2.2. Основные характеристики библеизмов: классификация, признаки, структура

В работе В. Г. Гака «Особенности библейских фразеологизмов в русском языке» рассматривается соотношение между фразеологизмами и текстом Библии. Исследователь выделяет несколько оппозиций:

1. С точки зрения соотношения с текстом Библии фразеологизмы делятся на две группы: цитатные (контекстуальные) и ситуативные. В первом случае фразеологическая единица представляет элемент текста, иной раз несколько измененный, например, выражение «камень преткновения» встречается в Библии дважды. Во втором случае выражение в соответствующей форме в Библии отсутствует, но оно репрезентирует определенную ситуацию, описание которой в Священном Писании может занимать даже несколько глав. Выражение «Ноев ковчег» не встречается в Ветхом Завете, оно резюмирует ситуацию, описанную в шестой и седьмой главах Бытия.

Контекстуальные библейские фразеологизмы могут подвергаться различным трансформациям количественного порядка (усечения и добавления) или качественного (замена слов и грамматических форм).

2. В.Г. Гак допускает членение библеизмов по степени их связи с Библией и выделяет первичные и вторичные библейские фразеологизмы. Первичные фразеологизмы непосредственно отражают библейский текст или ситуацию, к ним относится подавляющее большинство библейских фразеологизмов. Вторичные библеизмы лишь отдаленно связываются с текстом Библии.

3. Библейские фразеологизмы могут быть непосредственными и опосредованными. Первые восходят непосредственно к Библии, на вторых лежит печать заимствования из других языков или печать отдельных авторов.

Библейские фразеологизмы по семантике можно разделить на имеющие прямое значение и имеющие переносное значение. При сохранении (в целом) формы изменяется значение библейского выражения. Семантическая трансформация способствует фразеологизации библейских словосочетаний. В русском языке переосмыслению может способствовать наличие в библейском фразеологизме церковнославянизмов, первоначальное значение которых забывается. Такое переосмысление произошло с выражением «тьма кромешная» (Матф. 22:13), которое поначалу указывало на «внешнюю тьму», куда ввергали грешников, а теперь это выражение обозначает беспросветную темноту (29).

Включение фразеологизмов (в том числе и восходящих к Библии) в поэтический текст, как правило, сопряжено с теми или иными изменениями [22].

Применительно к библеизмам представляется рациональным выделить такие же черты, как и в других фразеологизмах - членимость/нечленимость, одно- и двухвершинность и пр.

2.3. Особенности употребления и перевода библеизмов

Рассмотрим особенности библеизмов в английском языке на примере фразеологизмов со словом «лев» (lion). Львы упоминаются в Ветхом Завете как мучители, опасные звери, но в то же время и как символы мужества, доблести, храбрости:

1. Judah is a lion's whelp: from the prey, my son, thou art gone up: he stooped down, he couched as a lion, and as an old lion; who shall rouse him up? Молодой лев Иуда, с добычи, сын мой, поднимается. Преклонился он, лёг, как лев и как львица: кто поднимет его? (Бытие, 49, 9)

2. Behold, the people shall rise up as a great lion, and lift up himself as a young lion: he shall not lie down until he eat of the prey, and drink the blood of the slain. Вот, народ как львица встаёт и как лев поднимается; не ляжет, пока не съест добычи и не напьётся крови убитых. (Числа, 23, 24)

3. The throne had six steps, and the top of the throne was round behind: and there were stays on either side on the place of the seat, and two lions stood beside the stays. And twelve lions stood there on the one side and on the other upon the six steps: there was not the like made in any kingdom. Третья книга Царств, глава 10: 19 к престолу было шесть ступеней; верх сзади у престола был круглый, и были с обеих сторон у места сиденья локотники, и два льва стояли у локотников; 20 и ещё двенадцать львов стояли там на шести ступенях по обе стороны. Подобного сему не бывало ни в одном царстве.

4. And so it was at the beginning of their dwelling there, that they feared not the LORD: therefore the LORD sent lions among them, which slew some of them. Wherefore they spake to the king of Assyria, saying, The nations which thou hast removed, and placed in the cities of Samaria, know not the manner of the God of the land: therefore he hath sent lions among them, and, behold, they slay them, because they know not the manner of the God of the land. Четвертая книга Царств, глава 17: 25 И как в начале жительства своего там они не чтили Господа, то Господь посылал на них львов, которые умерщвляли их. 26 И донесли царю Ассирийскому, и сказали: народы, которых ты переселил и поселил в городах Самарийских, не знают закона Бога той земли, и за то Он посылает на них львов, и вот они умерщвляют их, потому что они не знают закона Бога той земли.

