Глава 2. Реконструкция процесса становления и развития модели «человека экономического» в структуре экономики.

2.1. История эволюции ростовщического капитала

Исторически в экономико-хозяйствующей системе координат ссудный процент проблематизируются или получает новую интерпретацию как приоритетный атрибут различных культурных парадигм.

Так, античный мир конструировался в границах парадигмы государственного единства, дополненного религиозной интерпретацией социальной солидарности. Единство общности достигалось санкционированием божественного права, выступающего гарантом содержательности и значимости нравственных требований, гарантом единства и завершенности морально-правовых норм. У Платона религиозная мораль превышает политическую функциональность, упорядочивает космос идеей блага, придавая ему прочную онтологически-нравственную основу. «Следовать божественному закону для Платона устанавливать в соответствии с ним любые социальные, политические, а также индивидуальные порядки, все более ориентироваться в своем поведении на нравственно благого Бога». (36, С. 41)

Политическая, экономическая, социальная и этическая сферы обусловлены космическим порядком, что позволяет гармонически объединить нравственность и счастье в идеи божественной справедливости. Греческий полис конституируется посредством религиозного культа и церемониала, преодолевая отчуждение не политически, а религиозно. Уже позднее в современных обществах при наличии развитого института частной собственности и тотальной индивидуации частный интерес более не идентичен общественному. Он и не стремится к подобной множественности, что стало общей отличительной чертой всей евро­пейской культуры и преобразило ее во всех принципах и взаимосвязях. Благодаря единому духовному перево­роту, в разной форме произошедшему в культуре ведущих народов Западной Европы, утвердилось новое понимание мира и человека.

Римское правоведение зародилось как право, обусловленное религиозным культом. По естественным причинам хранителями его являлись жрецы, сам свод религиозных и правовых норм строго оберегался коллегией жрецов, и только в начале III столетия до н. э. они были впервые обнародованы. Это обстоятельство форсировало процесс выхода права из подчинения божественного провидения представителями секуляризационного правоведения, т.е. правоведения, освободившегося от религиозного влияния. Свой авторитет они приобрели, постепенно начиная с практического консультирования по различным юридическим вопросам. В ходе оказываемых многочисленных юридических экспертиз росло влияние ученых-правоведов, опиравшееся в своей юридической практике не на теологические представления, а на мировоззрение отдельных представителей общества и на процесс взаимного общения, основанного на их функциональных отношениях. Позднее, а именно в республиканский период римские юристы посвятили себя изучению греческой философии и риторики, изучению методов анализа различных понятий и их же методов синтеза, на основе которых формировались диалектические методы. Все многочисленные правовые законы, правила и решения дошли до нас уже в переработанном и значительно искаженном виде в широко известной компиляции Свода римского гражданского права (Corpus Juris Civilis) или «Кодификация Юстиниана», объединяющая в себе не только императорское законодательство, но также все наиболее важные конструктивные элементы трудов известнейших римских ученых-правоведов. Уже в правовых положениях римского права, к примеру, в разделе о видах материальных претензий, судье дозволялось в соответствии с юридической формулой в спорных вопросах по долговым обязательствам назначить выплату причитавшейся истцу денежной суммы с процентами, в случае, если ответчик задержал выплату долга. По всей видимости, изначально взимание процентов с должника не имело строго установленной правовой нормы. Договор в виде mutuum (ссуды) представлял собой обычный способ одалживания денег или каких-либо иных вещей, предметов природного происхождения, например, вина или урожая. Лицо, бравшее в долг деньги или, как в нашем случае, вино или урожай, обязано было вернуть долг владельцу в той же сумме (если это были деньги) и того же качества (если это было вино или урожай). Первое время существовала практика, при которой должник вообще не выплачивал никаких процентов за предоставлявшуюся ему ссуду даже в том случае, если он задерживал ее возвращение. (37) Резонно здесь сослаться на знаменитое высказывание Аристотеля о бесплодности денег высказанное им в «Политике» он писал буквально следующее: «Ростовщика ненавидят совершенно справедливо, ибо деньги у него сами стали источником дохода, а не используются для того, для чего были изобретены. Ибо возникли они для обмена товаров, а проценты делают из денег еще больше денег. Отсюда и их название (рожденные). А рожденные похожи на родителя. Но проценты - это деньги от денег, поэтому они всего противнее природе из всех родов занятий» (38), Хикс замечает, что тем не менее греки и римляне не испытывали каких-либо сомнений, назначая процент на деньги, данные взаймы. А. Ваджра, анализируя историю возникновения ссудного процента в древнем Риме, отмечает, что в данном финансовом центре огромной Римской империи, в 332 году до н. э. Lex Gemicia был наложен полный запрет на этот способ обогащения. Во времена кайзера Юстиниана было запрещено использовать сложные проценты, при этом нельзя было требовать проценты, если их неуплаченная сумма выросла до величины одолженного капитала. Постепенные изменения в системе правовых норм, их методов и результатов оказали огромное влияние на римское законодательство. Известно, что впоследствии римская правовая культура позволила сформироваться одной из социальных страт в Древнем Риме - «всадники», которые являлись представителями торгово-ростовщического капитала (equites). (39, С. 98)

В своем исследовании «История экономики» М.Я. Лойберг указывает, что образование феодального хозяйства в Европе было невозможно, если в свое время не возникло в феодальной экономике с его рыцарской конницей необходимого производства тяжелого кавалерийского вооружения, которое появилось только в середине первого тысячелетия н.э., но не только это достижение античности - тяжелое вооружение переняли у Римской империи европейские народы, но и их религию - христианство. В этой связи для нас важно другое его замечание, что самосознание народа скрепляется исповедуемой им религией. Каждая конфессия располагает своей хозяйственной этикой. М.Я. Лойберг считает, что феодальная система хозяйства явилась почти универсальной для Евразии и в «этих условиях требовалось не только принуждение, но и моральное стимулирование труда. Моральный стимул давала монотеистическая религия (единобожие), в различных формах практически повсеместно господствовавшая при феодализме. В Европе - христианство, которое объявляет высшей ценностью нематериальное, а духовное богатство, внутренний мир человека: честной, правдивой и скромной жизнью, любовью к ближнему человек может заслужить вечное блаженство души (спастись) в потустороннем мире. При стопроцентной искренней религиозности населения хозяйственная этика религиозных культов серьезно влияла на экономическую жизнь. Например, христианское запрещение иметь приплод с неживого (в том числе денежные проценты) привело к тому, что ростовщичество в Западной Европе вначале сосредоточилось в руках нехристиан, в частности, евреев». (40) Опять же Хикс подчеркивает: «христиане относились к взиманию процента, как к ростовщичеству, что считалось грехом» (41), на что указывает и А. Ваджра, приводя в доказательство перевод дословного текста греческого оригинала в Евангелии от Луки можно прочесть: «И взаймы давайте, не ожидая ничего» (42), а Никейский собор, состоявшийся в 325 году от Рождества Христова, запретил всем духовным лицам взимать проценты. Наказанием преступившим запрет было немедленное лишение сана. В 1139 году Второй Латеранский собор постановил: «Кто берет проценты, должен быть отлучен от церкви и принимается обратно после строжайшего покаяния и с величайшей осторожностью. Взимателей процентов, не вставших перед смертью на Путь истины, нельзя хоронить по христианскому обычаю». (43) Отметим, что во времена Реформации, к примеру, в исходных тезисах Мартина Лютера запрет на ростовщичество еще содержался, и в своих проповедях он много раз страстно обличал ростовщиков: «И потому ростовщик и скряга - это и правда не человек; он и грешит не по-человечески» (44), но затем, в рамках разработки новой экономической практики, он был прочно забыт. Само ростовщичество как явление имело место во все времена и его распространению пытались по разному препятствовать. Макс Вебер, обобщая, писал: «Каноническое запрещение процента…находит себе эквивалент почти во всех этических системах мира». (45)

И лишь к эпохе Просвещения повсеместно снимается запрет на рост. М. Хазин особо акцентирует внимание на этом существенном историческом событии, когда обращает внимание на то, что 250 лет тому назад, в XVIII веке, модель была сформулирована на базе новых ценностей, которые появились в XVI веке. Это была новая ценностная модель. На протяжении тысячи с лишним лет в Европе речь шла исключительно о библейских ценностях. В христианстве, исламе система ценностей одна и та же. И вдруг от одного из принципов - запрета на ростовщичество - отказались. Это было принципиальным изменением всей системы. И повлекло за собой появление новой. Потому что свобода в западном понимании этого слова - это право любого индивида выбирать себе те библейские запреты, которые он не хочет исполнять. (46)

Зачатки экономических теорий в Западной Европе встречаются, главным образом, в сочинениях отцов церкви, богословов и правоведов - канонистов XIV-XVI вв. В них торговля признавалась только при соблюдении честности, справедливости, добросовестности и осуждении ростовщичества (отдачи денег взаймы под проценты.) В определенной мере церковь опиралась на образцы римского права, но изначально на долговое право и на торговое право в целом церковь влияла, прежде всего, через свое учение о справедливой цене.

В его основе стояло неучастие церкви в процессе развития рыночных отношений в средние века. Средневековая патристика системно не регламентировала экономические воззрения в самостоятельное научное знание. Взгляды и идеи, относящиеся к экономической теории, были неотъемлемой частью системы моральной теологии. Этический аспект экономической теории оказывался самодовлеющим. Эрих Фромм анализируя историю, взаимоотношения индивида и общества пишет: «В средневековой теории нет места такой экономической деятельности, которая не связана с моралью». (47, С. 54) И далее со ссылкой на Тоуни «Что экономические интересы второстепенны и должны быть подчинены подлинному делу человеческой жизни - спасению души». (48, С. 54)

И. Шумпетер и другие исследователи, несмотря на все попытки отвлечься от специфики идеологии той или иной эпохи, признавали, что для средневекового исследователя любые положения экономических воззрений были обусловлены моральной теологией. Объяснение этому факту можно найти в специфике сознания средневекового человека. Для этого надличностного сознания присущи, прежде всего, Универсальность, Символизм и Иерархичность.

П.М. Бицилли в работе «Элементы средневековой культуры» показал, насколько идеальны представления о целостности и иерархичности средневекового общества. Иерархия всего сущего представляла собой непрерывный ряд объектов неживой, живой природы, человека с его социальной организацией, святых и ангелов вплоть до Бога не совпадали с постоянным брожением, перемещением, изменением в самом обществе.

Ищущий мирского богатства подвергал душу опасности. Церковная собственность в городах вообще не включалась в торговую жизнь, и буржуазия часто жаловалась на то, что «мертвая рука церкви» парализовала торговлю. (49) Искренность в сердце и чистота помыслов преграждают путь к греху стяжательства благочестивого христианина, он не должен стремиться к богатству своим сердцем. Целью богатства никогда, конечно, не может быть само богатство; оно должно всегда рассматри­ваться только как средство, чтобы служить человеку и через человека Богу.

Представители канонического права и христианские богословы первоначально рассматривали богатство как угодное Богу состояние, что вовсе не означает их единодушия к проблеме обогащения. В воззрениях Св. Фомы Аквинского, который по определению Зомбарта был представителем принципиально статической точки зрения, когда социальное положение определяет размер доходов, определяя максимальный предел социальным позициям, с раз и навсегда установленной мерой богатства (mensura di-vitae), которой мог каждый располагать.

