старой теории. Все это равносильно утверждению, что измен­чивость теоретического знания не исключаем его преем­ственности.

Принцип соответствия в точных пауках всегда счи­тался важным методологическим аргументом в пользу существования в любой относительной истине момента абсолютной истины. Кун же в противовес принципу со-

109

ответствия выдвинул свой принцип несоизмеримости на­учных теорий. Согласно этому принципу между новой и старой теорией не может бвтть ничего общего ввиду принципиального различия их фундаментальных поня­тий. Из принципа несоизмеримости научных теорий сле­дует, что рост, а, следовательно, и прогресс научного знания невозможен. Вся сфера научного знания «рассы­пается» на множество никак не связанных между собой и противоречащих друг другу «парадигм». Отсюда сле­довало, что научная истина не имеет ни «внешнего» (со­ответствие опыту), ни «внутреннего» (соответствие ста­рым теориям) оправдания.

Окончательный удар по системе научного знания был нанесен Фейерабендом в его работе «Против метода» (1975). В противовес общепринятой среди практически работающих ученых точке зрения, согласно которой на­учная деятельность подчиняется некоторым общим пра­вилам («методам»), ограничивающим свободу этой де­ятельности, Фейерабспд выдвинул принцип пролифера­ции - неограниченного размножения произвольных умозрительных конструкций. Тем самым, принцип про­лиферации был истолкован, как принцип методологи­ческой вседозволенности.

Отсюда вытекали два важных следствия. Во-первых, получалось, что никаких общих методов, а. следователь­но, и никаких методологических закономерностей в на­уке (даже в самой точной, такой, например, как теоре­тическая физика) не существует. Не случайно Фейсра-бенд очень метко «окрестил» такую философию науки как методологический анархизм. Во-вторых, из принци­па пролиферации вытекало, что между научным знани­ем и любыми формами ненаучного знания (включая са-

110

мые чудовищные и безответственные спекуляции) пет никакой разницы. Не случайно из такой философской установки следовала и весьма опасная практическая ус­тановка: свертывание преподавания научных дисциплин в средних школах и сокращение ассигнований на разви­тие науки в государственных бюджетах.

В итоге негативная философия пауки пришла в конце XX в. к полному стиранию различий между истиной и заблуждением, осмысленным знанием и бессмыслицей. Тем самым, эта философия науки завершилась полным отрицанием объективной истины, и, следовательно, са­мого смысла научной деятельности. Не случайно один западный журнал охарактеризовал подобное философ­ствование как «предательство истины».

Иногда спрашивают: как же могло случиться, что та­кие квалифицированные историки науки, как Поппер, Лакатос, Кун и Фейерабенд могли прийти, в конечном счете, к таким обескураживающим выводам? Неужели в тех новых методологических принципах, которые они предложили, нет ничего рационального?

На этот вопрос существуем следующий ответ. В выд­винутых постпозитивистами методологических принци­пах, если рассматривать эти принципы как полемику против традиционной позитивистской философии на­уки, несомненно, ecib рациональное зерно. Это зерно становится особенно заметным, если начать с, казалось бы, самого одиозного принципа как принцип пролифе­рации. В реальной практике научного творчества, дей­ствительно, существует некий аналог этого принципа, который можно было бы назвать принципом множе­ственности умозрительных моделей. Он неизбежно на-чинает действовать на стадии умозрительного исследо-

111

I вания и связан с формированием различных форм j

умозрительного знания.¹ Однако этот принцип никоим образом не является принципом вседозволенности, ибо само конструирование умозрительных моделей подчиня­ется определенным методологическим закономерностям, а отбор (селекция) моделей производится с помощью философских принципов, которых придерживается уче­ный (селективная функция философских принципов в формировании теории; см. § 3 гл. II ланной книги).

Точно так же при формировании научной теории дей­ствует принцип радикальности концептуальных измене­нии, который привлек внимание Куна в его анализе на­учных революций. Он означает, что новая фундамен­тальная теория не может возникнуть без формирования существенно новых теоретических понятий, предпола­гающих «ломку» старых фундаментальных понятий. Но радикальность концептуальных изменений отнюдь не требует отказа от принципа соответствия, ибо между новыми и старыми теоретическими понятиями при ус­ловии отражения новыми понятиями новой реальности в действительности должно быть нечто общее. Поэтому радикальность концептуальных изменений при условии совпадении предсказаний повой теории с опытом не мо­жет приводить к несоизмеримости теорий.

Совершенно аналогично за принципом программиз-ма Лакатоса скрывается принцип неоднородности про­граммных установок. Это значит, что исходные допу­щения, положенные в основание теории, имеют, вооб­ще говоря, разную степень общности. Стало быть, более общие теоретические принципы охватывают более об-

' См. Диалектика познания // Под. ред. А. С. Кармина. 1988. гл. 20.

112

ширный опыт и потому труднее поддаются фальсифи­кации (обнаружению границ их применимости), неже­ли менее обшие. Это и создает иллюзию существования некоего «неопровержимого» теоретического ядра и «по­яса» окружающих его легко опровержимых и легко за­меняемых гипотез ad hoc.

Однако неоднородность программных установок по степени широты охватываемой предметной области (и охватываемого опыта) отнюдь не означает отсутствия контакта этих установок с опытом и, тем самым, не при­водит к заключению о невозможности фальсификации. В действительности речь идет о неоднородности (града­ции) способов их фальсификации. Поэтому неоднород­ность программных установок не ведет к девальвации роли опыта в установлении связи теории с реальностью.