На основе библейских текстов слово «лев» в языке приобретает ряд дополнительных коннотаций, которые можно обобщить следующим образом: он является символом смелости, храбрости, доблести, но в то же время страшен и воспринимается как мучитель. Также привлекает внимание красота этого зверя, что, в частности, приводит к созданию украшений в виде львов.

Лев был метафорически описан и в древнерусских «физиологах» как символ Бога: «физиологи» … гласили, что львенок рождается мертвым (что, возможно, соответствует рождению кошачьих беспомощными и слепыми), а отец-лев должен вдохнуть в него жизнь, сделать его живым, дыша ему в ноздри и уши. Это метафорически передает вдыхание жизни в Адама Богом: сделанный из глины Адам не был живым до тех пор, пока в него не вдохнули жизнь, либо метафора крещения, делающего некрещеного человека – Божьим.

В тексте Ветхого Завета обращает на себя внимание частотность использования образа льва в Псалтыри. В большинстве случаев лев выступает как жестокое, свирепое и опасное животное – чаще всего, речь идет не о льве в прямом смысле слова, а об образе льва как символе страданий, мук, терзающей человека совести и пр. В нескольких случаях лев упоминается как украшение того или иного предмета – резной лев, барельеф в виде льва.

Исследователи Библии говорят об аллегорическом использовании образа льва. Так, например, аллегорична загадка Самсона на брачном пиру: гости не смогли догадаться, что сладкое, вышедшее из сильного, - это мед, данный пчелами, у которых гнездо находилось в трупе льва. Далее Самсон отвечает им, также используя аллегорию: «И когда эту загадку отгадали, Самсон сказал: «Если бы вы не орали на моей телице, то не отгадали бы моей загадки», то есть если бы вы не привлекли мою жену к отгадке, вы бы ничего не отгадали. Известно, что аллегория помогает нам понять то, что не было бы понятным, будучи изложено простым языком. Часто у пророков встречается аллегорический образ брака, где народ израильский олицетворяется с супругой Яхве, а Бог Яхве — с женихом Израиля. Аллегория в отношении двух царей — Иоахаза и Иехонии, изображенных в образах двух львят. Образ двух царей образ львов» [48].

Таким образом, слово «лев» приобретает ряд дополнительных коннотаций, которые можно обобщить следующим образом:

• красота – использование фигуры льва в качестве украшения мебели и щита;

• сила, смелость, храбрость, доблесть;

• свирепость, жестокость;

• лев как мучитель, символ душевных мук и терзаний.

Посредством этих признаков понятие ‘лев’ входит не только в семантическое поле ‘дикие животные’, но и в поле ‘красота’, ‘доблесть’, ‘мужество’, ‘муки’, ‘грех’.

В англоязычной практике лев еще больше нагружен дополнительными коннотациями: король Ричард, апеллируя к своей доблести и храбрости, называет себя Львиным Сердцем, а у Льюиса Кэрролла в более позднюю эпоху присутствует образ геральдической битвы Льва и Единорога:

The Lion and the Unicorn were fighting for the crown:

The Lion beat the Unicorn all round the town.

Some gave them white bread, some gave them brown:

Some gave them plum-cake and drummed them out of town [53, с. 86].

Следует отметить, что лев, леопард, тигр подсознательно связаны еще и с понятием красоты. Этолог Виктор Дольник, автор книги «Непослушное дитя биосферы», отмечает, что критерии красоты и безобразия в природе тесно связаны с тем, что некоторые виды животных являются врагами. Красивым обычно представляется тот вид зверей, который в природе был врагом: природа вложила в нас инстинктивную программу наблюдения за его повадками, которая подразумевает «любование». Вот почему людям представляются такими красивыми и грациозными львы, леопарды и прочие кошачьи: в дикой природе они были врагами человекообразных обезьян, и долгое и тщательное наблюдение за ними является реализацией инстинктивной программы.