Но эта позиция не отвечала революционным социальным изменениям начавшимся в XIV и XV столетиях. Перед клерикалами возникали труд­нейшие проблемы, ибо, проведенная в точности, она приводит к такому окончательному выводу: никто не может своими усилиями достичь более высокого общественного положения, а, следовательно, разбогатеть. Христианская церковь стремится обосновать возможность изменить свой социальный статус посредством наличия незаурядных способностей, которые делают возможным перерасти свое сословное положение. Такое богатство все еще остается в границах человеческой природы, так как одаренность эквивалентна его высшему сословному положению. Все же общим считалось осуждение безграничного и беззастенчивого обогащения, игнорирующего нравственные заповеди. Церковно-нравственное учение хотело влиять не столько на размер наживы, сколько на умонаправление капиталистичес­кого предпринимателя. Чему оно хотело воспрепятствовать и, несомнен­но, помогло ставить препятствия - это перевертыванию всех жизненных ценностей, как оно совершилось только в нашу эпоху. (50)

Попытка канонистов направить набирающее силу энергичное предпринимательство в русло максимально угодное Богу делало очевидным то, почему они с таким упор­ством держались за каноническое учение о ростовщичестве, так как «Запрет роста» в католицизме в XV и XVI столетии основывался одновременно на учении о дозволенной наживе и учении о духов­ных добродетелях. Отсюда широко распространенный и нелицеприятный образ скупого ростовщика в народной и церковной традиции эпохи Средневековья. В английской проповеди XIV в. провозглашалось, что Бог создал клириков, дворян и крестьян, дьявол же - бюргеров и ростовщиков (51). Иоанн Солсберийский (ок. 1115 - 1180) отводит ростовщикам весьма нелестную функцию в «общественном теле», уподобляя их желудку и кишечнику.

   Весь глубинный смысл этой идеи усиливался визуальным эффектом, подробно представленным в живописных образах ада на фресках из коллегиальной церкви Сан-Джиминьяно. Дьявол испражняется золотыми монетами в рот жирного ростовщика. Капитель собора в Отене XII в. изображает дьявола с мешком монет в руке. Известный религиозный философ XIV века Никола Оресм, советник Карла V, учил, что ростовщики недостойны честного имени и излишни для общества, так как не доставляют ему необходимых для жизни предметов.

Схоластическая литература находила могучую поддержку в вероучении церкви того времени и устами своих ярких представителей стремилась определить место ростовщичеству в хозяйственной жизни. Уже Фома Аквинский различает, хотя и по формальным признакам понятие капитала и понятие простой ссуды, объявляя недопустимым использование последней. Отметим, что аргументация Фомы Аквинского основана на том, что деньги трактуются как чисто общественная функция, у которой просто не может быть отдельной цены, они сами не являются для автора товаром, или даже вещью. Ростовщичество осуждается не столько за саму надбавку к цене, сколько за мошенническую торговлю тем, чего нет.

Более основательно понятие капитала развито в воззрениях Антонина Флорентийского и у Бернарда Сиенского. У них помещение капитала (ratio capitalis) и денежная ссуда (ratio mutui) ставятся в резкую и принципиальную про­тивоположность друг другу. Они становятся на какое-то время выразителями единого церковного взгляда на проблему ростовщичества, где простой ссудный процент во всяком виде запрещен, а прибыль на ка­питал во всяком виде дозволена: вытекает ли она из торговых дел или из ссудного «закладного» предприятия: dans pecuniam artifici ad materias emendas et ex artificiata taciendum, или она извлекается из транспорт­ного страхования, или путем участия в предприятии: malo societatio; или как-нибудь еще.

Действует лишь одно ограничение: капиталист должен непосредствен­но участвовать как в прибыли, так и в убытке предприятия. Поэтому если он не хочет рисковать своими деньгами, тогда он не должен и получать прибыли. Следовательно, и тогда, когда кто-либо дает ссуду за твердый процент на производительные цели, но не несет и эвентуаль­ного убытка, рост является недозволительным. Отсюда видно, что попыт­ки некоторых противопоставить производительный кредит потребитель­ному (дозволенность роста в последнем, запрещенность в первом) не от­вечают духу схоластического учения о прибыли. (52)

Вплоть до XVI в. взимание процентов было осуждено 17 римскими папами и 28 соборами, в том числе 6 вселенскими. В Англии в 1341 г. на ростовщическую деятельность был наложен запрет светских властей, во Франции - в 1312 г. В 1286 г. в Пизе постановлением городской общины было запрещено ростовщикам проживать в городе, судьям - выслушивать их жалобы, а гражданам - давать им у себя приют. Статут города Вероны гласил: «...ростовщикам вход в город и его окрестности запрещается». В Голландии вплоть до 1657 г.  ростовщики не допускались к причастию, т. е. церковь отделяла их от сограждан. (53, С. 232)

Но, к сожалению, церковь впоследствии отступила от своих принципов. Каноническое право резко осуждало всякий процент. Болонские юристы, воспользовавшись римским правом, провозгласили законность кредитных операций (денежные займы под процент), что потом признала и церковь. (54)

Конкуренцию болонцам составили флорентинцы, когда с начала XIV века разработали и внедрили в ряде европейских стран массу различных юридических уловок, позволявших им обходить церковный запрет на взимание процентов с долга. Хронист Джовани Виллани писал: «Флорентийцы - великие кредиторы-ростовщики… » (55) ведь только в одной Флоренции в конце 30-х годов XIV в. он насчитывает более 80-ти крупных (например, Перуцци, Барди, Аччаюоли, Бонаккорэн, Кокки, Антелези, Уццано, Корсини, Кастеллани, Перандоли и др.) банковско-ростовщических компаний. Колоссальный масштаб финансовых операций флорентийских компаний, связанных с банковско-ростовщической деятельностью подвел многих исследователей к заключению, что данная деятельность если не единственная, то главная сторона их деловой активности. Такие западные историки как Мельцинг, а также Андре Сэйу рассматривают их деятельность главным образом, как банковско-ростовщическую, что позволяет Сэйу и вовсе связывать возникновение капитализма исключительно с ссудным капиталом.

А. Сэйу начало возникновение капитализма ведет с XI в., считая, что до конца средних веков уже сформировался «торговый» и даже «финансовый» капитал, который играет все более значительную роль в эволюции капитализма. При тщательном изучении выясняется, что ростовщический капитал тесно переплетен с торговым, когда многочисленные ссуды направлялись как светским, так и церковным сановникам, папе и королям, крестьянам и буржуа, что приносило привилегии крупнейшим банковским компаниям. Ссудные операции производились как в пределах городской стены, так и далеко за пределами Флоренции, причем, чем дальше были дебиторы от стен Флоренции, тем наибольший приобретают размах ссудные операции. Ссуды выдаются всем без исключения и в любом количестве, на разные сроки, для разных нужд. Отечественный историк И. Рутенбург в своем исследовании «Очерки из истории раннего капитализма в Италии» приводит пример, мягко говоря, беспринципной флорентийской банковской кредитной политики: «Во всех этих операциях компании твердо преследовали главную цель: выгоду, наживу, увеличение богатства. Для них не было моральных преград для достижения своих целей. Одна и та же компания Перуцци дает ссуды папе Бонифацию VIII и специальную ссуду его врагу Филиппу Красивому для выполнения операции по захвату Бонифация в Ананьи». (56) Несмотря на то, что ссудные операции приносили процент и были запрещены папскими буллами, тем не менее ненасытная жажда торговцев-ростовщиков, купцов-негоциантов, толстых горожан (именуемых хронистами того времени не иначе как жирными пополанами), глав и членов банковских и промышленных компаний была движущей силой распространения ростовщичества.

Влияние престола Св. Петра настолько расширилось, что собирать церковную десятину и другие церковные доходы силами одной лишь папской администрации оказалось довольно сложно. Для этого уже к концу XIII столетия при резиденции папы открылись отделения сиенского банка - «Большой банк Бунсиньори» (флорентийские торгово-промышленные компании Uzziano, Peruzzi и Bardi). Поэтому сначала флорентийские банкиры предложили свои услуги католической церкви по сбору десятины в отдаленных регионах. Затем, постепенно флорентийские компании, начали транспортировки денежных средств, затем занялись их переводом под финансовые гарантии и, наконец, добились возможности получать платежи с определенных территорий авансом за счет их средств, с условием, что компании потом сами соберут десятину в срок ее выплаты. Все пришло к тому, что «Флорентинцы получили от папы право на 10-процентную маржу при сборе платежей - иначе говоря, компании выкупили у церкви эксклюзивное право нарушать догмат о том, что взаймы нужно давать, ничего от этого не ожидая. Нарушение догмата оказалось весьма востребованным в большинстве стран христианского мира: в филиалы флорентийских торговых контор стали обращаться европейцы, желавшие поместить или занять деньги под процент». (57)

Конечно, сам процесс ростовщического кредитования шел весьма противоречиво, христианское вероучение в лице его благочестивых приверженцев оказывало ему свое непримиримое сопротивление. Торговые сделки на основе ссудного процента к XVI в. находят все чаще свое оправдание, связанное с риском потерять весь свой капитал, что дает еще одно основание брать некоторый излишек сверх суммы долга в виде страховой премии. К географическим центрам раннего кредита присоединяются такие итальянские торговые города-государства, как Неаполь, Венеция, Генуя. Схоласты вынужденно идут на уступку, допуская взимание процента, когда для заимодавца возникал риск потерять деньги или он терял возможность получить доход. Такие финансовые операции фактически приоткрыли двери для проникновения ссудного процента в «легальную» экономику. В результате церковь разрешала займы государю и государству, прибыли торговых товариществ. Даже помещение денег у банкира, которое церковь осуждала, станет разрешенным, коль скоро доходы от них скрывались под видом участия в предприятии.

Реформация в целом переосмысливает религиозную традицию, а с написанием письма Кальвином о ростовщичестве в 1545 году форсируется и процесс ростовщического кредитования. В нём он писал следующее: «Следует воздать своё теологии, своего рода неприкосновенной моральной инфраструктуре и своё законам человеческим, судье, юристу, закону. Существует дозволенное законом ростовщичество среди купцов (при условии, что рост будет умеренным, порядка 5%) и ростовщичество недозволенное законом, когда оно противоречит милосердию. Господь вовсе не запрещал всякого барыша, из которого человек мог бы извлечь свою выгоду. Ибо что бы это было? Нам пришлось бы оставить всякую торговлю». (58)

Пуритане в только что сформу­лированной здесь проблеме вовсе не усматривают никакой проблемы, потому что они считают само собою разумеющееся, что капиталистичес­кий дух согласуется с религиозным духом, так как они в самом этом духе не думают видеть ничего субстанционального, а только функцию хозяйственной организации. Б. Рассел в своем исследовании «История западной философии» пишет: «На протяжении всего средневековья естественный закон связывался с проклятым «ростовщичеством», то есть отдачей денег в рост. Церковная собственность почти полностью заключалась в земле, и землевладельцы чаще были должниками, чем заимодавцами. Но когда возник протестантизм, он поддерживался, особенно кальвинизм, главным образом богатыми средними сословиями, которые чаще были заимодавцами, чем должниками. Соответственно этому сначала Кальвин, потом другие протестанты и, наконец, католическая церковь, санкционировали «ростовщичество». (59, С. 738) Ф. Бродель напротив оставляет пальму первенства процентных ссуд за католицизмом, указывая, что в 1600 г. в Генуе, католическом городе, живом сердце капитализма, уже в мировом масштабе, ссудный процент составлял 1,2%. Прежде чем индульгировать процент, протестантизм в 1658 г. сначала дифференцировал практику финансовых операций (заем под проценты), объявив ее возможной в голландских Штатах только для гражданской власти.

Как бы там ни было, отныне религиозному идеалу не подчинена хозяйственная жизнь, а уравнена с ним, но этому же идеалу соответствуют руководящие идеи канонического права с закрепленным взиманием процента, тем самым, уже подчинив себе хозяйственную жизнь. Запретом регулировалось лишь взимание лихвы (сверхприбыли ростовщика), usura (лат.) - приращение суммы долга, не находящее себе оправдания в признанных основаниях роста. Различие между законным ростом и лихвой в европейской экономической мысли было введено в начале XIV в. С тех пор законодательство не запрещало взимание процента вообще, а устанавливало лишь официальный максимум ссудного процента. Однако законодательно установленный максимум величины процента был на самом деле лишь минимумом реально взимавшегося. Естественно, что ростовщики не давали ссуду под процент, меньший официального «курса». Им это было невыгодно: спрос на деньги был велик - крупные заемщики-феодалы не хотели лишать себя удовольствий, а возможностей обходить светские и религиозные запреты было множество. Например, деньги давались беспроцентно на заведомо короткий промежуток времени и рост тогда считался допускаемой законами платой за понесенные убытки из-за несвоевременного возврата. Иногда в документе о якобы беспроцентном займе сразу записывалась сумма, большая фактически занимаемой; лихва, в конце концов, могла выдаваться просто как «подарок» должника кредитору и т. п.

