Занятие 4 Тема: Научность исторического познания и знания. Социальный статус исторического познания и знания

1. Роль специфики исторического познания в определении социального статуса науки.

2. Историческое познание и принципы самоорганизации современной научной мысли.

3. Характеристика исторического знания в различных типах рациональности.

4. Критерии научности исторического знания.

5. Статус исторического познания и знания.

А) Социальные функции исторического познания и знания.

Б) История как одна из форм креативности в жизни социума от истории как «прошедшего» к истории «настоящего» постоянно со-творяющегося вместе со всем иным в «здесь-и-теперь».

Основная литература:

Болинброк Письма об изучении и пользе истории. М., 1978. С.7–29.

Зубова И.Л. Историческое познание и знание в различных типах рациональности. Дис.канд.филос.наук: 09.00.08 / Ульяновский гос.техн.ун-т.–Ульяновск, 2004.– С. 152-168.

Зубова И.Л. Историческое познание и принципы организации современной научной мысли. Наука и образование тенденции и перспективы их развития. Тезисы Всероссийской научно-методической конференции, 24-26 апреля 2003г. – Тверь: ТФ МГЭИ, 2003.С.57-59.

Зубова И.Л. Наука в историческом измерении//Наука в различных измерениях: социально-философский аспект исследования-КЛИН-2007 (г.Ульяновск,17-18 мая 2007 г.).-Ульяновск:УлГТУ,2007.- Том-1.C.11-13.

Методологические проблемы истории: учеб пособие для студентов, магистрантов и аспирантов ист. и филос. Специальностей, обеспечивающих получение высш. образования; под общ. Ред.В.Н. Сидорцева. – Мн., 2006. С.138 – 150.

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни (любое издание)

Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история: В 2 т.–СПб.: Наука, 2003. Т.1.С.375–438.

Смоленский Н.И. Теория и методология истории: учеб. Пособие для студ. Высш. Учеб. Заведений. – М., 2007.С.32 – 45, 160 –197.

Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. – М.: Издательство «Весь Мир», 2000. С. 33 – 56, 151 – 185.

Дополнительная литература:

Баранец Н.Г. История и философия естествознания (методическое пособие для студентов и аспирантов). Ульяновск: Издательство УлГУ, 2006.

Вен П. Как пишут историю. Опыт эпистемологии.- М.: Научный мир,2003.

Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. –М.: Наука, 1987. С.52 – 108. См. Зубова И.Л. Хрестоматия по теории и методологии истории. Электронный учебный курс. Ульяновск: УлГУ, 2009.

Мегилл А. Историческая эпистемология: Научная монография. М., 2007.

Микешина Л.А. Философия науи: Современная эпистемология. Научное знание ив динамике культуры. Методолгия научного исследования. – М.,2005.

Наука глазами гуманитария. М., 2005.

Современные философские проблемы естественных, технических и социально-гуманитарных наук: учебник для аспирантов и соискателей ученой степени кандидата наук/ под общ. Ред. Д-ра философ. наук. Проф. В.В.Миронова. – М.: Гардарика, 2006. С.477-563, 606-611.

Степин В.С. Теоретическое знание. М.,2003.

Сыров В.Н. Введение в философию истории: Своеобразие исторической мысли. – М., 2006.

Фейерабенд П. Против методологического принуждения. Очерк анархисткой теории познания. Б.: БГК им. И.А .Бодуэн де Куртенэ, 1998.

Контрольные задания:

1.Как традиционно определяется социальный статус науки? Как историческое познание повлияло на выявление и доопределение социального статуса науки?

2. Как специфика исторического познания и знания позволила выявить принципы самоорганизации современной научной мысли?

3. Какие характеристики знания выражают специфику дисциплинарно организованного знания?

4. Назовите традиционные критерии научности знания.

5. Какие социальные функции выполняет историческое познание и знание? Определите социальной статус и престиж исторической науки исходя из каждой отдельной функции.

Проблемные вопросы:

? Какие характеристики выражают историчность всего корпуса научного знания в состояниях возможного и в состояниях их качественного преобразования (со-бытия)?

? Какую новую шкалу критериев научности знания задает историческое познание и знание?

? Как изменяется статус исторической науки и престиж профессии историка с позиций креативности истории?

Упражнения.

Прочитайте рекомендованные произведения Болинброка, Ницше, Тоша и ответьте на следующие вопросы:

• Как названные авторы отвечают на вопрос: для чего нужна история?

• Почему, по их мнению, статус исторического познания и знания нельзя определять только на основе его социальных функций?

• Как Болинброк, Ницше, Тош характеризуют человеческую природу? Как человеческая природа проявляется в историческом познании? Что сближает эти характеристики и в чем состоит различие?

В рамках предыдущего семинарского занятия подробно рассматривался вопрос о специфике исторического познания и его влиянии на научное познание. Теперь можно сформулировать вывод о роли специфики исторического познания в определении социального статуса науки. Итак, специфика и метаморфозы исторического познания позволяют понять историчность как фундаментальное атрибутивное свойство социальности и атрибутивное свойство научности. Это свойство связывается с новообразованиями в науке и социуме. Историчность в единстве всех своих ипостасей (сохранения, открытости, воспоминания-актуализации, новообразования и др.) завязана на весь массив функционирующего в обществе знания, на весь духовный потенциал общества. Она одновременно совмещает единство и специфику научного познания и знания в его преобразуемости. Единство разнородного знания является условием историчности научной мысли, а историчность есть явленность единства знания в его обновляемости. В новообразовании «ничто не исчезает, но все сохраняется». «Образование, по мнению Х.- Г. Гадамера, – подлинно историческое понятие, и именно об этом историческом характере «сохранения» следует вести речь для того, чтобы понять суть гуманитарных наук¹ и добавим гуманитарности науки. Гуманитарность науки состоит в ее историчности в инновационных состояниях в их до-прагматических проявлениях. Однако только в таких состояниях, благодаря духовной энергетике человека в его самореализации рождается новизна, обеспечивающая в конечном итоге создание новых способов общественных форм жизнедеятельности. Гуманитарное измерение науки доопределяет традиционный социальный статус науки в обществе. Наука приобретает не только статус науки о человеке, который явится ключом ко всей науке о природе, но статус катализатора раскрываемости духовного потенциала человека и социума.