Среди английских фразеологизмов со словом lion видим:

- lion in the path (way) - (досл. лев на пути) ирон. препятствие, опасность (обычно мнимые);

- to put one's head in the lion's mouth - (досл. класть голову в пасть льву) рисковать;

- to twist the lion's tail - (досл. крутить хвост британскому льву) журн. раздражать Великобританию, наносить ей оскорбления; 

- society lion (досл. лев общества) – светский лев;

- the lion's share (досл. доля льва) – львиная доля;

- lion-hunter – охотник на львов; человек, гоняющийся за знаменитостями;

- lionize (досл. львизировать) – поднимать шум вокруг кого-л., носиться с кем-л., как со знаменитостью; осматривать или показывать достопримечательности [32].

Как видно, словарь фразеологизмов не показывает фразеологизмы, связанные контекстуально с Библией. Однако следует отметить, что в литературе используется выражение to throw to the lions – бросить львам – которое является аллюзией к истории царя Давида, а также, возможно, к контексту Нового Завета и истории мучеников. На это указывает новейший словарь английского языка:

«Figuratively, to be thrown to the lions is to be placed in a difficult situationfor which one is completely unprepared: “To put that new teacher in front ofthose unruly students is to throw her to the lions.” During the Romanpersecutions, Christians were thrown to the lions in the Colosseum» [54].

В английском языке фразеология, связанная с Библией, воспринимается через призму позднейших аллюзий и референций: в большинстве случаев библейский фразеологизм обрастает коннотациями из более поздних слоев прецедентных текстов. Так, восприятие льва как царя зверей также восходит к Библии, однако мало кто идентифицирует эту составляющую в современном употреблении этого слова.

Образы, взятые из Библии, всегда играли важную роль в мировой литературе и культуре. В большинстве случаев архетипическое противопоставление добра и зла получало воплощение в образах ангелов и демонов.

Исходным источником образа демона является мифология. Европейские писатели, использовавшие этот образ в своих произведениях, представляли свою трактовку образа, который первоначально возник в христианской и дохристианской религии. Духи зла, тьмы, мрака были неотъемлемой частью любой религии – демоны, дьяволы и злые духи есть в исламе, в буддизме, в иудаизме и во всех мировых религиях. Антагонизм добра и зла, персонифицированный в противоборствующих фигурах, является неотъемлемой чертой любой религии.

Слово «демон» из греческой мифологии было перенесено в раннехристианскую. В христианстве это существо уже воспринималось как средоточие зла: слово «демон» стало эквивалентом слова «бес». Появилось представление об иерархии демонов: есть верховный злой дух, которого обычно называют дьяволом, и бесы – его слуги, дьяволы низшего порядка. «В христианских религиозно-мифологических представлениях бесы – духи зла, антагонисты троицы и ангелов, слуги, воины и шпионы дьявола, «враги невидимые» человеческого рода» [14, с. 169].

Демон в христианстве сохранил основную особенность демона античного: способность нашептывать человеку, менять его намерения, общаться с ним – и слышит его только этот человек. Например, примета о плевании через левое плечо в народном сознании связана с представлением о том, что за левым плечом человека сидит дьявол, а за правым – ангел, и дьявол нашептывает человеку дурные мысли, а ангел – добрые.

В тексте Библии дьявол предстает как искуситель и соблазнитель. Обычно с ним отождествляют Змея-искусителя, соблазнившего Еву на первородный грех, однако нигде в тексте Библии нет упоминания о том, что в образе Змея предстал именно дьявол [46, с. 217]. В Ветхом Завете также упоминается чудовище Левиафан, однако и о нем не сказано прямо, что он является воплощением дьявола.

Библейский дьявол, предстающий в разнообразных образах, – дракона, дьявола, змия – подробно описан только в книге Апокалипсиса. В других случаях сатана не описан, упоминается лишь о его роли по отношению к другим. Сатана задает вопросы, предлагает что-либо – и лишь в книге Иоанна Богослова он хулит Господа.