С развитием торговли и товарно-денежных отношений ремесло стало превращаться в товарное производство, ремесленник становится мелким товаропроизводителем. Сами правила средневековой торговли во многом подавляли конкуренцию, но с постепенным усилением роли капитала принцип частной инициативы начал оказывать свое психологическое воздействие. Феодальная социальная система упорядочивала и делала понятными субъективные притязания и в определенных границах индивидуальные стратегии, непременно коррелирующие с общественными целями. Когда как частная инициатива развила индивидуалистические качества, подчинив общественные цели собственным эгоистическим интересам. Человек теперь полновластный хозяин своего счастья, а все другие - его противники (конкуренты) в этом. И в мире рынка, капитала и конкуренции перед человеком часто стоит следующий непростой выбор: уничтожить их или быть уничтоженным самому. Человек, рабочая сила которого отдана на откуп рынку, становится все более уязвимым, т. к. увеличивается риск, что либо его сила не найдет нанимателя, либо она не будет стоить на рынке ничего. Современный индивидуализм разрушил органические отношения близости, которые, прежде всего, были отношениями солидарности и взаимопомощи, и привел к уничтожению всех традиционных форм социальной защиты. Рынок может регулировать отношения спроса и предложения, но не может регулировать социальные отношения. Виднейший американский антрополог М. Салинс говорит об этом с некоторой горечью: «Гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма». (60, С .444)

Началось разложение цехового строя. Внутри цехов выделилась группа зажиточных мастеров, эксплуатировавших рядовых ремесленников и подмастерьев. Мелкие производители эксплуатировались также купцами, рациональность городских купцов определяла расчетливость, которая была связана с сетью торговых операций, позволяющая скупать их изделия для перепродажи. И иллюзия, будто человек действует в соответствии со своими интересами вскоре исчезла, когда стало ясно, что человек используется как средство, являясь объектом манипуляций рынка.

Экономика власти денег превратила человека и его труд в товар «непонятные взаимоотношения, в которых человек больше не узнавал ни себя, ни свои привычки, ни свои старые ценности: его труд становился товаром, а сам он - «вещью». (61) И мы видим на примере горняков Центральной Европы в XV и XVI вв. как власть торгового капитала забирает их под свой контроль. Вчера - это еще независимые ремесленники, сегодня - это уже наемные рабочие. К XVI веку по всей Европе количество «рынков труда» заметно возросло, местом встреч труда и капитала служили многочисленные городские площади, мосты, ярмарки так, что по свидетельству одного хрониста в Нижней Нормандии в каждом местечке или большой деревни располагалось свое законное место найма, «походившим на рынок рабов, и на ярмарочный праздник». (62)

Денежная экономика с посредническими функциями купца-капиталиста между производителем и покупателем навсегда теперь завоюет мир. Закономерное углубление общественного разделения труда, рост городов и промышленного производства влекли за собой развитие торговли. Наряду с небольшими местными, локальными рынками, возникавшими вокруг городов, активно развивалась торговля между городами, приобретавшая международный характер. Интересным представляется в этой связи авторский перевод «Трактата о коммерции» Д. Уилера - секретаря корпорации купцов-авантюристов, речь о нем пойдет позже, опубликованное в 1601 г. в Миддлбурге, в данном варианте изданным в 1951 г. в издании «Тюдоровские экономические документы» (Tudor Economic Documents. V. 3. London, 1951). В этом документе, в частности, описываются торговые отношения между европейскими державами, и как выясняется из текста документа, строящиеся не всегда на взаимовыгодных условиях. «Купцы Антверпена, будучи очень богатыми, могли продавать в рассрочку те товары, в которых особенно нуждались Испания и Вест-Индия. Таким образом, они устанавливали такие высокие цены, что когда приходил день оплаты и испанцы должны были возвращать долг, возрастал процент по кредиту. Нужные средства поступали испанцам позже, а за это время вся прибыль поглощалась ростовщическими процентами, а зачастую поглощалась и часть вложенного капитала». (63, С. 176)

В результате торговли аккумулировались крупные денежные капиталы. Развивалось ростовщичество. Ростовщики давали ссуды феодалам и королям, постоянно нуждавшимся в деньгах. Они ссужали деньги также мелким производителям - крестьянам и ремесленникам для уплаты денежных повинностей. Со временем крупнейшим ростовщиком станет и сама католическая церковь, дававшая ссуды под залог земли и расширявшая таким путем свои земельные владения.

Развитие торговли и ростовщичества сопровождалось ростом денежного обращения. Крупные феодалы имели право чеканки своей монеты, в XIII в. во Франции этими полномочиями владели 80 феодалов. Разнообразие монетных систем породило меняльное дело. Менялы-банкиры занимались не только разменом, но и переводом и хранением денег. Меняльное дело стало зародышем банковского кредита, банковских операций. Купеческий и ростовщический капитал были первыми формами денежного капитала. С ростом городов, развитием торговли и денежных отношений расширялись хозяйственные связи между отдельными феодальными территориями, подрывалась хозяйственная обособленность и изолированность феодального поместья.

Примером данного процесса может служить превращение дворянства из слоя рыцарей в слой придворных. На Западе этот процесс начинается с XI-XII вв. и находит свое завершение в XVII-XVIII вв. придворному периоду рыцарства. Такого рода трансформации уже достаточно подробно описаны в упомянутом исследовании Норберта Элиаса «О процессе цивилизации» о том, как рыцари постепенно маркируются в сеть более тесных связей с другими слоями и группами, как основная их часть попадает сначала в функциональную, а затем и в институциональную зависимость от небольшого числа высших дворян.

Средневековое рыцарство изначально подпадает под те характеристики «праздного класса», которые сформулировал Веблен имея под ним ввиду не столько лень и статичность, сколько непроизводительное потребление времени. Веблен называет две причины непроизводительного потребления времени. Одна из них возникает вследствие представления о недостойности труда, связанного с обостренным чувством стыда к производительной деятельности и, вторая, как свидетельство возможности в денежном отношении позволить себе жизнь в безделье, что не совсем типично для рыцарства, оно скорее игнорирует материальные ценности как целенаправленное стремление к накоплению богатства, что вовсе не означает полный отказ от денежной престижности среди реестра мотивов. (64) Тем не менее, главное состоит в том, чтобы возвыситься над другими, посредством доблести придумывая себе какие-нибудь отличительные знаки и регалии почета, которые будут служить традиционно признанными доказательствами доблести и в то же самое время указывать на качество или степень доблести, символом которой они выступают.

О том, насколько медленно шло превращение рыцарей в придворных - дает хорошее представление самый богатый и самый блестящий из дворов принцев крови - Бургундский двор. Понятно, что подобные процессы длились столетиями: они вели к утрате военной и хозяйственной замкнутости всех рыцарей, к превращению части из них в придворных. Новый мир был совсем не похож на Средневековье, и благородным рыцарям было трудно смириться с этими внезапными переменами: когда-то презренные менялы, которых любой дворянин мог приказать высечь, вдруг приходили к ним с расписками и векселями - и за спинами этих ростовщиков стояла королевская стража. Работа этого механизма ощущалась уже в XI—XII вв., когда укрепляются удельные князья, и все большее число людей, включая многих обедневших рыцарей, начинают искать себе место при крупных или мелких дворах. Когда-то лучшие черты рыцарского эпоса и куртуазной рыцарской культуры теряют свою былую привлекательность и уже не воспринимаются и переосмысливаются последующими поколениями. «При всей своей привлекательности, пишет итальянский историк Франко Кардини в своей книге «Истоки средневекового рыцарства» идеал куртуазности далеко не всегда воплощался в жизнь. С упадком рыцарства он становится элементом модной игры. На излете средневековья усиливается моральное осуждение рыцарства, цеплявшегося за чисто внешние проявления этикета, рыцарская честь уступает место выгоде, рыцари подчас превращаются в объект насмешек, а рыцарский роман вырождается в пародию». (65)

Доходы дворян резко сократились; им приходилось идти в наемники или продавать свои имения ростовщикам - «новым дворянам», покупавшим замки вместе с гербами и титулами. К XVI веку вокруг Парижа уже не осталось поместий старых дворян - все было заложено и продано новым господам. Аргументы денег были таковы, что ростовщики удивительным образом заняли место благородных дворян; они ездили в каретах с лакеями - бывшими рыцарями и жили в замках с гербами на флюгерах - их бывших господ.

2.2. Ссудный процент как идеологическая интенция капитализма

К началу XVII столетия и дальше к временам французской революции сначала сословие рыцарей, а затем и дворян попеременно ассимилируются буржуазными слоями, в свою очередь, выделяя из своей среды наиболее экспансивных ее представителей, сливаясь с уже подготовленным со времени позднего средневековья так называемым четвертым сословием (Novus Ordo дословно переводится как «новый порядок»). В то время идея нового сословия проявляла первые едва заметные черты «человека экономического», сама квинтэссенция которого проявится со всей очевидностью к началу XVIII века. Век, когда окончательно произошла смена мировоззрения «человека религиозного» и черты контура нового класса проступили в нетрадиционных торговых схемах.

Габриэль Ардан понимает под человеком экономическим (Homo oeconomicus) такого человека, который в полной мере освоил опыт капиталистической системы «…не обладает чувствами привязанности к себе подобным, он желает видеть перед собой лишь других экономических агентов, покупателей, продавцов, заимодавцев, кредиторов, с каковыми у него в принципе чисто экономические отношения». (66) Так, если М. Вебер говорит о духе капитализма как протестантской этике, Зомбарт о предписаниях иудаизма, как системе, преимущественно сформировавшей капиталистический дух, Маркс как о прибавочной стоимости и классовой эксплуатации, то Бродель переносит акцент с ментальности и классовых противоречий на максимизацию прибылей, помещая капитализм внутри некоего «множества», превышающего его собственные границы и способствующее усилению своей собственной динамики. Л. Мамфорд отождествлял процесс возникновения капитализма на Западе с ростом городов. Сам термин «capitale» согласно Броделю - слово из поздней латыни, от caput - голова, возник в дискуссиях схоластов, моралистов и правоведов XII-XIII вв. по поводу процента и отдачи денег в рост, именно в этом значении он и употреблялся, т.е. как деньги, приносящие процент.

Столетием позже в проповедях св. Бернардина Сиенского (1380-1444) мы встречаем: «сие плодовитое средство наживы, кое мы обычно называем капиталом». (67) Впоследствии его будут употреблять наряду с такими понятиями как «богатство», «деньги», «фонд», т.е. конечный от обмена результат. Еще позже как прилагательное - капитальные фонды, производительный капитал, капиталистический, до тех пор, пока Маркс не увидит в нем средства производства, и не объединит их владельцев в особый класс капиталистов. Не теряя изначального смысла (капитал как процент) термин этот на протяжении всей своей истории носил негативный характер, и какой бы в зависимости от времени и прочих обстоятельств в него не вкладывали смысл, он означал лишь одно - это источник дохода, добытый не собственным трудом. Впрочем, именно за то, что «капитализм» несет в себе ненужный идеологический багаж, его так и не смогли поместить в четкие границы исторической периодизации.

В своем фундаментальном труде «Происхождение капитализма» французский специалист по экономической истории Жан Бешлер выдвигает гипотезу о том, что ни марксово, ни веберовское определение капитализма не позволяет четко выделить характерные черты, отличающие его от других явлений, возникавших в разных культурах на протяжении человеческой истории. Он доказывает на исторических примерах и фактах, что уникальными чертами капитализма нельзя считать рынок, стремление к получению прибыли, банки, векселя, проценты или деловые корпорации. Все эти элементы можно найти и в древних аграрных цивилизациях. Однако с присущим этим обществам принципиальным отличием в этих аграрных цивилизациях купцы-капиталисты воспринимались в лучшем случае как неизбежное зло, поскольку коммерческая деятельность в те времена не пользовалась никаким престижем. Купцов считали паразитами, потому что они ничего не производили и играли в экономических процессах посредническую роль, удовлетворяя потребности малочисленной элиты и доставляя живущим в городах воинам и жрецам излишки сельскохозяйственной продукции, произведенной теми, кто обрабатывал землю. Стремясь в первую очередь к наживе, эти купцы сколачивали огромные состояния, однако не имели социального статуса и политического влияния, соответствующего их богатству. (68, С. 20) Более того, эта ситуация не сформировала такого идеологического пространства, в котором доминировала бы «экономическая идеология», которая повлияла бы на возникновение массовой социо-антропологической модели «человека экономического». В отдельных цивилизациях присутствие рыночных элементов для этого было достаточно незначительно.

