Заключение

Дезертирство в императорской армии в годы Первой мировой войны как исторический феномен нашло весьма противоречивое отражение в отечественной историографии. Заявленное как самостоятельный объект исследования еще в трудах современников войны (главным образом, в фундаментальной работе Н. Н. Головина), оно долгое время оставалось на периферии исторической науки, обратив на себя пристальное внимание лишь с относительно недавнего времени. На оценки историками данного феномена на различных этапах влияли разнообразные факторы. В их числе и идеологическое влияние государства, и общий спад интереса к истории Первой мировой, и оживление ее изучения в связи с примером Второй мировой, и подъем патриотических настроений, вызвавший рост общественного интереса к военному прошлому страны. Первым таким подъемом был период после окончания Великой отечественной, вторым можно назвать прошедший в 2014 году 100-летний юбилей Первой мировой войны.

В настоящей работе мы сделали акцент на три заявленных нами проблемных аспекта дезертирства. Ключевую роль мы отвели определению дезертирства, а так же тому набору форм уклонения от службы в годы Первой мировой, которые могли на разных этапах толковать как дезертирство. Понимание предмета исследования, как мы могли проследить, в разное время давало историкам возможность по-разному оценивать другие аспекты этой темы. Современники войны, таким образом, понимали под дезертирством в-основном самовольное оставление солдатом части, но так же относили к нему случаи отставания от части, саморанение, «брожение», иногда мародерство или противодействие командиру. Огромное влияние на их суждения оказала начавшаяся революция, из-за чего дезертирство в их оценках благополучно перемешивается с саботажем, работой агитаторов и солдатских комитетов и т.п. В этом моменте они весьма сходны в оценке дезертирства с советской исторической наукой, которая, правда, оценивает роль революции в истории российского общества и армии несколько иначе. Согласно линии советских исследователей Первой мировой, дезертирство – одно из проявлений развернувшейся в обществе революционной борьбы с царизмом. Несправедливый, империалистический характер самой войны в их представлении создает образ не дезертира, изменника родины, а напротив, солдатских масс, в едином революционном подъеме добивающихся для родины наибольшего блага. На современном этапе, в силу отхода от однозначной оценки места революции в российской истории, эта политическая сознательность в образе дезертира поставлена под сомнение. С помощью историко-психологического подхода применительно к людям той эпохи исследователи пытаются представить восприятие войны призванными на фронт вчерашними крестьянами, обывателями и т. п., исходя в первую очередь из социальных и культурных факторов, определивших их выбор изменить присяге. Таким образом, портрет типичного дезертира военных лет сейчас дополняют выявленные новой волной исследователей типичные для русского человека того времени черты: политическая и правовая неграмотность (в основной массе, причем, не только среди новобранцев, но и в офицерском составе); слабое представление о том, кто есть враг и из-за чего с ним нужно драться; изнурительный характер окопной войны, ее тяготы; и упадок боевого духа в связи с чередой крупных поражений.

Среди выдвигаемых в отечественной историографии причин дезертирства некоторые повторяются практически на каждом этапе изучения: это влияние на моральный дух войск поражений на фронте, техническое отставание и «снарядный голод», просчеты верховного командования или царского правительства, а также «взрывной» эффект, оказанный на армию революцией. Но многие представляемые истоки проблемы существенно разнятся на разных этапах. Так, современники склонны винить российское общество военных лет в духовном упадке и отсутствии морально-нравственных ориентиров; советские историки наделяют фактор распространения в армии дезертирства «сознательным» началом классовой борьбы, а на современном этапе исследователи все чаще делают акцент на массовой и индивидуальной психологии, не пренебрегая, однако, социально-политическими аспектами. Крайне спорным, таким образом, остается вопрос о роли Ставки и правительства в случившемся – и, как мы полагаем, полемика в вопросе о «виновных» в разложении русской армии пока неразрешима в принципе, настолько история XX века еще близка к политике. Стоит заметить только ту радикальную смену представлений по данному вопросу, что свойственна отечественной исторической науке: так, в 20-е – 30-е гг. XX в. глубинные причины негативных явлений в армии виделись исследователям в исключительно движении народных масс и общей неустойчивости, изначальной порочности царизма, падение которого было для них неминуемо. С началом «холодной войны» императорскому режиму, обвиненному при Сталине в «антинародном заговоре», также нашлось применение – и многие политические круги и отдельные деятели при дворе императора были представлены в качестве «агентов Запада». В 1990-е – начало 2000-х гг. эти взгляды изменились с точностью до наоборот, только в связях с германским империализмом заподозрили уже большевиков. Нынешний этап в этом плане пока являет собой попытки отхода от излишней политизации вопроса и крайностей.