Дьявол в христианстве приобретает новую важную функцию: в отличие от демона античности, он становится повелителем ада, в котором подвергаются мучениям души грешников. «Христианский дьявол – сложный образ, корни которого имеют весьма различное и частью очень древнее происхождение. Непосредственными источниками его были, видимо, различные божества мрака и тьмы древневосточных религий, духи зла, боги

Данкан Хистер, культуролог, сравнивающий литературные трактовки религиозных образов с библейскими, отмечает, что мильтоновская трактовка образа демона в европейской культуре вытеснила библейскую и оказалась культурно и исторически более значимой. Традиция изображать демона как сильную, но отверженную личность, как тоскующего духа – отрицательного, но восхищающего своей духовной силой персонажа – восходит именно к произведениям Дж.Мильтона. «Живое и яркое представление об образе сатаны, нарисованное Мильтоном, прочно обосновалось в умах людей, существуя и в наши дни, даже если человек сам и не читал этой поэмы. Ее влияние в последние двести с лишним лет было настолько велико, что у многих людей сложилось впечатление, что образ сатаны, нарисованный Мильтоном, в действительности создан на основе того, что написано в Библии. Необходимо четко осознать, что люди воспринимают религиозные представления большей частью из окружающих их культурной среды, из произведений искусств, а не из чтения религиозных книг, а тем более Библии. Нет никаких сомнений в том, что искусство сыграло огромную роль в формировании в человеческих умах представлений об облике сатаны, и не последнее место в этом занял «Потерянный рай» [50].

Демон Дж.Мильтона предстает не как образец уродства, подобно Люциферу Данте, но как гордец, дерзкий воин, осмелившийся бросить вызов Богу. У Данте демон – проигравший и низвергнутый, у Дж.Мильтона – гордый и непобежденный. С появлением поэмы Дж.Мильтона образ дьявола начинает приобретать привлекательные черты бунтаря, восставшего против существующего миропорядка. Романтическая трактовка образа демона как персонажа, олицетворяющего собой бунт, протест и возмущение существующим миропорядком, восходит именно к Дж.Мильтону.

Следующим значительным европейским поэтом, кто обращался к образу демона, был Джордж Байрон, выведший образ Люцифера в своей мистерии «Каин».

Главным героем мистерии «Каин» Дж.Байрона является одноименный библейский персонаж, а Сатана выступает как его соблазнитель, его собеседник и вдохновитель. «Падший же ангел (Люцифер), подобно мильтоновскому Сатане свергнутый Богом с неба за вольнолюбие, – гордый мятежник, но это уже не Сатана-воитель, Сатана-богоборец, как у Мильтона, а глубочайший и чисто отрицательный возмутитель сознания, оставляющий главного героя в состоянии полной опустошенности, на самом краю бездны» [35, с. 145].

У Дж.Байрона Люцифер наделен чертами искусителя – как сатана в Новом Завете он показывает Каину различные миры, путешествует с ним вместе. Однако Байрон настаивает на том, что Люцифер не соблазнял Еву, и даже специально оговаривает это в предисловии к поэме. Люцифер осознает, что Бог не может его уничтожить, – как и Сатана Мильтона, он бросает вызов Богу, осуждая его и называя творцом зла. Бог в понимании Люцифера – тиран, обреченный переживать свое одиночество и бессмертие:

Люцифер искушает Каина знанием – он постоянно утверждает, что знает больше Каина, что ему ведома участь сынов Каина, что он предвидит, как увянет красота Адама и Евы, что он знает будущее и прошлое. Люцифер исподволь наводит Каина на мысль о грядущем братоубийстве, намекая ему, что Авель – любимец и родителей, Адама и Евы, и Иеговы. Соперничество с братом обостряется до предела, когда Авель возносит жертву Иегове, а Каин – Люциферу, считая его богом, но Иегова не принимает жертвы Каина – и тогда жертвой становится родной брат.

Образ дьявола Дж.Байрона становится прародителем целой череды демонических образов, появлявшихся в творчестве писателей и поэтов –романтиков XIX века. Демон в их представлении был связан со Смертью: эту связь первым обозначает в своей поэме Дж.Мильтон, называя Смерть дочерью Сатаны, которой, вместе с другой дочерью – Грехом – Сатана вручает власть над людьми.