Так, отличительной чертой возникновения капитализма в европейской цивилизации являются не столько масштабы распространения рынка, сколько постепенный под влиянием рынка произошедший идеологический «слом» традиционных оснований христианской Европы, смены модели «человека религиозного» на модель «человека экономического». Произошло изменение социальной «статичности» средневекового общества, выражающееся в теократической общественной иерархии с его внутренними кодифицируемыми и канонизированными процессами, касающимися отно­шений отдельного человека к Богу. Понадобился статус в виде власти, деньги в виде влияния, а главное всеобщий «дух» в виде капиталистически хозяйственного образа мыслей, для радикально-казуистической «переоценки ценностей» некапиталисти­ческих разновидностей духовной структуры европейской культуры.

«Ситуация изменилась лишь в период Высокого Средневековья: в западной части Евразийского континента капиталистам в конце концов удалось создать экономику, в рамках которой их беспрерывная погоня за прибылью стала не только приемлемым занятием, но и нормой». (69)

В. Карпец в «Свободной энциклопедии Traditio» обращает наше внимание на то, что капитализм вообще произошел из торговли, работорговли и захватнических войн. В существующем независимо и самостоятельно традиционном обществе зарождение капитализма невозможно. Для его зарождения нужны капиталы, свободные от контроля общины и принципиально хищническая позиция по отношению к другим людям. Что возможно только в центре пересечения торговых путей, свободных от контроля сухопутных цивилизаций. (70)

В начале XX века, а именно в 1919 году Г. Федер завершил исследование особенностей финансовой системы западного типа и выявил ведущую роль в ней ссудного процента, он констатировал следующее: «Процент - источник силы большого капитала. Именно процент, этот безустанный и бесконечный поток благ, просто из области денег, не требуя приложения никаких усилий, дает силу роста мировым денежным столпам». (71) И. Шумпетер предельно кратко определяет капитализм как кредит, т.е. как процент, позволим мы себе добавить, не искажая смысла.

Экономический порядок должен в итоге реализовать порядок социальный, причем и тот и другой определяются как неинституализированные явления.

Теперь человек воспринимается как капитал. Экономическая логика распространяется на все социальное. Зародившись в обществе, она, в конце концов, поглощает его целиком. Это еще отмечал Карл Поланьи, когда писал: «С приходом рынка общество становится его помощником. Уже не экономические отношения встроены в общественные отношения, но общественные отношения встроены в отношения экономические». (72) В этом заключается смысл буржуазной революции.

К началу эпохи Возрождения государство фактически узаконило различные формы кредитования, ограничив регулирование ростовщичества ставкой процента. В 1545 г. в Англии максимальной была объявлена ставка 10% в год. В 1624 г. она снижена до 8%, а в 1652 г. - до 6%. Другие страны действовали похожим образом. Например, в 1640 г. в Нидерландах была установлена максимальная ставка процента в размере не выше 5%, во Франции в 1601 г. был установлен максимальный процент 6%. В России такой закон ввели в 1754 г., а максимальный процент был тоже равен 6%. (73)

Любой хозяйственный уклад либо обусловлен мировоззренческой системой, либо ее обуславливает сам. Теоретические обоснования социально-экономической практики не заставили себя долго ждать. Притом, что у каждого из многочисленных государств того времени были свои особенности. Имеются и общие для всех черты, в большей или меньше степени встречающиеся повсюду. Лишь немногие из них можно признать важными для общего развития, остальные следовали за ними. По мнению ряда специалистов озвученными как зарубежными, так и российскими исследователями ссудный процент является ключом к осмыслению смены цивилизационной парадигмы. Ибо то, что произошло в эпоху Возрождения, явилось преобразованием более значительным, чем простое расширение области применения денег. Оказавшись в тесной связи с кредитом и государственными финансами, деньги изменили свой характер. Эпоха Возрождения стала ключевой в развитии финансовой системы, и это не случайно, ибо финансисты данной эпохи встретились с препятствием, неизвестным (или гораздо менее известным) их греческим и римским предшественникам. (74) Отмена запрета на ростовщичество повлекла за собой отказ от спектра ценностей, вырвавших человечество из варварства. Ссудный процент породил капитализм, а у истоков его теоретического осмысления стояли физиократы. Так, если представители меркантилизма видели рост богатств только в свободной торговле, а рост чистого продукта только в эксплуатации соседних народов или колоний, то физиократы ратовали за свободную торговлю, не питая к ней ни какого личного пристрастия, и делали они это прежде всего потому, что думали главным образом о свободе внутренней торговли, а так же потому, что естественный порядок предполагает для каждого свободу продавать или покупать как ему угодно и не соображаясь с тем, внутри или вне страны, так как сам естественный порядок не признает границ; и, наконец, потому, что свобода обеспечивает хорошую цену.

Жид Ш., Рист Ш. в своем фундаментальном труде «История экономических учений» акцентируют внимание на том, что лишь для одного рода торговли, - единственного, но не самого незначительного, - физиократы требовали регламентации для торговли деньгами, т.е. для ссуды. И это не удивительно процент к тому времени уже давно легитимно встроен в кредитную систему. Удивляет другое, как ищут ему оправдание в соответствии духу самой эпохи. И с этих позиций целесообразно говорить о наличии в эпохе Просвещения специфического для нее категориального строя сознания, который соединяет в своем содержании моменты взаимоисключающего порядка. Когда же этот порядок очевиден, но изменчива принятая в ней шкала ценностей, то это свидетельствует о ее казуистике. Просвещение «опустошает» душу, но подготавливает ее к возможности постоянных культурных переформулировок. (75)

Так, поочередно непоследовательны и Маркиз Мирабо и Кенэ, с одной стороны, оба допускали ссуды только в сельском хозяйстве, считая, что только там процент был выражением действительного роста богатств, чистого продукта, с другой, первый - Мирабо хотел запретить или, по крайней мере, ограничить его в торговле, отзываясь о нем весьма оскорбительно, называя его данью, взимаемой «паразитическим сословием рантье». Второй д-р Кенэ, так же как и Мирабо, основанием для процента считал только чистый продукт земли, ибо всякий капитал, говорил он, может быть употреблен на приобретение земли, но, будучи менее строгим, он требовал для него лишь законного ограничения. (76) В этом физиократы, по-видимому, последовательны, ибо, если не осуществится предвидимый ими случай, узаконивающий процент, т.е. если капитал вкладывается не в землю, а в индустрию или торговлю, которые, по их определению, «бесплодны», то, очевидно, процент можно будет взять только из кармана заемщика и, следовательно, физиократы должны осудить его точно так же, как они осуждают налог на промышленные и торговые классы. Жид Ш. и Рист Ш. не перестают удивляться такой очевидной противоречивости (казуистики) основоположников экономической науки, казалось бы являясь родоначальниками всей последующей либеральной экономической школы, их суждения о роли и функции государства неоднозначны: «Как объяснить такое совершенно очевидное противоречие и такую любовь к деспотизму у этих апостолов laisser fairel». (77)

Только один Тюрго бывший, правда, лишь наполовину физиократом, (одной из причин явилось его окончательный разрыв с идеей божественного притязания на собственность) откровенно допускает ссуду под процент и в обоснование этого он, прежде всего, приводит тот физиократический довод, что обладатель капитала может поместить его в землю, но он также может стать предпринимателем в любой области производства, раз капитал служит необходимой базой для всяческого предприятия, и что, следовательно, он отдаст свой капитал только тому, кто предложит ему, по крайней мере, эквивалент того, что он мог бы получить сам, непосредственно участвуя в производстве. Но в этом доводе, по-видимому, сквозит предположение о том, что всякое предприятие заранее предполагается производительным. И действительно, Тюрго не в такой полной мере, как физиократы, допускал «бесплодность» торговли и промышленности.

Сильнейшим толчком к развитию коммерчес­кого банковского кредитования способствовал выход в свет трактатов Дж. Локка «Соображения о последствиях понижения процентов на денежные капиталы», И. Бентама «В защиту роста», очерка Д. Юма «О проценте» и памфлета Дадли Норе под названием «Рассуждения о торговле, преимущественно о проценте, монетной системе, сокращении и увеличении денег» опубликованном уже после его смерти. В результате в экономической мысли окончательно закрепилось положение о научной состоятельности и справедливости ростовщической деятельности.

Политические и правовые взгляды Дж. Локка тесно связаны с его экономическими воззрениями, а они в свою очередь посвящены актуальным проблемам экономической теории. Характерно в этом плане название специального экономического сочинения Дж. Локка «Некоторые соображения о последствиях снижения процента и повышения стоимости денег государством», где он рассуждает о теории денег и их прямой связи с процентом: «Естественная стоимость денег, выражающаяся в их способности приносить ежегодный доход в форме процента, зависит от отношения всего количества обращающихся в королевстве денег ко всей торговле королевства, т.е. к совокупным продажам всех товаров». (78) Повышение нормы процента, по его мнению, имеет место в двух случаях: 1) когда велика потребность в деньгах, как кредитных ресурсах, что обусловливает их редкость; 2) когда ощущается нехватка денег по отношению к потребностям торговли данной страны. Дж. Локк и Д. Норе писали свои работы одновременно (1691 г.), и исходили из общих представлений, подчеркнутых у Тюрго, представляя процент на капитал по аналогии с рентой, получаемой с земли, т.е. изображали процент на капитал как форму, аналогичную земельной ренте. Однако Норе, не останавливаясь на этом, ратует за развитие торговли, за производительное использование денег. Производительное же использование денег для развития торговли, считает Норе, является главным фактором, способствующим снижению нормы процента. Считалось, что такое снижение приведет к дальнейшему развитию торговли. Поэтому Норе выступает за естественное понижение ставки ссудного процента.

И. Бентам написал в 1787 году известное сочинение «Defense of usury» (Защита лихвы). Он в числе других экономистов высказывает свое мнение о том, необходимо ли вмешательство государства в частные договорные отношения граждан между собою или можно обойтись без этого вмешательства власти, предоставив полную свободу совершеннолетним, правоспособным гражданам регулировать свои денежные счета, как им заблагорассудится. Это стало причиной того, что он предпринял попытку исследовать вопрос о ростовщичестве, насколько разумны и практичны законы, ограничивающие взимание роста, устанавливающие известную норму, превышение которой влечет за собою уголовную наказуемость. Его не мог не поразить тот на первый взгляд необъяснимый факт, что последствия ограничительного закона являются прямо противоположными благим намерениям законодателя, желающего оградить интересы должника. «Результат моих размышлений об этом предмете, - говорит Бентам, - сводится для меня к следующему: ни одному человеку, достигшему возраста умственной зрелости, обладающему здравым смыслом, действующему вполне свободно и со знанием дела, нельзя помешать даже из соображений, направленных к его выгоде, совершить, как он понимает, известную сделку, с целью достать себе денег. Следовательно, никому нельзя помешать дать ему в долг на условиях, которые он охотно принимает». (79)

В 1752 г. Дэвид Юм издает «Опыты», посвященные актуальным проблемам политической экономии. В них вошли очерки «О торговле», «О деньгах», «О проценте», «О торговом балансе», «О зависти в торговле», «О налогах», «О государственном кредите» и выдержки из писем по экономическим вопросам, где он выступает за свободу международной торговли, рассматривая ее как взаимный обмен товаров одной нации на товары другой. В очерке «О проценте» Юм считает, что процент составляет часть прибыли, а его высокая ставка обусловливается тремя причинами: большим спросом на ссуды, недостатком богатств для удовлетворения этого спроса и большой прибыльностью торговли.