Смещение акцентов в определении статуса науки на креативность требуют поиска новых парадигмально-методологических оснований для всех отраслей научного познания и знания. Опираясь на исследование опыта исторического познания можно предложить некоторые из них. Оформление новых принципов организации научной мысли в историческом познании начинается с осмысления гносеолого-методологических проблем и его специфики, а заканчивается пересмотром оснований классической метафизики и созданием новой. Историческое мышление, базирующееся на «идее истории» как своем метафизическом основании трансформируется в «переосмысляющее себя мышление» (М.Хайдеггер), а потому в этом качестве оно обретает статус смыслопорождающего.

Историческому познанию, как уже не однократно подчеркивалось, принадлежит и другая заслуга в становлении и осмыслении оснований новой научной рациональности – неклассической. Трактуя духовность как факт истории, историческая мысль по сути дела обосновала ее онтологический статус и сыграла большую роль в обосновании принципа открытости как базового в неклассической рациональности. Последующее развитие научной мысли реализовало данный принцип, введя в арсенал своих собственных средств новое измерение исследуемой реальности – настоящее. Апелляция к настоящему (в отличие от прошедшего) позволила исторической мысли понять себя как со-бытие, а историю – трактовать как свершающиеся «здесь и сейчас-события». В силу этого обстоятельства историческая мысль являла себя в нелокальной форме существования.

Состояние мысли в сфере возможного, предлагается характеризовать исходя из принципа презентативной целостности. Он выражает познавательную ситуацию как место пребывания вновь явленного через представленность в одном всего остального. В пространстве возможного мышление теряет свою прежнюю определенность, переходит из состояния логической, методологической, технологической упорядоченности, в состояние «хаоса» – рассогласованности ранее установленных прежних связей. Активность человека, включенного в уникальную ситуацию, провоцирует мышление быть снова, но в ином качестве. Историческая мысль из генерализирущей, объясняющей трансформируется в индивидуализирующую, понимающую и переходит с языка понятий на непридикатный язык метафор, образов, символов, симулякров, и т.д., иначе говоря, на герменевтическо-идивидуальный язык. Порожденная историческая мысль ситуативно-презентативна, ретро – и перспективна, нелинейна, пространственно нелокализована.

Принцип открытости научного познания и принцип презентативной целостности, взятые вместе выражают динамику знания, в которой и следует увидеть при-родность (порождаемость) знаний. Поэтому определение критериев научности знания следует связывать не с технологией его получения, а с его обновляемостью через смыслопорождение.

Сформулировать новые критерии научности поможет выделение характеристик исторического знания в различных типах рациональности. Особо отметим, что в классической рациональности речь идет о характеристиках знания, которое квалифицируется как дисциплинарно-историческое, а в неклассической и постнеклассической рациональности имеются в виду историчность всего массива научного знания и ее характеристики.

Характеристики знаний в классической рациональности выводятся из субъект-объектной модели научного познания трактуемого как процесс протекающий в линейном времени. Этот процесс описывается и выражается логикой абстрактного мышления, устанавливающего важнейшие отношения между его элементами и выражающего сущностные стороны познаваемой реальности. Полученные знания становятся фактором и инструментом преобразования жизни общества через целеполагающую и целереализующую деятельность. Историчность мышления в классической рациональности понимается как последовательность изменения его содержания и смена способов его реализации в жизнедеятельности людей. Поэтому динамика мышления и производимых им продуктов – знаний - выражается через множество трансформаций – последовательных во времени этих изменений и способов. В таком оформлении историчность тождественна логическому. Трактовка историчности только как хронологической последовательности событий и явлений неизбежно ведет к отождествлению ее с логичностью (Гегель, Маркс).

История, по терминологии неокантианцев Баденской школы становится номотетической. В историческом, выраженном в логике, фиксируется закономерность процесса становления и развития мыслимого содержания и приобретает форму объектных структур. При этом объектом могло выступать человечество, общество, государства или народы. Непременным условием было требование вписанности объектов такого рода во Всемирную историю, что означало «временное место» единичного объекта во всеобщем мировом процессе.

Логическое мышление потому и является историческим, что осуществляется на последовательной объективации своих продуктов и проявляет себя как линейная динамичная структура. Такое мышление, будучи отнесенное к состояниям исследуемой реальности, выражает в последней только линейную динамику. Претензия на целостное воспроизведение динамики социальной реальности и выражение историчности оказывается несостоятельной. При ближайшем рассмотрении логическое, теоретическое, номотетическое служат, не более чем инструментом конструирования истории на манер гегелевского системосозидания.

Логико-номотетический метод специфицируется и обретает форму норматива – ретроспективного представления имевших место событий в общественной жизни. Будучи примененным в историческом исследовании, этот норматив перерастает в метод исторической периодизации, одновременно являющимся важнейшим элементом принципа историзма. Последний подразумевает «выявление и вычленение в хронологической последовательности объективно существующих, качественно различных периодов развития явлений и их связей на основе критериев, выражающих сущность рассматриваемых объектов»¹. Таким образом, логико-номотетический метод «в сущности является не чем иным, как тем же историческим методом, только освобожденным от исторической формы и от мешающих случайностей»¹. Другими словами, процедура экстраполяции логического (системы спекулятивных схем) на Историю, (а она является неизбежно линейной и при формально-логической и диалектикой методологии) приводит к тому, что устанавливается тождество логического и исторического, при условии вычитания из исторического несущественного для него, с точки зрения логического, номотетического. Отсюда следует, что важнейшей характеристикой исторического знания, организованного и функционирующего на основе логико-номотетического метода, является ретроспективность. История выступает как знание о прошлом; как знание, через которое видится прошлое; как знание, в терминах которого трактуется прошлое.

В полифункциональности так трактуемого исторического знания (знание «о…») зафиксирована «история» иного плана – историчность самого знания. Поэтому несмотря на номотетическую ориентацию, историческое познание обнаружило свою историчность через полифункциональность знаний, которыми оно оперировало и производило, а также через его метаморфозы.

