1.2. Существование «на обочине жизни». Отказ от укоренения как позиция Чорана

Чоран - чужак в стране, в ее языке. И подобное обстоятельство не узкоэмпирический факт, который силятся позабыть или преодолеть, а выношенная и дорогая позиция (кстати, это в конце семидесятых, уже во времена чорановской известности, каждый пятый среди французских писателей был по рождению не французом, а в тридцатых, когда командированный Бухарестским университетом стажер решил навсегда остаться в Париже, отношение к "метекам" было не в пример жестче). "Моим девизом, - писал Чоран в эссе о Борхесе, - было и осталось одно: нигде не пускать корни, не привязывать себя ни к какому сообществу. Глядя на черту горизонта, всегда хотел знать, что за ней. Моим богом стал чужестранец". В то же время мало кто был более безжалостным аналитиком любых, говоря давними словами Льва Шестова, "апофеозов беспочвенности", чем наш автор.

В таких вот, казалось бы, взаимоисключающих крайностях - он весь, этот чистейший, почти лабораторный препарат "исторической неуместности", идеальное пособие по "культурной несвоевременности", воплощенный побег и неуспех, "письмо краха", как сказал бы другой затворник, Морис Бланшо. Сам для себя современник немецких романтиков рубежа XVIII-XIX веков в литературе и тогдашних французских консерваторов - в политической теории (как оставался мыслями в бодлеровском столичном Вавилоне еще один тогдашний изгнанник в Париже, мастер фрагмента и гений провала - Вальтер Беньямин), Чоран был и упрямо продолжал быть архаистом и правым те несколько труднейших, переломных для Европы десятилетий, когда практически все вокруг слыли новаторами и левыми - красный или коричневый оттенок носила эта левизна, сейчас не обсуждаю. И не зря чорановская настойчивость в переоценке ценностей, беспощадность в отношении любых иллюзий чьей бы то ни было мысли - импульс, со времен Ницше и до Хайдеггера именуемый "нигилизмом", - оказались востребованы лишь с конца шестидесятых, когда понадобилось оценить размах охватившего Запад застоя и вместе с тем запал направленного против него бунта. Опять-таки неслучайно наибольшую чуткость к нелицеприятным ходам чорановской мысли, к его принципиально несистемному и нелинейному письму проявили тогда маргиналы, начиная с экспатриантов из стран победившего социализма. Среди них - восточноевропейцы Кундера и Милош, кубинцы Кабрера Инфанте и Северо Сардуй, российский изгнанник Бродский. Отсюда же интерес к Чорану со стороны всегда cледившего за окраинами Европы Апдайка, но особенно - у Сьюзен Сонтаг, открывавшей для Америки шестидесятых крайности и тупики прежде всего французской и немецкой мысли XX века (впрочем, и русской - например, Цветаеву).

Без обращения к книге Чорана "История и утопия" - как всегда у него, опередившей большинство утопических и антиутопических бестселлеров 60- 80-х гг. - не обходится теперь ни один сколько-нибудь серьезный труд по истории и теории утопической мысли. Пассаж из нее взят эпиграфом к известной книге польского обществоведа Ежи Шацкого "Утопии", ее положения обстоятельно разбираются в авторитетной работе испанского историка и политолога Хосе Антонио Мараваля об утопизме и реформаторстве в Испании. Я впервые услышал имя Чорана в начале восьмидесятых от Виктории Чаликовой (1935-1991), которой мы на российской почве вообще обязаны знакомством с утопической тематикой на протяжении двух последних десятилетий: по ее инициативе в России среди многого другого (начиная с романов Оруэлла) вышли и Шацкий, и (пусть во фрагментах) Мараваль. Настоящая публикация - не возвращение этого долга, даже частичное (в истории и культуре ничего никогда не возвращается), а, напротив, напоминание о его неоплатности [15].