С развитием торговли и промышленности ставка процента и норма прибыли понижаются, а низкий уровень процента в свою очередь способствует дальнейшему росту торговли и промышленности. Поэтому Юм считает, «что процент есть барометр государства и что низкая норма его почти безошибочно свидетельствует о цветущем состоянии нации». (80)

Постепенно снижается потребность в «стихийном» ростовщичестве, которое к тому времени уже стало неэффективным. Сравнительно высокий процент, отрицательное отношение населения, неопределенность условий займа и, главное, появление буржуазии слоя предпринимателей, которому необходимы были займы уже не как платежные или покупательные средства, а как капитал, вкладываемый в дело, - все это привело в итоге к развитию цивилизованного кредита, к появлению первых банков современного типа. Под цивилизованным кредитованием до сих пор подразумевается минимальная процентная ставка на рынке ссудных капиталов. Последней попыткой отказаться от банковской ссуды по кредитному договору приходится на 1777 г. когда постановление Парижского парламента запретило любой вид ростовщичества, осуждаемый священными канонами, и французское законодательство будет неустанно его запрещать как преступление вплоть до 12 октября 1789 г. Очень примечательный исторический факт. Запрет на получение ростовщических процентов активизировал финансовую буржуазию, и Франция через двенадцать лет получила свою буржуазную революцию, как Византия получила крестовый поход в ответ на меры против ростовщиков. Закон 1807 г. установит процент в делах гражданских в размере 5%, а в коммерческих - в размере 6%; все сверх этого считалось ростовщичеством. Точно так же как и декрет, уже более современный нам закон Франции от 8 августа 1935 г. рассматривал как ростовщичество, подлежащее уголовному преследованию, чрезмерную ставку процента.  С развитием мануфактурного и промышленного капитализма в XVIII столетии и снижением нормы процента общественное мнение утрачивает постепенно интерес к проблемам ростовщичества. В XIX веке практически везде отменяется контроль над нормой процента. (81)

Современной догмой финансового кредитования является то, что в условиях децентрализованной экономики рынок ссудных капиталов играет важную роль, поскольку создание, функционирование и раз­витие любого предприятия невозможны без денежных займов. В наши дни, в отличие от начального периода развития капитализма, лишь в редких случаях предприниматель обладает капиталами, достаточными для обеспечения нужд собственного дела. Однако замалчивается нормативно-правовая сторона законодательства ряда стран, в которых по настоящее время остается понятие ростовщичества как эксплуатации нужды, слабости разумения, неопытности или душевного возбуждения кредитующего, предусматривающее уголовную ответственность.

Мы совершаем краткий экскурс по экономической истории, акцентируя внимание и на чисто экономических факторах и мотивациях, и на самых общих фундаментальных социокультурных срезах человеческого бытия, делая попытку осмыслить, в силу каких причин в прошлом был преодолен четкий водораздел между экономической и прочими сферами жизнедеятельности с тотальным доминированием в будущем экономической сферы.

Джон Ричард Хикс нобелевский лауреат по экономике (1972г.) в своей методологической работе «Теория экономической истории» (1969г.) выделяет два базовых принципа примитивной нерыночной организации. В основании первого принципа лежит обычай, второго - приказ. Все остальные являются их смешанными производными. Постепенно произошел переход от традиционного уклада экономики, который представлял собой замкнутое самодовлеющее хозяйство с нерыночной структурой и с определенным набором писанных и неписанных правил, соединяющих в единое целое различные уровни ее иерархии, к буржуазной (рыночной), к системе узкоспециализированных производств. Суть изменений означает, что «рыночный» производитель ориентирован на экономическую выгоду производства. Подобное производство, по мнению Дж. Хикса должно быть обеспечено такими социальными институтами, без которых торговая экономика невозможна. Консенсус, обмен и право собственности - это базовые элементы рыночной экономики, без которых функционирование этой сферы попросту не состоится. Однако именно их институты традиционная экономика обеспечить не в состоянии. Еще и по той простой причине, что для слаженного функционирования рыночной экономике необходим человек нового типа, определяемый нами как «человек экономический», т.е. в самых общих чертах описанный в соответствии с традицией, восходящей к Марксу и Веберу - человек, который руководствуется соображениями экономической рациональности. Такой человек исторически специализировался на торговле, в нашем случае речь идет не об отдельных актах обмена в виде случайной торговли, которая, безусловно, имела место с древнейших веков, а появлении именно специализированной торговли, знаменующее начало нового мира. По мнению Дж. Хикса возникнуть такому новому миру позволило несколько причин, одна из которых создание эффективной банковской системы, отметим, что сам Хикс в процентном кредитовании не усматривает ничего запретного, видя в нем лишь дополнительную гарантию для заемщика, но нас, прежде всего, интересует не личное отношение Хикса к ссудному проценту, а то, как он объясняет его широкое распространение в конце средневековья. По мнению Хикса возрастающая потребность в кредите, с одной стороны, толкала торговцев «найти свои, не слишком зависящие от судебных решений пути минимизации финансовых рисков» (82), с другой - оживление торговой экономики зависело от расширения круга заслуживающих доверия заемщиков. Рынок расширялся по мере увеличения опосредованных связей, гарантом которых выступал вексель. Первое свое путешествие реанимированный в Европе вексель совершил 1410 г. Со временем Генуэзская республика в 1631 г. добивается от римского папы Урбана VIII признание долгосрочных вексельных операций (changes et rechanges), читай: ростовщичества, что незамедлительно было признано законной практикой.

А многочисленные ярмарки, в Париже, Лионе, Шампани, Вене, Амстердаме, Медине-дель-Кампо в Кастилии, Франкфурте-на-Майне, Лейпциге, Безансоне, Шамбери и особенно в Пьяченцу породили кредит, и там же его погашали. Часть сохранившихся долгов покрывалась обещанием уплаты в каком-то месте векселем, либо через год уже на следующую ярмарку репортом платежа «это был deposito, который обычно оплачивался из 10% годовых (2,5% на три месяца). Так ярмарка создавала кредит». (83) А кто же те, кто им его обеспечивал? «Но, что напротив, было всеобщим явлением, так это появление лиц, ссужавших деньги, и сети ростовщиков - как евреев, так и ломбардцев или выходцев из Каора, или же, в Баварии, монастырей, которые специализировались на представлении займов крестьянам». (84)

Сосуществуя параллельно, ярмарки и биржи, банки и лавки, оптовая торговля купцов-негоциантов и перекупщиков торговцев-разносчиков, менял и ростовщиков - все превращалось в огромный, безумный рынок продаж и перепродаж. К эпохе Просвещения вся Европа повсеместно вовлечена в новые формы финансов и кредита, была полностью подчинена господству банковской и биржевой жизни, чтобы быть способной изменить себя.

Именно в XVIII веке увеличивается производство, по меньшей мере, в пять раз по сравнению с XVII веком, Бродель говорит о нарушении изолированности экономик, о сверх спросе и о всеобщем обмене и, заключая, пишет: «В XVIII в. все выросло вновь: деньги захватили всю Европу и даже весь мир». (85) По мере того, как бизнес специализируется на определенной посреднической финансовой деятельности, с полным основанием можно говорить о возникновении банков. Легитимизация процента по Хиксу совпадает с возникновением первых банков, так как их прибыль на прямую зависит от процентной ставки на кредит. Наиболее известными из них являются флорентийские банки XIII-XIV вв. (по-итальянски «банк» - «скамейка», место, где обычно уличные менялы раскладывали свои монеты в мешках и сосудах. Схожим по смыслу ростовщиков называли в Древней Греции «трапезитами» - от греч. trаpeza  - «стол», менялы и  ростовщики сидели на рынках у своих столов. Отсюда, происхождение слова банкрот от итал. - banca. Когда меняла злоупотреблял чьим-либо доверием, разбивали стол, за которым он сидел - banco rotto дословно, переворачивание стола) впрочем, они не были столь надежными и часто привлеченные ими средства не приносили ожидаемой прибыли. Широко известный крах банка «Барди и Перуции» в 1342 г. является наиболее показательным, но уже при правлении рода Медичи деятельность флорентийских банков становится более успешной. Примером может служить действующий и поныне банк «Monte de Paschi di Siena», на двери которого красуется гордая вывеска: «Основан в 1472 году». В то время кредитовать под процент считалось большим грехом, поэтому участники подобных сделок предпочитали скрывать факт наличия процента. Наиболее распространенным приемом сокрытия процента было сочетание займа со сделкой обмена валюты. Впрочем, Хикс со ссылкой на ряд исследований полагает, что есть свидетельства, указывающие на то, что среди флорентийских банкиров в XIV веке ростовщическими считались только проценты, превышающие 20 процентов.

Банки аккумулировали значительные материальные средства, которые, естественно, ссужали под очень высокий процент. Тогда кредит только в самой незначительной степени направлялся в производственную сферу, сжатую цехами. Ростовщический капитал кредитовал престижные расходы феодалов (покупка предметов роскоши) и, главное, военные (колонизация) расходы государств. Людовик XIV по причине ведения бесконечных войн откладывал создание королевского банка и вынужден был прибегать к услугам финансистов (traitants et partisans), которые под векселя ссужали деньги на огромные затраты его армий за границей. (86)

Значительные банковские конторы создавали собственные торговые и промышленные предприятия (рудники и пр.), а крупные купцы направляли свободный капитал в кредитно-ростовщическую сферу. Так возникали торгово-банкирско-ростовщические фирмы, которые играли важную экономическую и политическую роль в феодальной Европе. Возрастание капиталистического хозяйства с доминированием в нем ростовщического капитала завершает собой феодальную стадию с ее традиционными формами собственности. Помещики оказывались в долгах, т.к. ссуды выдавались, как правило, под залог земли. Внутри купеческого сообщества существовали беспроцентные формы кредитования, но в большинстве случаев крупный коммерсант обращался к деньгам ростовщиков. Принципиальным различием являлось то, что торговая операция, строившаяся на этой основе, должна была, в конечном счете, обеспечить уровень прибыли, явно превышающий размер процента. По этому поводу Дефо высказал мнение, что даже при «законном» пятипроцентном размере прибыль сводилась к нулю.

Кредит использовался непроизводительно и не только не был фактором расширенного воспроизводства, но вел даже к упадку производства, ибо значительная часть дохода феодалов, и особенно мелких производителей, поглощалась уплатой процентов ростовщикам и, следовательно, не могла быть вложена в собственное хозяйство. Пока не произошла смена формаций, ростовщический капитал не способствовал созданию предпосылок для капиталистического способа производства. Едва в руках ростовщиков накопились огромные денежные средства, они незамедлительно трансформировались из ростовщического капитала в функционирующий капитал, вкладываемый в капиталистические предприятия. Так или иначе, но главное, что капитал обращался в среде ограниченного круга лиц. На это обстоятельство обращает внимание в своем исследовании «Деньги без процентов и инфляции» М. Кеннеди, активный проводник идеи создания беспроцентной денежной системы, считая, что в числе негативных последствии процентной экономики есть и такой механизм, приводящий к аккумуляции капитала в руках все меньшего количества людей: «Проценты как средство обеспечения оборачиваемости денег являются в рамках современной денежной системы средством скрытого перераспределения денег, основывающегося не на трудовом участии, а являющегося результатом того, что кто-либо может мешать развитию свободного рыночного хозяйства, т.е. обмену товаров и услуг путем придерживания средств обмена, даже получить за это вознаграждение. Таким образом, по иронии судьбы происходит отток денег от тех, кто имеет их меньше, чем ему нужно, к тем, у кого денег больше, чем им нужно». (87)

Так, торгово-ростовщический капитал фирмы Медичи активно кредитовал шерстяную промышленность города Флоренции. Более того, имея отделения во многих городах Европы и располагая большими средствами, флорентийские оптовые торговцы сукном имели возможность закупать сырую шерсть в Англии сбывать готовые ткани на дальних рынках. Например, операции французской купеческой фирмы братьев Бони (г. Монтобан, XIV в.) включали выдачу ссуд под векселя, движимое имущество, заклад земли, прием вкладов под проценты, откуп налогов, церковной десятины, торговлю тканями, обувью, ювелирными изделиями, пряностями, оружием и т.д., а также производство лекарств, восковых свечей, кондитерских изделий, прокат лошадей, устройство похоронных процессий и т.д. Столь же переплетались торговые и кредитно-ростовщические операции в деятельности крупнейших банкирских домов средневековья - Медичи, Фуггеров, Вельзеров и др.