Как известно, историк-исследователь работает с достаточно аморфным конгломератом исторических свидетельств, часто с весьма сомнительными фактами, да и сам он, оставаясь «сыном своего времени», обременен пристрастиями, имеет определенную ценностную шкалу и т. д. Поэтому при характеристике историчности следует принимать во внимание и эту составляющую динамики социальной реальности, не менее существенную, чем логически оформленное мышление и номотетически организованное знание.

Осмысление того обстоятельства, что теоретические представления, процедуры, методы исследования подвержены изменениям во времени, и что и объекты исторического исследования являются столь же изменчивыми, дало мощный импульс для разработки новых представлений об историчности. За счет новых методов и выявленных на их основе объектов происходит расширение объема исторического знания, устанавливаются новые факты относительно ранее исследованных объектов, а ранее произведенные факты обрастают новыми интерпретациями, возникают новые концепции. Осознание неизбежности изменений в мышлении и в его продуктах – знаниях подготовило почву для постановки вопроса о соотношении историчности мышления с историческим мышлением. Одним из значительных итогов разрешения данного вопроса явилась критика исторического разума как логического, а несколько позднее и критика разума как исторического (в классической его трактовке) в целом.

Не последнюю роль в переосмыслении оснований исторического познания и осознании судеб исторического знания (в его классических формах организации) сыграла еще одна трудность в вопросе о соотношении логики истории и исторического мышления, которую здесь надо особо отметить в связи с выявлением другой характеристики дисциплинарно-исторического знания. Речь в данном случае идет о статусе факта в историческом исследовании и о процедурах его установления. В качестве исторического факта, мышление берет только то, что укладывается в заданную логико-номотетическую схему. Например, Гегель, стремившийся превратить историю в прикладную логику, столкнулся с тем, что не все разнообразие исторического удается подогнать под Логику Абсолютной идеи, поэтому народы, не вписывающиеся в нее, объявляются им неисторическими. Намерения и претензии на охват и объяснение всего всемирно-исторического процесса заставляют с необходимостью нивелировать многообразие и разнородие проявлений социальной реальности ради последовательного закономерного развития «идеи истории». Когда же социальные изменения плохо поддаются объяснению с позиции Логики Абсолютной идеи и их нельзя оставить за чертой так понимаемого исторического, Гегель прибегает к эмпирическим объяснениям. В результате этого часть исторического обрела статус эмпирического. Несмотря на то, что синтез логического (теоретического) и исторического (эмпирического), сформировался как парадигмальный принцип и использовался всеми исследователями, он представлял существенную проблему в историческом познании.

Следующей характеристикой исторического знания оказалось перспективность. Но уже в классическом рационализме данная характеристика получила негативной оттенок, поскольку была обнаружено его ограниченность в этом качестве. Перспективность такого знания оказывалось тем сомнительнее, чем глобальнее становились события в общественной жизни. Если рисуемые картины прошлого еще можно было «терпеть», то несбывающиеся перспективы предсказаний на основе такого знания вызывали настороженность у прагматично настроенной общественности. В результате этого, построенные логическим образом схемы истории практически сразу же подвергались критике за свои глобальные претензии, за редукционизм, схематизм, фатализм, телеологизм, утопизм, эсхатологизм и т.д.

Пожалуй, наиболее сильным моментом критики логико-номотетического историзма, является указание на неправомерное исключение из разнообразных состояний социальной реальности ее главного агента – человека – как существа деятельностно-экзистирующего, придающего ей динамичность. Динамичность социальной реальности и открытость знаний делало мышление динамично-историчным. Вера же в логику истории означала «сгребание истории в некоторый порядок и объективность» (М.Хайдеггер).

Выше обозначенные характеристики исторического знания в классической рациональности показали, что за условными пределами логического и исторического происходит рассогласование логического и исторического, номотетического и исторического, методологического и исторического, технологического и исторического, прагматического и исторического. В результате этой рассогласованности возникает пространство возможного, в котором может иметь место конструирование новой систематики знания со своим метафизическим основанием. В этом пространстве всякое знание обретает многомерность и становится открытым. Под открытостью следует понимать такие состояния организуемого знания, в которых имеют место: а) прецедент его качественных изменений; б) уникальность его временных и временных содержаний; в) нелокальные связи, обеспечивающие единство когнитивных образований; г) симбиоз гетерогенных знаний, размыкающий их структуры в контекст.

Еще раз подчеркнем, что неклассическая рациональность обязана своим признанием со стороны философского и научного сообществ осмыслением и установлением открытости знания. В качестве такового оно – необходимое условие события в познании, вносящего новизну в научно-исследовательскую деятельность. Данный факт был зафиксирован и эксплицирован в неклассической рациональности во многом благодаря историческому познанию, явно демонстрировавшему ситуацию открытости знания посредством множественности и вариативности «идей истории».

Открытому характеру исторического знания соответствует адекватный ему пространственно-временной континуум сознания, заключающий в себе весь спектр актуально-потенциальных связей, определяющих топологические, хронологические, номотические, технические и иные характеристики бытия. Активность сознания осуществляет корреспонденцию между текстом пишущей саму себя истории и уже существующим социально-культурным контекстом. Оно же созидает различную архитектонику возможных связей текста-контекста. Полифункциональность знания как форма выражения этих возможностей (оно неизбежно обретает статус теоретического, выраженного в концепте «возможные теоретические миры») и оценивается целым рядом новых характеристик. Последние кристаллизуются и обретают значимость по мере того, как построенные на основе такого знания модели истории проявляют свою действенность и эффективность в обнаружении новых свойств бытийно-исторического и экзистенциального состояний социума и человека.

В этой связи представляет определенный интерес такая характеристика знания как дисциплинарность, которая сохраняется в неклассической рациональности, актуализируя другой аспект своего содержания. Он связан с необходимостью постоянной реорганизации знания через процедуру дисциплинаризации. Дисциплинарная организация знания все в большей степени приобретает характер динамичной системы. Ее структура и содержание демонстрирует гибкость через привходящие знания, привлекаемые для решения социальных задач, носящих, как правило, комплексный характер. Дисциплинарно организуемое историческое знание все в большей степени начинает приобретать междисциплинарный характер, образуя «общий рынок» общественных наук (Ф. Бродель). Так социальная история с 60-70-х гг. прошлого века заявляет о себе как дисциплина основанная на междисциплинарном знании и претендующая на роль «перекрестка общественных наук» (А. Про). Историческое знание, специфицируясь в качестве междисциплинарного, создает и ассимилирует в своих структурах знание, традиционно производимое другими дисциплинами: политологией, экономической наукой, социологией, культурной антропологией, географией, лингвистикой и др. Это и создает прецедент его качественных изменений или, по крайней мере, повышает вероятность его возникновения. Сам этот прецедент суть не что иное как междисциплинарные метаморфозы. Подчеркнем, что они характерны не только для собственно исторического знания, но и для всех других видов знания.