В романтической литературе образ дьявола не только был неразрывно связан со смертью, но являлся символом бунта, протеста, восстания. Заданные Дж.Мильтоном и продолженные Дж.Байроном черты образа демона получили продолжение в произведениях многих писателей. Демон и «демонические» герои – не только бунтари, от них веет ужасом, холодом смерти. «Демоническая энергетика – это на самом деле энергетика смерти, то самое дыхание бездны, хаоса, которое особенно ощутимо в творчестве романтиков. Итогом демонического развития является остановка. Мотив остановки звучит во всех «страшных» произведениях романтизма (новелла Арнима «Хозяева майората», 1820; роман «Мандевиль» Годвина; «Манфред», «Каин», «Тьма» Байрона; «Щелкунчик» Гофмана, «Романсы о Розе» Брентано и др.). Именно в остановке в конечной мере и кроется исток ужаса» [45, с. 159].

Демонические образы писателей – романтиков получили свое отражение и в русской литературе. Среди самых значительных ее представителей, обращавшихся к изображению демона, – А.С.Пушкин, в стихах и поэмах которого встречаются разнообразные трактовки образа демона: от сказочной в «Сказке о попе и работнике его Балде» до трагической в стихотворении «Демон», где он предстает как «злобный гений», мучитель и искуситель лирического героя.

Бог как Творец всего сущего и всемогущее существо упоминается в мифах практически всех народов. «Представление о Боге как о творце и властелине Вселенной с достаточной четкостью выкристаллизовывается в Библии, но следует обратить внимание на факторы, свидетельствующие о разных стадиях развития этого представления. На определенном этапе ярко выступает понятие Бога семьи, родового Бога, который именуется «Бог отцов». Это – аутентичное понятие, не реконструированное на основании верований предыдущих поколений. <…> Моисей впервые вводит концепцию личного имени Бога, пославшего его к Израилю. … Уже в 3 в. до н. э. избегали произнесения имени יהוה, и оно заменялось словом Адонай или, когда имя Адонай предшествует יהוה, словом Элохим. В ранее средневековье, когда к консонантному (лишенному гласных) тексту Библии были добавлены огласовочные знаки для облегчения правильного чтения Священного Писания, слово было огласовано гласными «о» и «а» по примеру имени Адонай. Отсюда произошло употребляемое в христианской литературе имя Jehova (Иегова)» [25, с. 465].

В христианстве, иудаизме, исламе возникает понятие единого Бога – в противовес пантеистическим языческим верованиям. Бог Библии является творцом всего мира и людей, он милосерден и добр к людям, однако может жестоко покарать их за грехи (о чем свидетельствует, например, история Всемирного потопа или гибели городов Содома и Гоморры).

В литературной традиции Бог редко является главным героем произведения: как отмечают исследователи Библии, «Бог вне космических и биологических процессов. Он не имеет личной судьбы и не подлежит жизнеописанию; Он не был рожден; Он бессмертен» [25, с. 466]. Однако во многих произведениях на религиозные темы Он выведен как высшая сила, принимающая окончательное решение о судьбе героев. Данте, как указано выше, представлял себе Святую Троицу в виде пересекающихся светящихся сфер. Бог Мильтона – антагонист Сатаны, средоточие мирового добра. «Бог представляется Мильтону абстрактным воплощением принципа добра; образ его, правда, не возбуждает человеческих симпатий, но он символизирует утверждение положительных начал жизни, в отличие от Сатаны, который, по замыслу поэта, должен быть абстрактным воплощением зла. Но в том-то и дело, что между замыслом и его воплощением возникло существенное расхождение. Мильтон вышел за пределы схемы, согласно которой в Боге выражались добрые начала жизни, а в Сатане – зло... Результатом этого явилось противоречие, составляющее существенную черту всего произведения в целом: пуританин Мильтон стоит на стороне Бога, республиканец Мильтон отдает все свои симпатии бунтарю Сатане» [17, с. 157].

Однако чаще говорится не о чувствах или ощущениях Бога, а о Его действиях: Он предстает как высший судия, как тот, кто принимает окончательное решение о развитии дальнейшей судьбы героя. Так, например, в «Фаусте» Бог заключает пари с Мефистофелем о судьбе Фауста, и, несмотря на то, что это пари выиграно Мефистофелем – Фауст все же воскликнул «Остановись, мгновенье!» – его душу забирают ангелы, потому что Бог так решил.