Именно Франция становится той страной, в которой ростовщический капитал значительно превалирует над промышленным и аграрным капиталом, начиная играть огромную роль в хозяйственной жизни страны. Уже к XIX веку доминирующим экономическим классом становится рантье, живущие исключительно за счет процентов на капитал, помещенные в ценные бумаги, преимущественно облигации государственных займов. Власть над руководством народным хозяйством Франции сосредоточена в руках около 200 крупнейших банкиров. Более того, займы иностранным государствам давали французским банкирам гарантированный доход, не связанный с промышленным риском, отвлекая в то же время огромные средства от отечественной индустрии. К концу XIX в. по темпам промышленного развития Франция отставала уже не только от Англии, но и от США и Германии. На ухудшение своих позиций в индустриальном мире французский капитал отвечал усилением активности в сфере ссуд, международных кредитов.

Показателен рост капитала в трех крупнейших банках Франции - «Лионский кредит», «Национальная учетная контора» и «Генеральное общество»: 1870 г. - 627, 1890 г. - 1510, 1909 г. - 5250 млн. франков. Французский финансовый капитал складывался вокруг банков, а не промышленных монополий. Его главным центром стал Французский банк - 200 крупнейших акционеров Французского банка (знаменитые 200 семейств!) и составили элиту финансовой олигархии страны. Прибавочный продукт, как и сегодня, так и раньше формировал малочисленную группу привилегированных людей. В XIX веке Адольф Тьер писал: «…в таком государстве, как Франция, известно, что на двенадцать миллионов семейств…существует самое большое две или три сотни семей, обладающих богатством». (88)

Французский банк представлял уникальный случай концентрации финансового капитала в национальном масштабе.

Экспорт французского капитала вырос более чем в 4 раза, а промышленное производство не более чем в 3 раза, уступая первенство вывоза промышленных инвестиций Англии, но оставляя за собой главную роль мирового ростовщика. История становления мировой экономики совпадает с историей крупнейших торговых спекуляций, а они в свою очередь переплетаются с историей мировых войн.

К примеру, перед Первой мировой войной из 104 млрд. франков, что стоили французские ценные бумаги, всего 9,5 млрд. относилось к французской промышленности и торговле, остальные представляли собой облигации различных вложений за рубежом. Международное ростовщичество наложило паразитический оттенок на всю жизнь страны. Во Франции навсегда осталась наибольшая прослойка рантье, живущих только на проценты облигаций иностранных займов, без всякого промышленного и торгового риска. Ростовщичество деформировало экономику не только Франции, но и стран, получавших парижские займы. Накануне Первой мировой войны из 42,5 млрд. заграничных вложений Франции хозяйственное применение имело всего 10 млрд., на остальные деньги главным образом вооружались будущие союзники против Германии, 12 млрд. заемных франков приходилось на Россию, на эти средства был создан ряд заводов и промыслов, Транссиб, киевский, питерский, одесский трамваи. Но они были достаточно оплачены русской кровью - царизм подавил революцию 1905 г., а в августе 1914, в самом начале Первой мировой войны провел неподготовленное наступление в Восточной Пруссии, окончившееся катастрофой, но позволившее оттянуть часть немецких сил от Парижа. Поскольку процент по русским займам был выше обычного (до 14% годовых против 2), они пользовались громадной популярностью во Франции. До 10% населения страны владели накануне Первой мировой войны русскими облигациями, для приобретения которых тысячи французов продавали свою землю и дома.

Хотя Франция в XIX - начале XX вв. овладела большими колониями в Африке, Юго-Восточной Азии, Океании и создала империю, по территории в 17 раз превышающую метрополию, французский финансовый капитал, наживаясь в основном на эксплуатации стран-должников, не был заинтересован в производственном использовании колоний. Поэтому колонии в экономике Франции играли гораздо меньшую роль, чем в экономике Англии. Перед Первой мировой войной в колонии экспортировалось всего 13% вывозимых Францией товаров и менее 10% вывозимых капиталов. Из колоний поступило всего 9,5% французского импорта. Главные доходы приносило ростовщичество, и Франция, чей экономический потенциал значительно уступал Германии, содержала армию, почти равную по численности немецкой. (89)

Однако, по мнению М.Я. Лойберга социально-экономическая роль ростовщического капитала очень неоднозначна. Ростовщический кредит способствовал разорению средних и мелких феодалов, а значит, освобождению крестьян. Займы государствам, наоборот, укрепляли феодальную систему. Открыв и захватив Америку, - на деньги, занятые у банкиров Фуггеров из города Аугсбурга, - экономически неразвитая Испания стала в XVI в. сверхдержавой и, по крайней мере, на целое столетие затормозила ликвидацию феодальной системы в Западной Европе. Но в итоге ослабла настолько, что потерпела сокрушительное поражение всего от четырех голландских батальонов. Произошло это в 1557 году, когда Испанский король отказался платить по процентам, ссылаясь на церковный запрет. Назовем еще несколько фактов из многочисленных исторических примеров, где кредит непосредственно связан с войной. Экспансия кредита в Английское королевство связана с луккскими купцами Рикарди, которые финансировали завоевание Эдуардом I Уэльса, несколько позже флорентийские Фрескобальди ссудили деньги Эдуарду II для войны с Шотландией, началу Столетней войны способствуют банко-ростовщические дома Барди и Перуции, сделавшие возможным военные операции Эдуарда III против Франции, однако английская компания закончилась для семейства Барди полным крахом. В 1345 г. Эдуард III должен был им, впрочем, как и семейству Перуцци, огромную по тем временам сумму - 900 тыс. флоринов Барди, 600 тыс. - Перуцци. Сумма, превышающая капитал обеих компаний, лишний раз доказывает, что для этих гигантских ссуд они использовали деньги своих вкладчиков. Место флорентийских банкиров вскоре заняли конкурирующие с ними Генуя и Венеция.

Пропорционально росту финансового сектора экономики росла власть, и набирало общественную силу буржуазия. К этому времени оживилась промышленная деятельность, улучшились пути сообщения, а с ними стали шире торговые сети. Ускоряется латентный процесс соединения ремесленческих мастерских и капиталистических мануфактур в единое производство.

Под давлением конкуренции оптовые скупщики подчинили себе ремесленное производство шерстяных тканей и фактически перекроили его в значительной мере на наемно-капиталистический лад, оставив цеховую ремесленную вывеску.

Весь подготовительный производственный цикл включающий в себя операции по изготовлению, промывке и чистке шерсти, включая тканье, - делает производство все более дифференцированным, где используются исключительно наемные работники за поденную оплату. Так, ремесленный цех здесь соединялся с капиталистическим предприятием (мануфактура), основанным на наемном труде и пооперационном разделении труда. В XIV в. среднее предприятие флорентийского суконщика, обслуживаемое 40 наемными рабочими, производило 70 штук сукна в год, (цеховая мастерская давала едва половину).

Подобные скрытые капиталистические корпорации появлялись и в других производствах по всей Европе, в шелковой промышленности Италии и Франции, производстве металлоизделий в Нюрнберге, но особенно во внегородских отраслях промышленности - горнорудной и др. «Функционирование капиталистического предприятия под видом цехового ремесла связано, как правило, с наличием специальных экономических условий, таких как бесперебойный кредит, дальнепривозное сырье и широкий рынок сбыта и рабочей силы. Торгово-ростовщический капитал Северной Италии создал первое в истории капиталистическое промышленное производство». (90)

Но не только торгово-ростовщический капитал способствовал возникновению капитализма в Европе, размышляя о генезисе торговца-профессионала Дж. Хикс делает весьма интересное предположение «Скорее всего, он изначально присвоил ее как-то «незаконно». Возможно ему пришлось начать даже с пиратства или разбоя, иначе он не смог бы приступить к делу. Нужно признать, что это один из возможных способов начать дело. Поэтому один из типов торговца - скупщик краденного (пиратство и морская торговля в свое время были тесно переплетены)». (91) Еще один тип торговца, добавляет Хикс, возможно сформировался под влиянием церковной жизни, ведь церкви могут самым различным образом ока­зывать влияние на ход хозяйственной жизни, частью задерживая его в развитии, а частью способствуя ему. Например, по случаю празднования религиозных праздников (религиозный праздник урожая) устраивались большие ярмарки «…от ярмарки до начала специализированной торговли - один короткий шаг». (92)

Все же хозяйственная жизнь в докапиталистическую эпоху скорей находилась под воздействием принципа покрытия потребностей, что крестьянин и ремесленник в своей обыденной хозяйственной деятельности ограничивались пропитанием и ничем боль­ше. Поэтому изначальный тип торговца прошел определенный отбор и проявил себя как особый психологический склад, склонный к риску и авантюре. Зомбарт называет две человеческие характеристики, определяющие хозяйственный образ мыслей - стремление организовать дело и страсть к наживе. Хотя последнее положение и пытается оспаривать М. Вебер. В желании доказать обратное, он стремится мыслить диалектически, вступая по ряду положений в противоречие с самим собой, тем самым, доказывая прямо противоположное. Для Вебера капитализм - систематическое и рациональное стремление к за­конной прибыли в границах профессиональной квалификации, но для установления соответствующей легитимности, по нашему мнению, сначала была аннулирована исторически предшествующая законность религиозно-правовых институций.

Таким образом, при формировании начального капитала будут иметь случаи во многих местах находить в качестве источника капиталистического духа элементарный разбой. «Вести торговлю (крупную торговлю) тогда означало снаряжать и воору­жать корабли, вербовать бойцов, завоевывать страны, усмирять тузем­цев с помощью ружей и сабель, отнимать у них добро, нагружать его на корабли и на родине путем публичных аукционов продавать его тому, кто больше даст; в то же время захватывать столько иноземных судов, сколько позволял случай. Итак, дух, двигавший торговлю и все колони­альные предприятия (поскольку они не имели целью поселение европей­цев), был, полагаю я, разбойничий дух». (93)

Примечательно, что великому немецкому поэту Гете принадлежат следующие строки:

«Война, торговля и пиратство,

Они - триедины, нераздельны». (94)

Тогда что говорить о реакции церкви. Так, пастор Роберт Уордоу в 1709 г. в своих письмах выражает негодование, что «грех нашей слишком боль­шой приверженности к хозяйственным делам (our too great fondness for trade), идущей так далеко, что она заставляет нас пренебрегать наиболее ценными интересами, будет нам предъявлен на Страшном Суде». Когда в том же году каперы захватывают несколько кораблей у глазговцев, он хочет, чтобы в этом усмотрели волю божью: «Я уверен, что господь наш с неудовольствием смотрит на нашу торговлю, с тех пор как она заняла место религии» (the Lord is remarkably frowning upon our trade... since it was put in the room of religion). (95)

Наконец, колониальные войны, сыгравшие значительную роль как способ функционирования мирового хозяйства и определивший в будущем доминирование европейской цивилизации. О поистине катастрофических последствиях колониальной экспансии европейцев существует обширный исторический материал. Вместе с тем, в рамках данной работы мы не располагаем возможностью более или менее подробно рассмотреть проблемы колониализма, поэтому мы вынуждены ограничиться пока только лишь кратким изложением хотя бы нескольких наиболее характерных особенностей этого явления.

Широко известно, что первыми были созданы португальская и испанская колониальные империи. Целью создания португальской колониальной системы в основном были построения на океанском побережье военно-торговых факторий, откуда отправлялись в Европу награбленные или приобретенные неэквивалентной торговлей пряности. В отличие от огромной колониальной империи Испании, которая сложилась к середине XVI в. в Центральной и Южной Америке, где испанцы, захватив огромные территории, естественно, попытались воссоздать там единственный тип хозяйства, который знали, - феодальный. Туземцев массами сгоняли для тяжелой работы на золотых и серебряных рудниках, плантациях сахарного тростника, что привело к их массовому вымиранию. Например, в Перу и Чили за вторую половину XVI в. коренное население сократилось в пять раз - с 1,5 млн. до 300 тыс. человек. Накопление крупных денежных сумм не обходилось без насилия - грабежа колоний, работорговли, пиратства. «Географические открытия, столь благоприятные для европейцев, обернулись для коренного населения открытых земель подлинным адом». (96)

Схожим образом обстояли дела в Северной Америке. Начиная с XVI-XVII вв. там сложилась прибыльнейшая «индустрия» поставки африканцев в американские колонии. Рейсы работорговых судов ежегодно доставляли на американские рынки 4-6 тыс. африканских рабов (в среднем человек обходился торговцам в 12 гульденов, а продавался в Америке за 300).

