Никаких категорий, никаких концепций, никаких оков

Вместе с такими условными понятиями, как время и пространство, Будда отбросил все тонкие эмоциональные двойственные различения. Похвалу он не предпочитал осуждению, приобретение – потере, славу – безвестности. Он не пребывал ни во власти оптимизма, ни под гнётом пессимизма. Одно не имело для него большей привлекательности и не требовало вложения большей энергии, чем другое. Представьте, что вы больше не поддаётесь на похвалы или нападки, воспринимая их так, как это делал Будда, – просто как звуки, как эхо. Или же вы слушаете их так, как слушали бы на смертном ложе. В этом случае, возможно, нам немного приятно выслушивать от тех, кого любим, какие мы прекрасные и замечательные, но в то же время в нас не возникает ни привязанности, ни бурных эмоций по этому поводу. Мы больше не цепляемся за слова и мнения. Представьте, что мы стали выше взяток и других вещей такого рода, потому что любые мирские искушения кажутся совершен но чуждыми и неинтересными для нас, как листья салата для тигра. Если бы нас было невозможно подкупить похвалами или расстроить грубыми на падками, мы обрели бы невероятную силу. Мы были бы необыкновенно свободными, для нас потеряли бы смысл надежды и страхи, пот и кровь, вспышки эмоций. Наконец-то мы смогли бы действительно воплотить на практике формулу «мне плевать» (I don't give a damn – знаменитая, ставшая крылатой фраза из фильма «Унесённые ветром». – Прим. пер.). Не гоняясь за тем, чего жаждут другие, и не избегая того, что они отвергают, мы смогли бы ценить то, что имеем в данный момент. Большую часть времени мы пытаемся продлить то, что нам нравится, мечтаем заменить его в будущем на что-то лучшее или увязаем в прошлом, предаваясь воспоминаниям о более счастливых временах. По иронии мы никогда по-настоящему не ценили то событие, о котором теперь вспоминаем с ностальгией, потому что тогда были слишком заняты своими надеждами и страхами.

Мы словно дети на морском берегу, занятые строительством песочных замков, а возвышенные существа подобны взрослым, наблюдающим за нами, сидя под зонтиком. Дети восхищаются своими творениями, дерутся за ракушки и совки, пугаются накатывающих волн. Они испытывают все возможные эмоции. А взрослые лежат рядом, потягивают кокосовый коктейль и наблюдают: они не оценивают эти песочные замки, не гордятся, если какой-то из них красивее других, не злятся и не горюют, если кто-то случайно наступит на башню. Драматизм происходящего не захватывает их так, как он захватывает детей. Какого же ещё просвет ления можно желать?

В светском мире просветлению больше всего со ответствовала бы «свобода»: на деле представление о свободе – это движущая сила и в нашей личной жизни, и в обществе. Мы мечтаем о времени и месте, где сможем делать всё, что нам заблагорассудится, – такова Американская Мечта. В своих речах и в конституциях мы воспеваем «свободу» и «права человека», произнося эти слова как чудодейственные мантры, однако на самом деле в глубине души ничего этого не желаем. Если бы нам даровали полную свободу, мы, вероятно, не знали бы, что с ней делать. У нас нет мужества или способности воспользоваться истинной свободой, потому что мы не свободны от собственной гордости, жадности, надежд и страхов. Исчезни вдруг на земле все, кроме одного человека, вот тогда бы он получил для себя полную свободу: мог бы кричать что угодно во весь голос, ходить голым, нарушать законы – хотя не было бы ни законов, ни свидетелей их нарушения. Но рано или поздно ему бы всё это надоело, и, почувствовав себя одиноким, он захотел бы иметь компанию. Само понятие взаимоотношений требует отказа от части своей свободы в пользу других. Поэтому если желание такого одинокого человека осуществится и у него появится спутник, то, наверное, и этот спутник (или спутница) будет вести себя как вздумается и, скорее всего, умышленно или неумышленно посягнёт на его свободу, в чём-то её ограничив. Кого следует в этом винить? Того одинокого человека. Ведь именно из-за своей скуки он сам накликал свою беду. Не будь скуки и одиночества, он мог бы оставаться свободным.

Так мы сами ограничиваем свою свободу. Будь наша воля, мы не ходили бы в праздничном костюме на своём дне рождения и не надевали бы на шею галстук-селёдку, собираясь на очередное собеседование для устройства на работу, – но нам ведь нужно произвести впечатление на людей и приобрести друзей. Мы не можем позволить себе использовать то, что принадлежит к альтернативной или этнической культуре, какая бы мудрость ни была в них заложена, – ведь мы не хотим, что бы на нас навесили ярлык «хиппи».

Мы живём за решёткой, в темнице обязательств и приличий. Мы столько кричим о правах человека, о невмешательстве в личную жизнь, о праве носить оружие, о свободе слова, но не хотим жить по соседству с террористом. Если речь идёт о других, мы хотим, чтобы они подчинялись правилам. Если другие полностью свободны, мы можем не получить всего, чего хотим. Их свобода может ограничить нашу свободу. Когда в Мадриде взрываются поезда, а в Нью-Йорке рушатся здания, мы ругаем ЦРУ за то, что террористам позволяют разгуливать на свободе. Мы считаем, что именно правительство должно защищать нас от хулиганов. Но хулиганы и террористы считают себя борцами за свободу. Между тем мы хотим быть политически корректными поборниками правосудия, а потому, если нашего соседа с внешностью представителя этнического меньшинства задерживают агенты ФБР, мы, возможно, будем протестовать. Особенно легко быть политкорректным в делах, которые происходят достаточно далеко от нас. Однако существует опасность стать жертвой собственной политкорректности.