В свете открытости знания другие характеристики, выражающие его историчность, мыслятся следующим образом. Знание становится синкретичным, неразделенным на предметные области, на теоретический и эмпирический уровни, на абстрактное и образное, на фундаментальное и прикладное и т. д. Историческое знание в этом случае может быть результатом непосредственного переживания социального опыта, эмпатии, интроспекции и т.д., становится индивидуально-личностным. Историческое знание как логико-номотетическое и социологическое знание дополняется идиографическим экзистенциально-антропологическим. Происходит отказ от попыток локализовать историческое знание процедурами мышления и придать ему объектно-объективистский, всеобщий и необходимый характер, обязательный для всех людей. Человеческая индивидуальность, выраженная в знаниях, иллюстрирует перманентную нестабильность, изменчивость исторического знания. К его характеристикам полноправно можно отнести: ситуативную динамичность, мобильность, постоянное обновление, уникальность, многообразие возможных форм его организации. Такое знание, как уже отмечалось выше, выходит за рамки законов логики. Оно не только и не столько методологично и технологично в принятом значении данных понятий, сколько креатологично.

Историчность знания, понятая как его динамика, превосходящая обычные «техники мышления», логически обработанного материала, переоткрывает классическую «идею истории». Последняя теряет субстанциальный характер и превращается в весьма динамичное образование со множеством идей истории. Под историчностью знания уже понимается его вариативно-вероятностные состояния. Непосредственная личностная данность переживаемой уникальной социальной ситуации десубстанциализирует идею истории. Здесь не действует навязчивая формула «что было – то и есть» (Л. Февр), а возникающий в определенной ситуации смысл, каждый раз заново организуя целостность знания и меняя векторы его динамики.

Историческое знание, рождающееся в ситуации Настоящего, концептуально кодифицирует актуальный опыт общественной жизнедеятельности, происходит своеобразная потенциализация Настоящего. Определить заранее какая из потенций Настоящего, а также каким образом и когда проявит она себя в новых социальных ситуациях, практически невозможно. В исторических аналогиях, которые всплывают в сознании сами собой, без специальных рефлексивных усилий усматривается срабатывание «механизма» трансформации одной из потенций прошедшего в актуально настоящее. Человеческое сознание, имманентно включенное в контекст социальной ситуации в моменты неопределенности и вызревания смысла – истока нового знания - уравнивает все потенциальные возможности на-стоящего. И только возникающий смысл (логически непредсказуемый) отдает предпочтение одной из них. Значит, в «на-стоящем» историческое знание являет себя как веер возможностей, снимающий телеологическую направленность и реализуемость какой-то одной возможности. Поэтому история есть нечто вроде «потенциальной истории». Так как не все возможности могут реализоваться, то история и историческое знание могут быть помыслены как поле нереализованных возможностей.^*

Множественность идей истории, заключенных в так организуемом знании и представленных различными концепциями, правомерно рассматривать как презентант квантованной социальной реальности. Это означает, что целостность социальной реальности не может быть определена через сумму концепций. Каждая концепция есть результат события (смыслообразования), вносящего дискретность в состояния социальной реальности и тем самым ее квантующего. При этом целостность состояний социальной реальности ими не исчерпывается, она всегда представляет нечто большее – в них присутствует сокрытое, потенциальное. Историческое знание здесь выступает не как знание о прошлом и вытекающем из него будущим, а как факт и акт «на-стоящего». История здесь «сжимается» до пределов актуально существующего и актуализируемого духовного (сознания) потенциала на правах своеобразной энергетики «на-стоящей истории» или истории «здесь-и-сейчас».

Постнеклассическая рациональность еще дальше раздвигает «границы» поля поиска возможного в человеке и для человека как существа «универсального».^* Здесь человек и его сознание не замкнуты на самих себя, а вместе с Обществом и Космосом составляют единый континуум, пребывающий в состоянии единой коэволюционной динамики. Человеческое бытие мыслится в терминах смыслового континуума, который образуется нелокальными связями, обеспечивающим присутствие сколь угодно отдаленного в самом близком. Историчность мыслится как сотворяемость этого континуума, где в непрерывном ритме различных времен (линейного, событийного, презентативного) имеет место своеобразная пульсация индивидуально-личностной, общественной и космической жизни. Активность человека обеспечивает вписываемость его в мирообразующие связи и сама же обеспечивается ими, изменяя качественное состояние континуума «Человека – Мира».

Новая форма связи и одновременное оформление актуального содержания во всем массиве артефактов сознания приобретает характер ситуативности. В неклассической рациональности ситуативность подчеркивает открытость знания в актах экзистенциального переживания актуального опыта и внимание сосредоточено на необходимости осознать себя погруженными в «историю-ситуацию». «Историю-событие» следует понять и как форму реализации полноты собственного человеческого бытия в «На-стоящем». Постнеклассическая рациональность вводит характеристику ситуативности знания, перенося акцент на непосредственные условия, обстоятельства и содержание (они берутся как единое целое) возникновения новых смыслов. Новое знание как выражение возникающих и оформляющихся смыслов вписано в Универсум. Таким образом, характеристика принципиальной открытости знания, артикулирует не просто многомерность, разнородность связей и свободу их конфигурации, но и универсализирует ситуативную связанность одного со всем остальным, где «всякое «это» имеет наряду с собой и «иное» - все иное вообще; более того, оно мыслимо только в этой связи».¹

Историчность знания в состояниях новообразования явлена смыслопорождаемостью, а последняя понимается как событийность. Историчность в этом случае может быть понята как рождающийся смысл (со-стояние), в котором имеет место формообразование человеческим сознанием определенной конфигурации в универсальной связи (по М. Мамардашвили, сцепление и кристаллизация новых связей) в континуальном образовании Человек-Общество-Космос. Всякая ситуация, рождающая новую мысль, является уникальным стечением обстоятельств и выступает как некая комбинация старого и нового, несущая ту или иную конфигурацию, сцепление, оформление связей.