Великобритания к началу XVIII в. военным путем добивается монополии на поставку рабов из Африки и за полстолетия вывозит в Америку около 3 млн. чел. В метрополии доходы от работорговли и морского разбоя превращались в капитал, на них закупалось сырье, оборудование, нанимались рабочие. Государство, постоянно нуждавшееся в средствах на войну, занимало деньги у английских купцов под высокие проценты. Государственный долг оплачивался налогоплательщиками, но проценты получали купцы, открывшие на эти средства предприятия. В результате к концу XVIII в. в Англии накопилось огромное по тем временам богатство - около одного миллиона фунтов благородных металлов.

Постепенно установился главный принцип колониального хозяйства европейских стран: вывоз дешевого сырья и продовольствия, ввоз промтоваров, а затем и капитала (используя дешевую колониальную рабочую силу). Идеологическим обоснованием колониализма является просвещенческий дух «белого человека», а авантюризм «человека экономического» выступает его необходимой ценой. К сожалению, жажда наживы поразила и высшие клерикальные слои римско-католической церкви, находя оправдание рабства. В естественном праве Ватикан «благословляет» военные экспедиции к берегам Америки. Фома Аквинский считал, что, согласно естественному праву рабство вполне допустимо. Такая точка зрения роковым образом сказалась на будущих поколениях. Когда португальцы и испанцы в XV и XVI вв. завоевали Америку, они получили от Папы разрешение на введение рабства в странах Америки. Папу, в свою очередь, поддержал Фома, который после своей смерти был возвеличен до высших авторитетов церкви, т.е. канонизирован. (97)

При всей спонтанности и крайней индивидуалистичности торговой экономики она не анархична и испытывает потребность в соответствующих институтах политической и квазиполитической структуры. Ей необходимы внутренний порядок и механизмы для самоорганизации, а также внешние ограничения в виде вмешательства власти для защиты собственности и гарантированности контрактов.

Так, на протяжении всего средневековья повсюду в Европе создавались профессиональные ремесленные гильдии, объединенные в цеха ткачей, прядильщиков, сукновалов, валяльщиков, красильщиков и прочих. Тенденция отделения торговли от ремесла, которая стала активно себя обнаруживать с XIV века, означала возникновение купеческого капитала в среде мелкой буржуазии, представителями которой выступают не очень состоятельные мастера и ремесленники и выделением из числа этих лиц, не занимающихся производством, переходящих к другому основному занятию - торговле.

Особый интерес в этой связи привлекает история создания первых торговых ассоциаций на Британских островах. К XVI в. Англия была сравнительно небольшой аграрной страной с населением 3-3,5 млн. человек (в 4 раза меньше, чем во Франции), в т.ч. лишь 20% городского. Городская цеховая промышленность была развита слабее, чем на континенте, но к XVI в. в шерстяной промышленности оказалась занятой чуть ли не половина английского населения. В середине XIV в. из Англии ежегодно вывозилось около 30 тыс. мешков сырой шерсти, а через 200 лет - только 5-6 тыс. мешков, но за это же время вывоз английского готового сукна возрос с 5 до 122 тыс. кусков.

Наиболее выдающееся положение, среди прочих, занимает торговая Компания купцов-авантюристов (The Company Merchant Adventurers of England). Не одно серьезное исследование по истории экономического развития Англии не обходится без указания особого положения, какое это объединение занимало во внутреэкономической и внешнеполитической жизни страны. Достаточно назвать имена таких крупных ученых как У. Кэннингем, У. Эшли, У. Лингельбах, Г. Анвин, Ч. Гросс, Е.М. Карус-Вильсон, Г. Шанц, Е. Липсон, С. Трапп. Отправляясь в дальние плавания, купцы подвергали себя не малой опасности, торговля сопряжена была с риском, отсюда и название авантюристы, с английского «adventure» которое имеет несколько синонимичных, но не тождественных смыслов: один означает «риск, приключение, смелое предприятие», другой «спекулятивные операции», и, наконец «авантюрист, пройдоха». Впоследствии это название становится общеупотребительным к купеческим ассоциациям и предприятиям купцов, члены которых совершали торговые экспедиции в разные географические направления с определенными целями и точным местом прибытия.

Результаты анализа социальной структуры Компании купцов-авантюристов по тексту «Законов и ордонансов» приводят к выводу, что задачей компании и соответственно выпускаемых ею ордонансов было сохранение принципа эгалитарности купеческой среды. «На первых этапах жизни объединения это средневековое правило действовало, поскольку реально отвечало требованиям времени. Но под влиянием меняющихся экономических обстоятельств в Англии и на континенте Европы меняется и социальная структура корпорации. Члены компании стали делиться на три группы - богатых, людей среднего состояния и малоимущих». (98, С. 56)

Вся внутренняя и внешняя деятельность компании регулировалась в соответствии с традицией средневековых гильдий, в основе которой была христианская этика, своими корнями уходящая в так называемые своеобразные корпоративные «чентри»(chantry) религиозные братства, куда объединялись по желанию горожане для достижения религиозно-благотворительных целей. Возникновение купеческих гильдий обязано именно этим братствам, в частности, королевская хартия санкционировала в 1357 году создание религиозного братства Св. Марии и Христа, что впоследствии и стало первым филиалом Йоркской Компании купцов-авантюристов. «Факт некоторого выделения мерсеров следует отметить, так как он сможет объяснить причину создания компании мерсеров Йорка в будущем на основе религиозного братства Св. Марии и Христа». (99, С. 107)

Изначально доминирующее положение в создаваемых братствах принадлежало обычным на то время горожанам из числа пекарей, портных, ремесленников, гончаров, маляров, кожевников, священников и лишь незначительная часть членов этого религиозного объединения была из числа мерсеров (купцов). Однако материальное преимущество мерсеров перед остальными членами корпоратива со временем давало особые привилегии и значительно укрепляло их позиции. Следующим шагом, способствовавшим сохранению существующих различий между мерсерами и остальными членами братства, было издание королевской грамоты 1430 г., дававшей право уже мерсерскому объединению приобретать землю и недвижимость в Йорке (надо отметить что это типичная ситуация для всей Англии) и пригородах на праве городского держания, дающая не более 10 ф. ст. годового дохода. Целью королевской инициативы в приобретении недвижимости была поддержка бедных, помощь нуждающимся и содержание священников. При этом эта грамота противоречила статуту Эдуарда I «О мертвой руке» от 1279 г. запрещающего продавать церкви и религиозным учреждениям земли феодалов, которая в результате такой операции переходила в «мертвую руку», то есть освобождалась от всех повинностей в пользу государства. «Это заключение хартии вместе с разрешением на покупку недвижимости - прямое свидетельство того, что корпорация мерсеров подчиняла, впитывала в себя религиозное братство 1357 г. Подчинение, оформленное законодательно, выразилось в переходе в руки мерсеров всего имущества братства - рент, земли; расходов - содержание пенсионариев госпиталя и священников». (100, С. 110-111) История взаимоотношений руководства купеческого объединения с магистратом госпиталя закономерно печальна - это концентрация всей полноты власти в руководстве компании так, что в 1482 г. был заключен очередной договор, полностью ограничивающий действия магистрата.

Посредством ловких финансовых манипуляций и откровенного подкупа малоимущих групп, богатыми купцами менялась изначальная форма средневековых цеховых объединений, в этом были заинтересованы капитализирующиеся купцы, и в этом им вовсе не нужно было прибегать к полной отмене и исправлении прежних постановлений, они по - прежнему, формально открывали и закрывали заседания чтением молитв, но реально руководствовались меркантильными интересами, настолько монополизировав власть в объединение, что безприпятственно обходили законодательные ограничения, истолковывая законы в соответствии со своими интересами. Это постепенно проецируется в целом на городские общины того времени, которые начинают уже представлять собой достаточно дифференцированные образования. В них выделяется привилегированный высший слой - буржуазия в собственном смысле слова, обладающая монопольным правом занимать должности в городских управленческих структурах, а тем самым и монопольным контролем над городскими финансами. Анализ «Регистра фрименов Йорка», документов «Йоркской компании мерсеров и купцов-авантюристов» и «Списка мэров и шерифов города» за несколько лет дает возможность проследить за постепенным смещением социального и политического центра от отдельных слоев к буржуазным слоям. С 1363 г. до конца столетия, а это составляет больше двух поколений, сменилось 27 мэров, 11 из которых были купцами, 54 мэра из 74 уже в следующем XV столетии были купцами и переизбирались по несколько раз, из 80 человек занимавших должность мэра в XVI веке половина принадлежала купцам. «Таким образом, совершенно ясно, что в течение второй половины XIV в., в XV и XVI столетиях управление в Йорке находилось в руках Компании мерсеров и купцов-авантюристов, богатые и влиятельные члены которой были настоящими «отцами города». (101)

Вместе с ростом денежного сектора экономики основные сословия теряли общественную силу, при этом росла власть буржуазных слоев. С 1430 по 1600 гг. - это составляет 170 лет жизни йоркской компании на должности ее магистра сменилось 70 человек, из которых только 16 не были мэрами.

Монополизировав привилегию дворян на предоставление государственных постов, буржуазия активно скупает большинство мест как при дворе, так и большинство военных, управленческих и судебных постов. При Генрихе IV и Людовике XIII места при дворе покупались и были собственностью их владельцев; это относилось даже к постам губернаторов и военачальников в различных районах королевства. Хотя в отдельных случаях сохранить за собою пост, возможно, было лишь только с согласия короля, и лишиться по его воле. Но в целом в то время покупка мест превалирует над получением их по воле короля. Так как в плане денежных средств большая часть дворянства уступала высшим слоям буржуазии, третье сословие - или, по крайней мере, недавно получившие дворянство выходцы из буржуазных семей - медленно, но верно прибирали к рукам все придворные и военные посты. (102) Еще один из механизмов рекрутирования большинства буржуа на высшие места в аппарате происходило за счет учебы, благодаря знанию канонического и римского права. Получение образования стало обычным средством возвышения для отпрысков буржуазных семейств, принадлежащих к верхушке городских слоев. Буржуазные элементы постепенно вытесняют дворян и священников из аппарата господства.

В будущем это сократило дистанцию между европейскими дворами постепенно низводя роль придворно-аристократических обществ до минимального влияния и одновременно увеличив присутствие буржуазии. Именно она распространит одинаковый во всем вкус, манеры, стиль жизни задаст единые стандарты в национальной форме интеграции.

К тому времени философия гуманизма подготовила теорию естественного права, выводящую его из сущности человеческой природы, причем, постепенно доводя это право до степени абсолютного, когда человек становится «мерой всех вещей», а значит, принадлежит только самому себе. Общим смыслом этих преобразований был постепенный процесс замены религии сферой политики, а затем и политики сферой экономики. Процесс отделения религии от политики, а точнее ее подчинения ей мы находим уже в трудах английского философа XVII века Томаса Гоббса. Просто и ясно демонстрирует английский мыслитель очевидность выбора в пользу политической мирской власти. «Слова мирская и духовная власть являются лишь двумя словами, внесенными в мир, дабы у людей двоилась в глазах и дабы люди не понимали, кто их законный суверен». (103, С. 357) Гоббс, осознавая в полной мере, чем может ему грозить конфликт с ортодоксией, стремится избежать в своей полемике малейшего намека на ересь. И все же для своей главной цели защиты религиозно-политического единства он пересматривает христианскую догматику и, по сути, развивает антитринитаристскую версию христологии, чтобы теоретически опровергнуть право церкви на власть, интерпретируя Священное Писание с позиции исторической легитимности властных притязаний церкви - сначала иудейскими царями, затем апостолам и, наконец, суверенами. Так, глава христианской церкви папа римский должен подчиниться суверену, т.к. своим авторитетом он обязан не божественному праву, но гражданскому. Значимость функций политической власти не нуждается в религиозном обосновании. Для Гоббса христианство оказывается политическим мифом, необходимым для интеграции общественной целостности и осуществления политического господства. (104, С. 142) Политическая теология превращается у Гоббса в идеологию секуляризованного государства. При помощи данной идеологии происходит полная модификация христианства, с одной стороны - отказ от идеи триединства, с другой - идея неограниченного суверенитета. Саму идею о том, что Богу следует повиноваться в большей степени, чем людям, Гоббс считает вредоносной. (105, С. 146) Христианскую религиозно-правовую доктрину о приоритете божественных законов над законами человеческими Гоббс в своей политической теологи старательно устраняет. Дабы преодолеть дуализм церкви и государства Гоббс требует от подданных проявлять лояльность государству. Трактат Гоббса «Левиафан» - манифест о политическом преодолении раздвоенности социума, стремящегося обрести рай единства не в религии, но в государстве, тем самым, предвосхищая структуру современного буржуазного общества, выросшего из разделения труда, договорной свободы и гипертрофии потребностей. Суверенная власть и экономика становятся конститутивными элементами общества с попеременным преимуществом экономики, стремящейся выйти за границы политического существования. Итогом этих политико-правовых изменений стало то, что большинство людей игнорируют религиозные предписания, превращая их в формальные условия моральности.