В Новом Завете образ Бога расширяется: появляется Сын Божий и Богоматерь. В библейском тексте Дева Мария – непорочная дева, родившая Иисуса Христа. В тексте Нового Завета о матери Христа сказано немного: «Прямые упоминания о Пресвятой Богородице в Новом завете немногочисленны; тем не менее, они говорят о присутствии и участии Девы Марии на протяжении всей евангельской истории. Более подробно говорят о Богородице Матфей и Лука, включающие в свои повествования свидетельства о Рождестве Господа Иисуса Христа и предшествовавших ему событиях. Евангелист Матфей пишет о благовестии Иосифу, а евангелист Лука – о Благовещении Самой Пресвятой Богородице о том, что Дева Мария зачнет во чреве от Духа Святого и родит обетованного Богом Мессию» [25, с. 465].

Невзирая на малое количество упоминаний в Библии о Деве Марии, ее почитание распространено достаточно широко: ей посвящено большое количество храмов, церковных праздников, и по значимости в сознании христианина она занимает не менее важное место, чем Иисус Христос. Д.Н. Белова указывает, что почитание Богородицы имеет глубокую связь с более древними религиями: «В XII и XIII вв. почитание Марии столь широко распространилось, что эпоха стала называться эпохой культа Девы Марии. Дева Мария – это символ самой Церкви, господствующей над человеческим родом во всей своей неисчерпаемой мудрости. Идея величия образа Марии в средневековых изображениях выражается укрупнением ее фигуры по сравнению с другими персонажами. В образе Богоматери Марии, хотя и в сильно зашифрованной форме, продолжает жить Великая Мать, которую мы находим почти во всех мифологиях и религиях. Пусть она не сохраняет связи с матерью-землей, как древние богини плодородия, но остается Родительницей. Она родила Иисуса Христа, как каждая мать рожает ребенка, в том смысле, что в каждом ребенке дремлет душа, которая, познав тленность этого мира, воспаряет к Богу» [7, с. 85].

В литературе образ Богоматери появлялся, в первую очередь, в религиозных стихотворениях и поэмах, где она выступала как символ всего чистого, непорочного и благого. В европейской литературе этот образ особенно повлиял на средневековую поэзию, выразившись в культе Прекрасной Дамы: «Тема Девы Марии стала частью литературной культуры всех народов, включая и азиатские – как исламские, так и неисламские, однако особое внимание ей уделялось в романских странах и во Франции. Писатели разных вероисповеданий отмечали облагораживающее влияние веры в чистый образ Девы Марии на западный образ жизни и литературу …почтительное преклонение перед Девой Марией как идеалом женственности оказало большее влияние на изменение положения женщины в обществе, чем любое другое положение христианской религии» [9, с. 18].

Центральные библейские образы мировой литературы восходят к древнейшим мифологическим образам противостоящих друг другу духов добра и зла – ангелов и демонов. Это противопоставление было известно древнейшим языческим религиям, затем было заимствовано в христианскую мифологию. Образы демона и ангела были переосмыслены народной мифологией и художественной литературой. При этом Демон как литературный и мифологический персонаж наделен различными, иногда противоположными чертами: в одних произведениях он безмолвен и неподвижен, в других – вступает в диалог с различными героями, стараясь их соблазнить. В трактовке одних авторов Демон трагичен, масштаб его одиночества и гордыни потрясает, в других произведениях он насмешлив, ироничен и пр.

В образе ангела – как в мифологии, так и в литературной традиции – наблюдается большее сходство понимания этого персонажа разными авторами. Ангелы предстают как посланники Господа, сообщающие Его волю или несущие благую весть. Об их внешности, чувствах, переживаниях говорится намного меньше, чем об эмоциях, чувствах и внешности демона. При этом в традициях живописи, например, ангелы также изображаются достаточно однообразно – в виде людей с крыльями или окруженного шестью крыльями лица – как серафимы. Дьявол же изображается в образе дракона, змия, антропоморфного рогатого существа и пр. – как и в литературной трактовке, наблюдается большее разнообразие.

Образы Бога и Богоматери в религиозной и литературной традиции больше наполнены символическим значением, чем конкретными чертами. Бог-творец в различных произведениях выступает как символ добра, блага, вечности, Богоматерь – заступница, символ милосердия и одновременно Прекрасная Дама. Их внешность запечатлена в иконографии, и в литературных произведениях не подвергается разнообразному переосмыслению в трактовке разных авторов.