В состояниях смыслообразования любое знание, так или иначе, подпадает под характеристику корреспондентности. Через нее реализуется смысловая форма связи различных проявлений одних и тех же признаков или различных признаков в одних и тех же проявлениях. В этой связи возникновение смысла понимается как его пере-открывание или его транс-форма-цию.^* Пере-открывание и трас-форма-ция смысла, так же как и воз-рождение и вос-поминание осуществляются спонтанно, импульсивно, вариативно. Ситуативность и корреспондентность знания создает или, по крайней мере, участвует в создании креативной ситуации как неравновесного, диссипативного со-стояния. При этом сохраняется способность знаний удерживаться в семантическом пространстве, благодаря чему они доступны для интерсубъективного понимания, которое обеспечивает возможность человеческой коммуникации.

Еще одной характеристикой исторического знания в постнеклассике можно считать «монадообразность», трактуемую как содержательность всего актуального и потенциального. Поэтому новое знание не есть результат процесса, имеющего свой содержательный исток в прошлом, а завершение в будущем и происходящего там–то, а оно есть «все» в «на-стоящем» и «здесь». Выделение «монадообразности» в качестве характеристики исторического знания означает своеобразное обозначение «точки», имманентно содержащей весь креативный потенциал пре-образования и транс-формации знания. Такое знание связано со всеми другими знаниевыми образованиями (монадами). В настоящем есть все необходимое и достаточное для самоорганизации и самореализации. Так же как и монада, знание способно к самореализации через раскрытие своего потенциала. Динамика самореализации есть пульсация - ритмичное свертывание монадообразного знания в «точку» и его новое разворачивание и раскрытие. Это возможно благодаря актуализации одной из форм связи (прежде всего презентативной) монады (знания) со всеми другими монадами (знаниями).

Историческое знание трактуется как презентант социальной ситуации, в которую включен человек вместе со всеми обстоятельствами и реализуемой им активности. Такая ситуация мыслится ныне как динамическая био-социо-техно-космо-среда. Поэтому целесообразно ввести такую характеристику исторического знания как «ко-эволюционность». При этом имманентная включенность человека в контекст «био-социо-техно-космо-среды» предполагает наличие неявленного. В этой включаемости человек выступает агентом доопределяющим ситуацию. Поэтому ко-эволюция выступает состоянием со-стояний. Историческое знание в его смыслопорождающей ипостаси есть вписывание ритмики человека в динамику ко-эволюционных ритмов. Каждый живущий «здесь и сейчас» человек вносит свою строку в Историю. Ко-эволюционная динамика, явленная ритмами рождения смыслов, может быть представлена как прерыв в непрерывности, как предел в беспредельности. Таким образом, историческое знание в постнеклассической рациональности отрицает линейную и выражает нелинейную динамику как познания, так и включаемости его в коэволюционные события-процессы социума.

Знание здесь, также как и в неклассике, является синкретичным. Его синкретичность (симбиотичность) обеспечивается не столько нелокальными и многомерными связями, сколько презентативными связями и целостностью смысла. Смысл, конституирующий историческое знание, в силу своей синкретичности, дает основание мыслить это знание как единство разных родов: теоретического, эмоционально-чувствительного, интуитивного, эзотерического, а также включенность в него знаний, относящихся к различным предметным областям. Историческое знание (как знание о Человеке – Микрокосме (тексте), вписанного в Макрокосм) обретает черты антропного, социального, технического и космического. Такое единство содержательных характеристик является условием-содержанием его креативного потенциала.

Синкретичность исторического знания как единство разнородных целостностей включает и такую характеристику как релевантность. В нем выражено свободное «перетекание» знаний друг в друга, из одной концепции в другую, без каких-либо пространственно-временных лимитов, а также одновременную концентрацию разнообразного знания в границах эпистемы.^* Эта характеристика высвечивает еще одну грань бытия исторического знания в состояниях смыслопорождения: презентативную связанность каждой характеристики со всеми остальными.

Все вышеназванные характеристики, фиксируют необходимые условия и содержательные моменты порождения смысла. Выделенные характеристики знания, таким образом, понимаются и трактуются как своеобразные инварианты когнитивных образований, выражающих историчность и являющихся одновременно содержательным моментом динамики социальной реальности.

Взятые в единстве характеристики исторического знания в различных типах рациональности выражают различную степень полноты раскрытии возможного в динамике социума. Они могут претендовать на статус критериев научности исторического знания.

Общий подход к определению основы критериальной шкалы научности знания можно сформулировать так: знания становятся научными в той мере, в какой они, будучи оформляемыми в ходе исследования, организуются и организуют пространство своего существования, в котором их реализуемость на правах артефактической реальности (а в конечном счете и созидание социальной реальности), создают необходимые и достаточные условия своего собственного обновления в форме смыслопорождения. Таким образом, в основу критериальности знания в качестве научного кладется креативность как со-стояние, в котором есть акт возникновения (рождения) Мысли.

Новизна является специфическим признаком научности, выражающим динамичность знания. Для обозначения признака научности знания, выражающего возникающую в нем новизну используется термин анафазис (от греч. ana – движение вверх, вновь, пере- и phasis – появление).

Сфера научного - область, в которой осуществляется исследовательская деятельность, раскрывающая потенциал возможного в существующем, открывающая и вместе с этим провоцирующая возникновение новизны. Последняя явлена артефактической реальностью и выражена, как правило, в знаково-символической форме, чаще всего в знаниях, именуемы как научные. В так понятом содержании и значении сферы научного определяется критериальная шкала научности знания. Исходным положением здесь будет выступать положение-утверждение о статусе возможного, к которому апеллирует наука в своей реализуемости, а базовый критерий оценки (как показатель и «величина») ее результатов – знаний – степень и полнота раскрытия потенциала этого возможного.

