§2. Причины дезертирства в русской армии в освещении

советской историографии

«Империалистическая» война, по представлениям советской науки (особенно в первой половине XX столетия), вскрыла давно назревавшие противоречия между правящим классом Российской империи и обществом. Сама война, в этом свете, представлялась апогеем реакционной политики царизма. Как охарактеризовал положение в тылу страны в годы войны Л. Д. Троцкий: «Освобожденная от всякого контроля, хотя бы в форме одной только критики, государственная машина превращается в упрощенный передаточный механизм между народным достоянием и разверстой пастью войны».¹

Еще В. И. Ленин в своей теории империализма резко противопоставил интересы крестьянской и рабочей части российского общества в годы войны интересам буржуазно-дворянских кругов². При этом дезертиры, как мы могли увидеть ранее, практически никогда не выделялись советской наукой на фоне всеобщей классовой борьбы. Фактически в первой половине XX века эта точка зрения на проблему дезертирства так и осталась включенной в концепцию «империализма». И. В. Сталин определил в 1917 г. мировую войну касательно России как «преддверие революции»³, что вплоть до конца 1950-х гг. вылилось в рассмотрение происходивших в обществе и армии процессов исключительно с позиции социальной борьбы. В этот период советская наука напрямую связывала неудачи и поражения русской армии с распространенной с подачи И. Сталина т. н. «теории двух заговоров»: буржуазии против царизма и царизма – против народа.⁴ Подобные взгляды были высказаны в отношении «антинародной» войны еще М. Покровским.⁵ Однако он подчеркивал прежде всего антисоциалистическую направленность этого «международного сговора» буржуазии против наиболее прогрессивных течений в обществе.⁶ В рамках такого рассмотрения, негативные тенденции в царской армии, ее промахи даже не подлежали рассмотрению – антинародный, империалистический характер войны объяснял все это де-факто. Причина, таким образом, могла выводиться напрямую из концепции классовой борьбы: нежелание солдат воевать лишь прекрасно подтверждало суждения о характере Первой мировой. Дезертирство, уклонение, братания, самосуды – все это являлось, в восприятии историков неотъемлемой частью проявлений предопределенного упадка царизма. Именно с этой первопричиной всех бед Е. Тарле связывал хозяйственный упадок русской армии, ее промахи и тотальное распространение среди командования немецкого шпионажа.¹ «Гибельное» же пребывание во главе военного министерства Сухомлинова в начале войны вкупе с общим «легкомыслием властей», по его мнению, и заложило основы такого беспорядка.² Подобное воззрение, впрочем, не означает того, что дезертирство как явление поощрялось советской исторической мыслью, пусть даже в случае с «царской войной». Прямое тому подтверждение – замечание Л. Троцкого о военных неудачах режима, в котором он же признает, что и упадок армии, и его симптомы – были вполне очевидным исходом событий: «… наша партия была неизменно против войны. Нам не приходило в голову связывать наши политические надежды, революционные или реформаторские, с военными злополучиями царизма, неизбежность которых в случае войны стояла для нас вне сомнения».³