Количественные оценки на разных этапах изучения могут варьироваться от 900 тыс. дезертиров до 2-2,5 миллионов – на эти цифры, как мы увидели, существенно повлияли воззрения историков на вопросы политики и идеологии. Первым дал количественную оценку дезертирству Н. Головин – и практически до 1960-х гг. в силу разных причин его число в 2 миллиона оставалось единственно верным. С открытием новых источников по истории Первой мировой исследователи получили возможность пересмотреть статистические данные о потерях, правда, до дезертирства добрались не сразу – но к 80-м гг. советская историческая наука располагала общим числом до 2,5 миллионов. По оценкам современных исследователей, это число оказалось изрядно завышенным не в пользу царского режима. В настоящее время, по подсчетам современных исследователей, число действительно дезертировавших снижено до 1-1,5 миллионов человек. Оказала существенное влияние на такую оценку, на наш взгляд, пересмотренная типология уклонения, что помогло более точно отделить дезертирство от других социальных явлений. Наибольший вклад в подсчеты и пересмотр данных статистики, как нам кажется, вносят специальные исследования М. Оськина и А. Асташова, причем Асташов в своей работе рассматривает вместе с дезертирством еще и военнопленных в годы Первой мировой, сравнивая, таким образом, статистику потерь царской армии.

На основе новых подходов в настоящий момент наукой выдвинуты совершенно иные точки зрения на ряд проблемных вопросов: частично сняты обвинения с царского правительства в неспособности урегулировать ситуацию в армии, затронуты индивидуально-психологические проблемы солдата в окопах Первой мировой, пересмотрены некоторые оценки боеспособности русской армии в 1914-1917 годах. На наш взгляд, однако, отечественная наука также унаследовала и ряд существенных проблем в рассмотрении данной темы.

Таким образом, в рамках настоящей работы мы получаем ряд выводов касательно изучения дезертирства в отечественной историографии:

1. Термин «дезертирство» неоднозначен и различными историками на разных этапах трактуется подчас совершенно по-разному, включает в себя различные схожие явления, что приводит к неоднозначным оценкам и в других аспектах данной проблемы: в частности, в вопросы о численности и причинах дезертирства.

2. Каждый этап характеризуется своими особенностями: современники впервые попытались научно подойти к изучению проблемы дезертирства, а также ввели в оборот важнейшие источники, но нередко оказывались предвзяты в своих оценках; весьма специфическим в отношении изучения проблемы дезертирства является советский период: для него характерно зарождение теоретического объяснения дезертирства с позиций марксистского подхода, подача дезертирства как доказательства разложения царского строя и его несправедливой политики – однако и советским историкам был свойственен односторонний подход, который не позволял исследовать феномен дезертирства в полном объеме; наконец, современный этап историографии пытается объективно смотреть на проблему дезертирства с учетом уже имеющихся достижений и используя современные научные методы познания прошлого, что существенно обогатило изучение проблемы дезертирства. Но и на современном этапе остаются дискуссионные проблемы.

3. В изучении феномена дезертирства зачастую играла роль политическая позиция автора (особенно это характерно для современников Первой мировой войны, на глазах которых в этой войне исчезла прежняя Россия). Тесное же переплетение событий войны с событиями революции дало место острой полемике в дальнейшем, порой мешая исследователям взглянуть на те или иные аспекты Первой мировой отстраненно от проблем, связанных с 1917 годом.

4. Причины дезертирства в российской историографии освещены весьма подробно, причем можно сказать, что есть набор причин, безусловно признаваемый историками. Так, практически не вызывает сомнения то влияние, которое оказали на настроения войск проблемы со снабжением боеприпасами и военные поражения; небесспорна, но и небезосновательна начавшаяся еще окончанием Первой мировой критика действий высшего командования и царского правительства в войне; также редко вызывает сомнения тезис о коренном переломе в русской армии, произошедшем в результате событий февраля 1917 г. – степень его влияния вызывает периодически дискуссии, но полного его отрицания в науке не было и нет. Некоторые же оценки являются весьма дискуссионными: не получил пока что широкого распространения психологический аспект проблемы – это направление исследований еще только прокладывает себе дорогу в изучении Первой мировой. Еще менее изучены такие «подводные камни» вопроса, как роль государственных полицейских служб по борьбе с подобными явлениями в армии, а также роль государственной пропаганды в восприятии людьми войны и врага.

5. Численность дезертиров в настоящее время невозможно установить точно; историография по этому вопросу представляет собой разброс цифр и аргументов, но очень трудно однозначно признать какую-либо версию наиболее близкой к реальности.