Вопрос о степени и полноте раскрытия возможного получает определенность при введении показателя новизны и реализуемости достигнутых научным познанием результатов. Такие показатели могут быть выражены качественно (и даже количественно) специалистами различных областей научного знания. В социальной прагматике таким показателем является «эффективность» вновь возникшего и реализовавшего себя в жизнедеятельности. Степень и полнота раскрытия возможного - показатель жизнеспособности нового через его реализуемость. На этой стадии и дается, в конечном счете, оценка действенности, результативности, эффективности научных разработок. Интегральной характеристикой степени и полноты раскрытия возможного является жизнетворность. В этом ракурсе рассмотрения знания приобретают статус собственно научных, если они создают необходимые и достаточные условия креативной ситуации и сами являются ее содержанием, где мысль рождается (определяющий признак жизни).

В классической рациональности возможное мыслится как пространство «между» устойчивым, непреходящим, инвариантным в состояниях реальности. Наличие неизменного в ней связывалось с линейностью и локальностью дискретных структур, выражением которых выступает абстрактно-теоретическая мыследеятельность.

Критерии научности поэтому связывались с технико-технологическим содержанием процесса мышления и базировались, в конечном счете, на аналитико-синтетических процедурах, в которых инвариантное, в свою очередь, составляло содержание и структуру метода исследования. Техника получения и основанная на ней критериальная оценка знания, апеллирующая к инвариантному, придавала ему «универсальность» и «вечность». Если к этим характеристикам добавить реализуемость знаний такого типа (а существование современной техногенной цивилизации во многом определяются реализуемостью именно такого типа знаний), то такое знание претендовало и претендует на научное. В этом смысле такое знание имеет надежное обеспечение.

Однако возникает вопрос: в какой степени достигается полнота реализуемости в пространствах возможного, всего того, что являет нам динамику социальной реальности за вычетом технико-технологической реализуемости. Степень и полнота такой реализуемости, как представляется, оказалась исчерпанной, о чем свидетельствует кризис техногенной цивилизации. Надо отдать должное передовой исторической мысли (в любой форме ее проявления: историко-философской, историко-культурной, историко-научной, историографической) в том, что она давно подметила симптомы надвигающегося кризиса и исподволь укореняла представление о том, что История - это не загнанная лошадь, которую надо пристреливать^*, а сотворяемая каждым новым поколениям социальная реальность с ее потенциалом быть в новом качестве.

Таким образом, степень и полнота реализуемости возможного, каким оно обозначено классическим типом рациональности, далеко не исчерпывали все многообразие и разнородность структур и образований Мироздания вообще и социального мира в частности. Фундаментализм классического типа рациональности и его возможности постигать содержание Возможного базировался на ряде допущений, которые принимались без должного обоснования. Для этого были, конечно, некоторые основания. Во-первых, в нем имел место отрыв научного познания и мышления от контекста их осуществимости; во-вторых, неоправданное сведение сознания к мышлению, а познания - к дискурсивному мышлению; в-третьих, игнорирование влияния социокультурных факторов прямо или косвенно воздействующих на сознание человека; в-четвертых, отождествление сознания с познанием; в-пятых, фундаментализация принципа тождества мышления и бытия; в-шестых, утверждение панлогической модели Универсума. Критерии научности, кристаллизуясь в опыте аналитического мышления, канонизировали его в качестве ведущего метода научного познания, являющегося, однако, только одним из возможных способов выявления инвариантов и описания целостности бытия, а мыследеятельность – только одним из модусов сознания.

Критериальность, получив статус методолого-нормативной и ценностной установки в науке (наука естественно-математического образца), определяет идеал научности в целом. Сложившаяся практика организации научного знания, которая обеспечивает надежную работу механизма его производства и реализации в области социальной прагматики, обрела научный статус. Разработанная на этой практике критериальная база научности знания получила название «гносеологического идеала».

Этот идеал представлен следующими критериями: ориентацией на истину (истинность); фундаментальной логической и эмпирической обоснованностью и доказанностью (фундаментализм); подведением под определенный стандарт, представленный «наиболее развитой» и «совершенной» областью знания, в качестве которых в разное время выступали или претендовали на эту роль математика, естествознание, гуманитарные науки (методологический редукционизм). Знания, производимые наукой, квалифицировались как объективные, вечные, устойчивые, непреходящие и не зависящие от социокультурных условий ее производства и потребления. Эти характеристики и составляли стандарты научности.¹

Оценивать историческое знание критериями классической научной рациональности без издержек редуцикционисткой методологии в исследовании исторической реальности нельзя. Историческое познание демонстрировало иной тип научности и имплицитно содержало соответствующие ему принципы и критерии.

Вопрос о критериях научности знания возникает всякий раз, когда явленная новизна в нем обеспечивает расширение границ видения человеком Мира. Поскольку наука осваивает Мир через выявление и созидание пространств возможного, то оформляющееся в ней знание становится собственно научным тогда, когда оно содержит в себе реализуемую возможность быть иным. Самообновляющая динамика знания и является критерием его научности. В самом общем виде этот критерий был введен давно и работал в науке всегда, хотя и приобретал различную форму его выражения. В современной науке (сочетающей в себе различные типы рациональности) указанный критерий требует дальнейшей расшифровки в свете характеристик исторического знания.

Историческое знание становится научным в той мере, в какой оно эксплицирует соответствующий тип связей и выражает их в терминах соответствующей онтологии (логические, линейно-локальные связи; нелокальные многомерные связи; образующиеся, рождающиеся связи). Каждый тип связи предполагает свой способ и степень полноты раскрытия возможного, именно они фиксируются инвариантными характеристиками знания, которые и являются критериями научности.

Базовый принцип открытости знания может быть критерием и основанием целой критериальной шкалы его научности в неклассической рациональности. Она может включать: фальсифицируемость (мера максимального расширения пространства возможного); нетехнологичность и неметодологичность одной из его составляющих, которую можно назвать прото-знанием, обеспечивающим реализацию потенциала пространства возможного; синкретичность (наличие разнородного в целом); ситуативная динамичность (открываемость знания в экзистенциальных состояния);, уникальность (презентация единства содержательных моментов ситуации); многомерность, разнородность, вариативность; многообразность возможных форм его организации. Явленность знания как выражение степени и полноты реализации возможного фиксируется параметрами кодификации в знании содержания актуального социального опыта и потенциализации «На-стоящего».