После окончания Великой Отечественной войны ряды историков пополнились опытными в военной сфере кадрами. Это привело к созданию ряда объемных работ по военной истории, в т. ч. исследований Первой мировой. Исследованию дезертирства это, впрочем, нисколько не помогло, т. к. в условиях сперва Великой Отечественной, а потом и «холодной войны» военная история России испытала на себе наивысшее влияние идеологии. Преувеличение успехов российской армии, частое игнорирование заслуг союзников, даже противопоставление Восточного и Западного фронтов – все это обусловило окончательное утверждение проблемы дезертирства на периферии советской науки. Ярким примером поставленных во главу угла задач советской исторической науки 70-х гг. может послужить работа И. И. Ростунова, одна из наиболее фундаментальных работ по первой мировой войне того времени.⁴ Практически единственный промах российского командования в войне, который он готов признать – бытовавшие в начале войны предположения о ее продолжительности. Еще одним ярким примером видения картины общественных настроений в годы войны может быть высказывание в фундаментальной работе «История первой мировой войны 1914-1918 гг.»: «Война до крайности обострила социальные противоречия. Она тяжелым бременем легла на плечи трудящихся, принеся им неслыханные бедствия и страдания. Только империалисты получили выгоду, наживая на ней баснословные прибыли. Во всех странах росло недовольство и возмущение масс. Против войны выступали широкие слои населения. Серьезные волнения происходили в армии и на флоте. В авангарде революционной борьбы шел рабочий класс России, возглавляемый партией большевиков».¹ В остальном мы можем лишь предполагать, какими могли быть выдвигаемые причины дезертирства, по той или иной общей тенденции в рассмотрении событий войны. Так, один из наиболее авторитетных исследователей Первой мировой, А. М. Зайончковский, оценивает в своей работе боеспособность русской армии, выявляя ряд крупных недостатков в ее организации. Вслед за некоторыми современниками войны, он отмечает слабость в подготовке высшего и младшего офицерского состава, некоторые пробелы и устаревшие элементы в общей военной доктрине Российской империи, а также недостаток артиллерии, с которой страна вступила в войну.²

Высокое значение придавали в 60-х – 70-х гг. проникавшим в армию из тыла революционным тенденциям.³ Также высокое значение историками выделялось таким формам неподчинения, как отказ солдат участвовать в подавлении народных волнений в 1917 г. или переход на сторону восставших.⁴ Получило распространение также культивируемое ранее мнение об антинародном заговоре: только теперь заговор царского режима против народных масс объяснялся не дворянско-буржуазными веяниями, а прямым сговором с иностранным (в основном германским) империализмом. Так, обвиняли в предательстве, искусственной задержке поставок оружия и боеприпасов на фронт военного министра Сухомлинова, императрицу и ее окружение, царских министров и генералов, что очень сильно расходится с той патриотической позицией, которую занимают в своих воспоминаниях современники войны.⁵ Что любопытно, в 1990-е годы под подозрение в связях с Западом попали сами большевики; это мнение, однако, тоже не бесспорно. Таким образом, принадлежность дезертирства к широкой категории форм общественного протеста в адрес войны определила ту роль, которую отвела ему советская наука в истории Первой мировой. При этом она всецело связывала причины этого явления с причинами социальной борьбы в обществе тех лет, что лишает проблему дезертирства столь необходимой для ее объективного рассмотрения самостоятельности. Как видим, не только категориальный аппарат в изучении дезертирства советской наукой слился с концепцией классовой борьбы. Практически точно такая же судьба постигла причинно-следственный аспект этой проблемы.

Можно, таким образом, отметить, что, вписав всевозможные общественные явления и течения Первой мировой в рамки концепции классовой борьбы, советская историческая наука не пошла дальше, глубже в своем понимании подобных процессов. В связи с этим, дезертирство так и оставалось одной из наименее интересных для нее проблем «царской войны». Можно было бы отметить как новую находку советской историографии ту критику, которую обрушили на действия царского режима в годы войны, но и этот мотив был заявлен еще в работах ее современников. Главная особенность советского видения проблемы, на наш взгляд – это возложение вины на силы мирового империализма во всем, что связано с Первой мировой. Причем, царизм в России также к этому относился, порой удостаиваясь роли главного ее зачинщика – как это было у Покровского.¹ Дезертирство же, как может представляться из такого видения, оказалось реакцией масс на тяготы войны и ее антинародный характер. Этот взгляд существенно варьируется на протяжении всего советского периода – от видения дезертирства как народного подъема против общемирового империалистического заговора² до представления его следствием политики царского режима.³ Остается, тем не менее, одно – включение дезертирства в контекст революционной борьбы, т. е., по сути придание данному явлению статуса субъекта истории наравне с остальными социальными силами в рассматриваемый период.