1.4 Развитие русской сатиры до XVIII века.

Растущему расслоению русского общества в XVII в. соответствовало и расслоение культуры. На одном ее полюсе возникают придворная поэзия и придворный театр, ориентированные на европейское барокко, а позже и на классицизм, а на другом, уже существующая на тот момент оппозиционная идеологически и эстетически письменность низов. Эту анонимную и близкую к фольклору литературу принято обозначать термином «демократическая сатира»

Уже в древнейших русских епитимейниках, по которым исповедовали в XII–XIII вв., есть такой исповедный вопрос: «Ли преложил еси книжная словеса на хулное слово или на кощюнно?». Выходит, уже в тогда не редкостью были «кощуны». Церковь их отрицала, а так как религия в то время контролировала письменность, все произведения смеховой культуры передавались только в устной традиции. Положение смеховой культуры в русском обществе напоминает положение скоморохов: они тоже были объектом обличений в кощунстве, и тем не менее церковь терпела их вплоть до патриаршества Филарета Романова. Такое долготерпение вовсе не говорит о бессилии церкви; напротив, оно говорит о ее мощи. Бессильной церковь показала себя позже, перейдя от обличений к репрессиям (Панченко, с. 302, 28).

В свое время на специфичность древнерусского смеха обратил внимание такой выдающийся знаток допетровского быта, как Иван Забелин. «Этот старый допетровский смех над жизнью, – писал он, – не заключал в себе никакой высшей цели и высшей идеи. Это было на самом деле наивное, бессознательное…, отчасти лукавое глумление над жизнью». И. Е. Забелин определил это явление как «особую стихию веселости», как «старый дурацкий смех» (Забелин, с 477, 15).

Православная церковь тех времен считала смех греховным. Еще Иоанн Златоуст говорил, что Христос никогда не смеется в Святом Писании. Димитрий Ростовский прямо предписывал пастве: «если случится в жизни очень веселая минута, не смеяться громко, а только улыбнуться, осклабиться». В литературе этому тоже нашлось место, скажем в «Повести о Савве Грудцыне», смех сделан устойчивой приметой беса.

На XVII-XVIII века в России приходится расцвет демократической сатиры и это притом, что официальная культура отрицала смех. В результате, смех, – выражал оппозицию официальной литературе с ее благочестивой серьезностью. Появилась литература описывающая «мир навыворот», своего рода смеховой антимир. В этом мире бытуют идеалы ничуть не схожие с христианскими догмами. Здесь никто не мечтаем о рае, а идеалом служит страна, где все доступно и всего вдоволь. Такой сказочный рай обжор и пьяниц описан в «Сказании о роскошном житии и веселии»: «Да там же есть озеро не добре велико, исполненно вина двойнова. И кто хочет, – испивай, не бойся, хотя вдруг по две чашки. Да тут же близко пруд меду. И тут всяк, пришед, хотя ковшем или ставцом, припадкою или горьстью, бог в помощь, напивайся. Да близко ж тово целое болото пива. И ту всяк, пришед, пей да и на голову лей, коня своего мой да и сам купайся, и нихто не оговорит, ни слова молвит» (Хрестоматия по древнерусской литературе, с 208, 6). В этом мире и собственное «богослужение», которое отправляется в кабаке а не в храме, да и каноны там слагаются не святым, а пьяницам и бродягам. Звонят не в колокола, а в «малые чарки» и в «полведришки пивишка», как в «Службе кабаку» - русской сатирической повести XVII века. У них свое представление о справедливости и праве. Герой рассказа «Повести о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове» добивается успеха не потому что свят и прав, а благодаря своей удаче, смелости и ловкости. Следует отметить, что православная вера в смеховой культуре допетровских времен. не подвергались дискредитации. Вся сила насмешки была направлена на недостойных своего места и звания служителей церкви (Панченко, с. 304, 28).

Древнерусский «дурацкий смех», судя по всему, недалек от смеха средневековой Европы. И тут и там мы находим примеры, когда высмеивался не только объект, но и субъект рассказа, ирония была направлена на самого смеющегося. Это был смех над всем миром, в том числе и над самим собой. В «Повести о Фоме и Ереме», герои называются «дураками упрямыми». В контексте средневекового смеха это следует толковать как признание всеобщей, в том числе и авторской «дурости». Подобных признаний в русских литературных памятниках XVII в. более чем достаточно. «Бьет челом сын твой, богом даной, а дурак давной», – так именует себя неизвестный автор одного раешного послания.

В «Повести о Фоме и Ереме» пародируется один из самых популярных приемов в средневековой литературе – контраст. Официальная культура всегда противопоставляла добро и зло, добродетель и порок, праведника и грешника, и тем самым говорила человеку, что у него есть выбор и надежда на лучшее. Братья Фома и Ерема, формально противопоставляются друг другу, но это – псевдоконтраст, ведь автор сравнивает и разделяет синонимы, а не антонимы: «Ерема был крив, а Фома з бельмом, Ерема был плешив, а Фома шелудив… Ерему сыскали, Фому нашли, Ерему кнутом, а Фому батогом, Ерему бьют по спине, а Фому по бокам».Заканчивает текст автор словами: «Лицем оба равны». В смеховом мире XVII в. у людей, живущих в нем, нет надежды на лучшее. Все они равны в «наготе да босоте».

Именно по этой причине авторы смеховых рассказов не нуждаются в конкретных объектах для смеха и потешаются над всей официальной культурой. Церковь утверждает, что в мире царит порядок, установленный Богом. Фома и Ерема не верят в это. С их точки зрения, в мире царит абсурд. В смеховых текстах глухим предлагается «потешно слушать», безруким – «взыграть в гусли», безногим – «возскочить».

Главный принцип философии шутов гласит, что мир сплошь населен дураками, и среди них самый большой дурак тот, кто не догадывается, что он дурак. Отсюда логически вытекает, что в мире дураков единственный неподдельный мудрец – это шут, который валяет дурака, притворяется дураком. Недаром в русских народных сказках дурак зачастую оказывается победителем. Русская смеховая культура допетровского времени строится на противопоставлении собственного, горького жизненного опыта авторов и серьезной официальной культуры.

Для понимания древнерусской сатирической повести важно учитывать один нюанс – большая часть подобных текстов пародийна, а значит зависит эстетически от предмета пародии. Ведь чтобы понять насмешку над чем-то, читатель должен знать, что пародируется. Именно по этой причине для высмеивания берутся схемы, с которыми человек того времени встречался повсеместно, такие как челобитная, лечебник и даже церковная служба (Панченко, с. 304, 28).

Охотнее всего материал извлекался из «Часослова», по вполне понятным причинам. В допетровской Руси по «Часослову» учили читать и многие знали его тексты наизусть. Одна из самых известных православных молитв «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас» заменена таким возглашением кабацких ярыжек: «Свяже хмель, свяже крепче, свяже пьяных и всех пьющих, помилуй нас, голянских» (Хрестоматия по древнерусской литературе, с. 114, 7). Авторы этой пародии очень тонко сымитировали звукопись и ритмику оригинала.

Впрочем, Выворачивая молитву, автор вовсе не собирался надругаться над верой. «Древнерусская пародия не ставила перед собой цель осмеять пародируемый текст. Смех в данном случае направлен не на другое произведение, а на то самое, которое читает или слушает воспринимающий его. Читатель смеется не над каким-то другим автором, не над другим произведением, а над тем, что читает» (Лихачев, с 181, 24).