Принцип презентативной целостности является выражением превращения ситуации возможного в ситуацию креативную. Анафазисность знания – смыслопорождаемая новизна или креативность – наивысшая степень и полнота реализации возможного названа в качестве базового критерия шкалы научности в пост-не-классической рациональности. В шкалу критериев предлагается включить: презентативную ситуативность (континуалистская связанность одного со всем остальным), уникальность вновь возникающего (отсюда новизна), корреспондентность (пере-открывание с дополнениями), монадообразность (присутствие и явленность в одном всего другого), коэволюционность или ноосферичность (вписанность динамики научного знания и социума в мирообразующие связи и динамику Универсума); трансформативность и релевантность (набор процедур, обеспечивающих подвижность связей разнородных знаний в целостности, выражающих полноту единичного как Единого), синкретичность (представленность всего массива знаний в актах смыслопорождения).

Критерии научности разных типов рациональности образуют единую динамическую структуру. Применительно к историческому знанию она отражает динамику актуально-потенциальных состояний жизнедеятельности людей, расширяя сферу поиска и реализации возможного для человека и в человеке. Критерии научности в качестве нормативов исследования в других отраслях познания также выражают динамику знания как на уровне его образования, самообновления, так и на уровне его институализацированных форм существования и применения в социальной прагматике.

Итак, осмысление специфики исторического познания и знания с позиций неклассической и постнеклассической рациональности позволяет понять феномен науки в единстве ее различных проявлений и измерений от производства знаний и решения задач социальной прагматики до смыслопорождающей динамики знания, вносящей новизну в состояние социальной реальности.

На историческое познание и знание (в прагматически ориентированной и структурированной по типологическому признаку науке), когда знание выступает в качестве фактора жизнедеятельности людей или условия деятельности, возлагаются социальные функции. Та или иная функция связана со способом включенности исторического знания в жизнедеятельность общества. Социальные функции исторического знания возникают и актуализируются в зависимости от потребностей и состояний общественной жизнедеятельности, а систематики знания создаются и перестраиваются в связи с изменениями социальных потребностей. В специальной литературе принято выделять следующие социальные функции исторического познания и знания: воспитательная и образовательная (предоставление примеров из прошлого для использования в современном опыте, формирование знания о настоящем и отношение к нему через историческую ретроспективу и перспективу); научно-познавательная (историзм как метод исследования любой реальности); прогнозирующая (научное определение тенденций и направлений исторического развития); социальной памяти (накопление социального опыта, формирование духовной атмосферы общества). Выполнение знанием той или иной функции (в классической рациональности) не меняет технико-технологического способа включенности знания в жизнедеятельность. Этот способ выражает определенную специфику отбора, организации и реорганизации систематик исторического знания.² Так, например, расширение масштабов социальной прагматики позволяет ставить более широкие задачи и более эффективно их решать с помощью междисциплинарных систематик знания, а в области исторического познания строить программы и проекты социальных преобразований в перспективах.

Выполнение знанием определенных социальных функций является предпосылкой его институционализации в качестве дисциплины, а вместе с этим и легитимации деятельности, обеспечивающей его производство от новейших научных исследований до систем его преподавания. Несмотря на то, что статус исторического знания как научного, был недостаточно прочен по сравнению, например, с так называемыми точными науками, все же оно, так или иначе выражало специфику социального со стороны технико-технологического содержания. Поэтому оно широко применялось и применяется в социальной прагматике и в социально-гуманитарном познании.

Дисциплинарный статус исторического знания долгое время не подвергался сомнению. Однако идеи постмодерна усилили релятивистские настроения в отношении классического варианта рациональности и исторического познания. При этом они внесли свой вклад в создание условий для приобретения историческим познанием нового более значимого социального статуса по сравнению с традиционным, который в большей степени был ориентирован на совершенствование общества технико-технологическим способом. Постмодерн, пожалуй, больше всех идейных течений подошел к концепции истории как самосотворяющейся социальной реальности.

К сожалению, осмысление изменений в историческом познании со стороны сообщества историков-профессионалов часто принимает негативный характер. Их внимание больше сосредоточено не на выявлении новых возможностей исторического познания и условий творческой активности пишущих историю, а на «негативных последствиях» стирания грани между историей и литературой, между объективной истиной (факты доказываются ссылками на источник) и субъективным вымыслом (вольной интерпретацией фактов не подкрепленными источниками). Дело здесь не только в нежелании историков отказываться от привычного понимания своего «ремесла», но и в боязни потерять профессиональный суверенитет, лишиться власти историка-идеолога. Новая расширенная трактовка историчности знания, наоборот, позволяют поднять статус исторического познания (и научного познания в целом), хотя и предполагает модернизацию (и она уже проявила себя!) профессии историка.

Выявление смыслопорождающего характера истории и научной рациональности невозможно без выяснения ограниченности и недостаточности чисто прагматического подхода к научному познанию. Постмодернисты критиковали использование исторического знания для решения утилитарных задач в эпоху, когда не только огромная польза и удобство, но вред от прагматически ориентированной науки становится уже очевидным. Однако можно привести множество свидетельств об ограниченности возможностей опыта истории.

Полностью формализовать историческое знание при использовании его непосредственно в целереализующей деятельности не удается в любом случае. Возьмем использование исторического знания в качестве идеальных форм и структур деятельности. Здесь оно носит программный характер, а история в нем предстает в качестве проекта. Проект как особым образом организованное знание выступает в качестве пред-посылки исторического познания, которое основывается на нем и следует за ним, а стало быть и становится (идея платоновского становления). В проекте будущее состояние какой-либо ситуации выводится из его прошлого и настоящего состояния, но так как идея проекта предшествует его экспликации, то она сама является одной из предпосылок исторического познания. Исторические предпосылки – это ретроспектива проекта, трансформируемая в его перспективу. Проект - это идеальный, теоретический конструкт, с помощью которого преобразуется объектно представленное сущее, взятое в его модельном представлении прошлого и настоящего, возможного и должного в будущем.

Вопрос о порождении идеи проекта сознанием, являющейся точкой отсчета для конструирующей мыслительной деятельности, не возникал, так как внимание исследователей, работающих в контексте классической рациональности, сосредотачивалось на экспликации идеи, возведенной в значимость, в сущность, а сама экспликация приобретает свойства технологичности.