Наконец, за принципом фальсификации Попнера скрывается принцип конкретности теоретических пред­сказании. Как известно, эмпирические предсказания те­ории в рамках исследуемой предметной области, изуча­емой с помощью приборов определенной чувствитель­ности, могут быть или подтверждены или опровергнуты экспериментом. Для того, чтобы можно было устано­вить границы применимости теории, необходимо, что­бы за пределами исследуемой предметной области (или же за пределом чувствительности используемых прибо­ров) предсказания теории в принципе могли быть опро­вергнуты. Но для этого требуется, чтобы они формули­ровались не в абстрактной форме (делающей их неопре­деленными и потому практически неопровержимыми), а в достаточно конкретной форме, придающей им вы­сокую степень определенности и опровержим ости. От­сюда следует, что нельзя противопоставлять фальсифи-

113

кацию теории ее верификации: установление границ при­менимости теории требует гармонического сочетания верификации теории с ее фальсификацией.

Из сказанного следует, что постпозитивисты очень близко подошли к анализу некоторых важных методо­логических закономерностей, связанных с формирова­нием новой фундаментальной теории. Но они не смог­ли сформулировать эти закономерности в явной и адек­ватной форме и потому сделали из них совершенно несостоятельные выводы. Произошло же это потому, что высококвалифицированные историки науки изолирова­ли философию (и методологию) науки от истории ми­ровой философии. Такая изоляция легко может привес­ти к перерождению позитивной философии пауки в не­гативную и к превращению последней в теоретический фундамент антинаучной деятельности. Положительная философия пауки несовместима с узостью историко-фи­лософского кругозора. В отличие от негативной фило­софии науки, позитивная философия науки не может иг­норировать принципы научного мировоззрения.

Следует отметить, что одной из причин возникнове­ния постпозитивизма и приобретения им значительной популярности (во второй половине XX века) явились серьезные недостатки в развитии науки не как формы знания, а как социального института. Интенсивное раз­витие научной деятельности привело к созданию специ­альных учреждений, способных обеспечить наиболее благоприятные условия для этой деятельности и концен­трирующих поэтому значительные финансовые сред­ства. В этих учреждениях возникло естественное разде­ление научного труда (исполнители и «законодатели», т, с. управленцы). Занятие постов в таких организациях

114

стало весьма престижным делом. В то же время общеиз­вестно, что научные и организаторские способности нередко не совпадают: человек, очень способный к на­учной деятельности, может быть совершенно беспомощ­ным как организатор той же деятельности, а человек с выдающимися организационными и административны­ми способностями может иметь весьма ограниченные научные способности. Более toi о, одно может противо­речить другому — участие в научной деятельности мо­жет исключать участие в организационной деятельнос­ти, а участие в организационной деятельности — учас­тие в научной. К этому присоединяется еще и возрастной фактор: талантливые ученые, становясь руководителя­ми, по мере старения все более и более отходят от науч­ных занятий, сосредотачиваясь преимущественно на уп­равленческой деятельности. Опираясь па свой былой на­учный авторитет, они нередко и незаметно начинают присваивать себе труды подчиненных.

Поскольку приоритет в общественном мнении всегда принадлежит собственно научной, а не организацион­ной деятельности, то по мере развития научных учреж­дений стала наблюдаться тенденция сближения органи­зационной деятельности с научной, т. е. приравнивая организационных результатов к научным и даже при­писывания им приоритетного значения по сравнению с научными результатами. Тем самым, совершенно из­менился критерий оценки научного труда — произош­ла катастрофическая девальвация этого труда.

На прак! икс это привело к появлению касты «ученых» монополистов. Используя свое служебное положение в соответствующих научных учреждениях, они стали со-ЗДавать условия для приоритета своей научной школы перед другими школами — приоритет в публикациях в

115

престижных изданиях; в рецензировании и рекламиро- .' вапии опубликованных работ; участие в престижных ' конференциях и симпозиумах: в получении различных грантов; в престижных командировках и стажировках; в развитии международных контактов: в получении уче- \ ных степеней и званий; в присвоении научных премий и наград и т. д. и т. п. Следует отметить, что при наличии действительного («объективного») приоритета некото­рой школы перед другими школами в гаком приорите­те нет ничего плохого. Недаром известный шведский философ XVIII века Турильд произнес крылатые слова, которые по сей день красуются над входом в актовый зал Упсальского университета: «Думать свободно хоро­шо, а думать правильно — еще лучше». Нет сомнения, что в интересах науки как формы знания создать особо благоприятные условия для тех, кто ближе всего к объек­тивной истине, и добиться возможно более справедли­вой оценки их труда. Но подлинная драма научного прогресса состой г в том, что возникла тенденция созда­вать приоритетные (гак сказать, «оранжерейные») усло­вия для тех. кто оказался дальше других от этой исти­ны; более того, кто просто остановился в научной дея­тельности и «топчется на месте», повторяя до бесконечности старые формулы и создавая только ви­димость подобной деятельности. Следствием такого со­стояния дел является то, что на место мира научных ре­зультатов приходит «мир псевдоученых симулякров».

Итак, между наукой как формой знания и наукой как социальным институтом возникло фундаментальное противоречие. Однако, как бы ни компрометировала себя наука в роли социального учреждения, она никак не может себя скомпрометировать как форма знания.

Перефразируя известные слова одного знаменитого по­литического деятеля, можно сказать, так: научное зна­ние, несомненно, является «худшей» формой знания за исключением всех тех, которые до сих пор использова­ло человечество. Из сказанного ясно, что постпозити­висты неправомерно спутали пауку как форму знания с нею же как социальным институтом. Справедливо вы­ражая возмущение по поводу опасной тенденции в раз­витии науки как социального института, они необосно­ванно перенесли это обвинение на науку как форму зна­ния. Однако, «хоть оно Александр Македонский и герой, но зачем же стулья ломать!?».