Интенции сознания в соответствии с нормами и идеалами научного исследования концентрировались на опредмечивании идеи в сущности, а затем на переводе ее в проект. Идея проекта, будучи вторичной формой бытия мысли, наделяется значимостью и становится объектом рефлексии. Здесь она и получает логическое развитие. Поэтому история, по сути дела, оказалась перевернутым линейным временем. Событийность, если она имеет место при осуществлении проекта, как правило, игнорируется. Неизбежным сопровождающим моментом реализации проекта являются так называемые побочные, незапланированные эффекты. Вносимая человеческой активностью событийность чаще всего трактовалась в терминах механистически понятого детерминизма. Она рассматривалась и квалифицировалась как досадная оплошность, вызванная недостаточно совершенным уровнем развития исторического познания. Статус этого внерационального момента не был должным образом определен (с позиций событийности) и не поддавался предварительному точному расчету, значительно снижал эффективность проектной деятельности.

Аналогичные выводы об издержках закрытых систематик знания можно сделать и при использовании знания как идеальных схем в проектах возможных миров. В общественной жизнедеятельности часто возникают переломные моменты (в языке синергетики - неравновесные и неопределенные состояния), когда возможны ее качественные изменения. Неравновесное состояние общественной системы и неопределенность ее дальнейшего поведения связано с выбором, который зависит от всего спектра наличных в обществе социально-политических сил, умонастроений, психологии масс, интенций сознания, возглавляющих политические партии лидеров и т. д. В этот момент исход состояния социума носит вероятностный характер. Именно тогда историческое знание становится средством поиска возможных вариантов дальнейшего развертывания общественных процессов, а инструментом этого поиска является мышление в его операционно-процедурном исполнении. Историческое знание организуется в проекты, прогнозы в соответствии с возможными альтернативами развития ситуации на основании избранных приоритетов. Картина истории здесь будет выглядеть как веер возможностей в обратной перспективе.^*

В традиции классической рациональности рассмотрение возможностей общественных изменений связывалось с выбором одной из конструируемых моделей с указанием условий ее осуществимости. Наиболее оптимальной и эффективной линии развития общественной системы признается та, которая позволяет ей находиться в равновесном состоянии. При этом вероятной возможностью (из всего веера потенциальных возможностей) считается та из них, для реализации которой складываются наиболее благоприятные условия и обстоятельства. Как правило, признается еще одна возможность – противоположная (диалектика предполагает ее наличие в качестве таковой), которая нейтрализует нежелательный сценарий развития событий. Как показывает реальное развитие событий в ситуациях выбора, результат всех попыток оказать влияние на ход истории в русле одной из потенциальных возможностей, исходя из теоретически смоделированного и ситуативно неизменяемого сценария, как правило, не достигался. История, скорее, складывается из совокупности ситуаций, в каждой из которых нельзя учесть и предусмотреть все возможные факторы, предвидеть их изменчивость. Вся совокупность их определяет динамичность состояний социальной реальности, а мерой ее проявляемости выступает историчность, по разному, как это показано ранее, понимаемая и трактуемая в различных типах рациональности.

Можно привести примеры, свидетельствующие о том, что факторы, которые при разработке сценариев хода событий, исключались из рассмотрения, а в определенный момент становились решающими и существенно изменяли ход логически сконструированной истории. Поэтому, хорошо обдумав и обосновав свой выбор, надо быть готовым к любым поворотам развития событий. Отсюда следует вывод, что «ситуация настоящего» или «настоящая ситуация» выступают исходным моментом изменений динамики социальной реальности.

Таким образом, определение социального статуса исторического познания и знания не ограничивается его прагматической направленностью и значением.

Рассмотрение предыдущих вопросов семинарского занятия позволило выявить, что историческое познание и знание обладает огромным научно-эвристическим потенциалом. Это проявляется в первую очередь в том, что историческое знание является всегда присутствующим «сегментом» всего научного знания, а историчность знания выступает атрибутом научности. Но и это существенное дополнение к пониманию социального статуса исторического познания и знания не исчерпывает его содержания.

Историческое познание и знание отражает и выражает креативные явления в жизни человека и социума. Оно, благодаря непосредственной вписанности историка в социокультурный контекст проявляет особую чувствительность к подобного рода явлениям. Для экспликации этих явлений в исторической науке накоплен огромный арсенал теоретико-методологических средств, которые не получили еще не достаточно осмыслены современной наукой. В историческом же познании продолжается поиск новых способов исследования и языка описания динамики социальной реальности, особенно ее событийные состояния. Они предлагаются в концепциях космизации и ноосферичности истории, а также концепциях, базирующихся на идейной основе постмодернизма, снимающих различение в описании и представлении реалий, относящихся к любым бытийным сферам (в том числе духовной и природной). При этом историческое познание опирается на достижения других наук и отраслей познания. Так, например, используется опыт естествознания. Его представители разработали принципиально отличную от линейной динамику Мироздания через введение представления о сложных открытых и самоорганизующихся системах. В научный оборот вошли новые принципы: синергетический, глобального эволюционизма, антропный, континуалистской модели мира, коэволюционный. Теоретический язык описания динамики Мироздания, базирующийся на классической «идее истории» и принципе историзма, был заменен принципиально другим. Перечисленные аргументы свидетельствуют в пользу более высокого и значимого социального статуса исторического познания и знания, по сравнению с традиционным, тесно связанным с его дисциплинарными функциями. Однако новое осмысление социального статуса исторического познания и знания заставляет обратить внимание еще на один фундаментальный аспект бытия знания.

Социальный статус исторического познания и знания связывается с новизной научной Мысли и научного знания историков. Историческое знание особым образом вплетено в ткань жизни человека и общества. Новизна, достигнутая в историческом знании влияет на трансформацию духовного мира и изменения в состояниях человека и социума. Переосмысление социального статуса исторической науки требует от историка перестать тосковать об утраченных ими общественных позициях, то есть быть учителями жизни и идеологами «настоящего» и проповедниками будущего. Современные историки отказываются от претензий высказывать всеобщие и универсальные истины. Их задача состоит в том, чтобы выразить современные социальные метаморфозы и внести новизну в осмысление бытия человека в мире. От способности решить эту задачу во многом зависит благоприятный для человечества выход из состояния кризиса техногенной цивилизации.