2.3. Глобальный капитализм и его социокультурные последствия для модели «человека экономического».

Экономика не является исключением из числа общественных и гуманитарных наук, построенных наподобие естественных наук - наук о природе, где исключается всякая субъективность суждений. Поэтому исторические предпосылки в возникновении экономической сферы связаны с отделением ее от сферы политики и освобождением от общественной морали. «Разделение общества и государства относится к эпохе развития буржуазных отношений, поскольку только в этот период экономика освобождается от политики, приобретает некую автономность». (106, С. 14)

Со временем удалось превратить эту область науки в отдельную, независимую, автономную область исследования, влияние которой впоследствии на общественное сознание трудно переоценить.

По общему мнению, основные идеи Кене и в целом физиократов рассматриваются в истории экономики как первоначальный этап возникновения экономической науки. Кене представляет в своем труде «Tableau économique» хозяйственную жизнь общества одновременно как единый и более или менее автономный процесс, как замкнутый кругооборот производства, распределения и воспроизводства благ, но и без той автономной радикализации сферы экономики от политики и морали, которую она приобретет в будущем. Он проводит аналогию между естественными законами совместной жизни людей и функционированием их в соответствии с человеческим разумом, которые сведены в единую логическую систему. Исходя из этой идеи, Кене борется за то, чтобы правители по своему произволу не вмешивались в экономический кругооборот. Отсюда и положение монарха - это лишь положение первого среди прочих собственников. Кенэ желает, чтобы суверен правил, исходя из установленных естественных, разумных закономерностей. Общая логика рассуждений предельна проста, ее можно сформулировать следующим образом: не верно, что правители всемогущи и по своему произволу могут вмешиваться во все человеческие отношения. У общества и экономики имеются свои собственные закономерности, они оказывают сопротивление неразумному вмешательству правителей и насилию с их стороны. Поэтому следует создать просвещенную, разумную администрацию, которая принимала бы решения и направляла общественные процессы, ориентируясь на «законы природы», т.е. в согласии с разумом. Парадоксальность воззрений Кенэ отмечена Л. Дюмоном; он впервые однозначно сформулировал положение когерентности экономики, не отрывая ее от политики и религии.

У Локка ведущая роль в отношениях между людьми отведена преимущественно отношениями «собственности». Главным препятствием на пути к социальному прогрессу выступает монархический абсолютизм. В его воззрениях иерархия соподчинения политики и экономики координально меняется в пользу экономики. Экономический дискурс корпоративности противопоставляется иерархически-религиозной парадигме господства. Политике теперь отведен статус простой данности, что должно указать на ее подчиненное положение по отношению к экономической сфере.

Так как экономическая сфера общества структурирована по синергийному принципу саморазвивающиеся и саморегулирующиеся системы, то функции государства могут ограничиваться гарантиями прав собственности. Само общество приобретает черты рынка, и общественные приоритеты перемещаются от религии и политики к экономике.

Впервые в XVIII веке критику морали с позиции экономизма осуществляет ученый и первый теоретик либерализма Б. Мандевиль. Он изменяет привычное положение вещей, и если только недавно законы функционирования экономики были частью основных законов общества, то теперь экономика занимает место морали, а материальная выгода становится ее главным критерием. Более того, Мандевиль оправдывает и делает легитимными человеческие пороки, поскольку они экономически полезны, считая, чем больше пороков у человека, тем больше простора для экономической активности. Мандевиль активно встает на защиту приоритетов нарождающиеся буржуазии, ориентированной на обогащение и сверхприбыли. Высвобождая все присущее человеческой природе пороки, связанные с достижением собственной пользы, главная идея Мандевиля состоит в том, что экономика невозможна в морально конституированном обществе, несовместима с сохранением добуржуазного этоса и соответствующих представлений о добродетели. (107, С. 170)

Так, главный его труд «Басня о пчелах» начинается с недвусмысленного выражения о том, что частные пороки - общественная выгода. Идея эгоизма с коррелированна у Мандевиля с удовлетворением материальных потребностей человека, как единственным разумным основанием для жизни людей в обществе. Движущей силой экономики выступает эгоистически ориентированный на материальную выгоду человек оставляющий в подвешенном состоянии любые метафизические и религиозные положения. В подобной весьма упрощенной утилитарной этике индивид лишается онтологически присущих ему характерных трансцендентных черт, что дает повод Адаму Смиту вслед за Мандевилем, написать в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» следующее: «каждый человек в определенной мере становится товаром». (108, С. 104) Невмешательство государства в экономическую область становится его политическим кредо. Для А. Смита недостаточно доказать бесполезность вмешательства государства в стихийно созданные обществом институты. Он стремится, в отличие от физиократов, более широким и научным путем показать, что государству по самой его природе не свойственны экономические функции.

Впоследствии из арсенала его аргументов черпали свои доводы не одно поколение либеральных экономистов. Если изложить его взгляды на эту проблему вкратце, то следует начать с его цитаты: «Не существует, более противоположных по природе представителей, чем купеческое сословие и правительство. По многим причинам Правительства - всегда и без исключения величайшие расточители. Прежде всего, они расходуют деньги, заработанные другими, а с чужими деньгами всегда бываешь расточительнее, чем со своими. Кроме того, правительство слишком далеко стоит от частных предприятий и не может уделять им столь необходимого для их успешного развития тщательного внимания». (109)

Видно, что для Смита государственное управление - это скорее обременительный, хотя и естественный общественный институт, вмешательство которого должно быть строго ограничено теми случаями, когда проявление деятельности частных лиц невозможно. Отсюда, признание за государством всего лишь трех основных функций: отправление правосудия, защиту страны и, наконец, устройство, и содержание общественных предприятий и учреждений, что не под силу одному или нескольким лицам вместе, потому что прибыль, от них получаемая, не смогла бы покрыть расходов на них, но польза от них для целого общества может быть значительнее произведенных на них расходов.

В дополнение к указанным функциям Смит впоследствии расширяет список всех случаев, когда он допускает государственное вмешательство - это установление размера процента, почтовое управление, обязательное первоначальное образование, экзамены для открытия доступа в либеральные профессии или вообще на должности, основанные на доверии, фиксация банковских акций.

Так, постепенно выходят из употребления слова, обусловленные религиозной моралью и производные от десяти заповедей: милосердие, грех, доброта, справедливость, сострадание. Зато им на смену приходят нейтральные с позиции ценностей экономические понятия и категории: пользы, расчета, интереса, потребности.

«В отношении морали независимость экономики никогда не была полной, ибо она приобреталась за определенную цену. Например, постулированием того, что новая область включает особую этику, которая делает неуместным применение к этой области традиционных моральных заповедей». (110, С. 182)

Отсюда утраченное под влиянием экономической идеологии представление о том, что проступок требует искупления и раскаяния, а за каждым деянием непременно последует воздаяние.

Экономика - это лишь одна из сфер обмена, рынком называется определенная форма его организации, которая связывает между собой свободно конкурирующих партнеров в желании извлечь из сделки максимальную экономическую выгоду без учета моральных и эстетических измерений.

Таким образом, в западном обществе материальные потребности стали ведущими, и морально все, что приносит материальный успех, поэтому для его достижения можно использовать любые средства. Экономика развивается без учета того очевидного факта, что человек является не только материальным, но и духовным существом, а значит, не имеет стоимостных характеристик. Важной составляющей любой мировоззренческой системы является определение набора ценностей, позволяющих ясно очертить пределы этого мира и его влияние на духовное развитие человека.

Богатство в истории человечества всегда играло огромную роль, но только теперь богатство, воплощенное в средствах производства (деньги, сырье, энергия, оборудование, технологии, помещения, рабочая сила) т.е. превращенные в капитал произвели реальную и страшную силу.

Возникновение капиталистической системы, возможно, было только при одном условии - изменении сознания людей. Какую же цену пришлось заплатить за перестройку прежнего сознания. Крестьян насильственно сгоняли со своих земель, обрекая их заведомо либо продавать свою рабочую силу, обменивать на деньги весь свой труд, либо нищенствовать, умирая с голоду. «Исторически установлено, констатировал Маркс, что эти люди пытались заняться последним, но с этого пути были согнаны посредством виселиц, позорных столбов и плетей на узкую дорогу, ведущую к рынку труда». (111, С. 186)

В конце XV - начале XVI вв. столбы на дорогах Европы были увешаны трупами бродяг - бывших мелких сельскохозяйственных собственников. Только один Генрих VIII британский монарх повесил 72 тыс. человек. На протяжении 150 лет людей насильственно приучали к дисциплине наемного труда. История возникновения мировой экономической системы связана с невиданном по масштабам экспериментом над людьми Европы.

Подробно проанализировав этапы становления рыночной экономики, видный исследователь Д.К. Гелбрейт указывает: «В результате хозяева, т.е. капиталисты, получили огромную власть, а трудящиеся - минимальную. Кроме того, капитализм обрек менее обеспеченные слои общества на колоссальные лишения. Престарелых увольняли без средств к существованию. Рабочих, когда в них не было надобности, выбрасывали на улицу без какой-либо компенсации. Женщин подвергали еще большей эксплуатации». (112, С. 80)

Десятилетиями человека переделывали, насильно отучали от психологии владения, блокировали в памяти прежний жизненный опыт, делая его покорным сначала посредством открытого физического принуждения, а затем путем скрытого экономического насилия. К примеру, в капиталистической системе хозяйствования стало естественным продавать рабочую силу и обеспечивается это таким средством экономического насилия, как безработица. Богатые капиталистические страны могли бы обеспечить полную занятость населения. Однако массовая безработица постоянно существует, для того чтобы держать работающих в страхе потерять работу. Немецкий ученый Слотердайк, анализируя цинизм капитала в сфере обращения и сфере потребления приходит к заключению, что в них он предстает в форме искушения, а в сфере производства он проявляется как форма насилия. За этим следует вывод, что капиталистическая система - это система давления, она основывается на возможности шантажа тех, кого жизнь поставила в чрезвычайное в актуальном и потенциальном плане положение, то есть на шантаже людей, которые завтра будут обречены на голод, если не будут работать сегодня, и которые завтра не получат уже никакой работы, если не согласятся на те условия, которые предлагаются им сегодня. Капитал отработал утонченные формы насилия над сознанием человека, скрытые механизмы манипулирования им. Сознание людей постоянно держится под контролем капитала, формируется им в массовом масштабе. (113, С. 189-190)

Пит Элкок, исследуя проблему ретроспекции бедности в статье под названием «Создание бедности», начинает ее освещение с позиции Новака, который, в свою очередь, отталкивается от периода постепенного вытеснения в XVII-XVIII вв. феодализма капитализмом - то есть с периода, когда зародилась современная экономика. В своей книге, посвященной истории бедности в Британии, Новак приходит к заключению, что бедность появилась именно в то время, когда большинство людей было отделено от земли, превратилось в рабочих и, следовательно, потеряло контроль над средствами производства материальных благ и стало зависеть от заработков, приносимых наемным трудом. В результате получилось так, что те, кто не могли получать заработок, будучи наемными работниками, не могли обеспечивать себя и, таким образом, становились бедными.

С этой же точки зрения утверждается, что бедность, следовательно, является порождением капитализма, капитализм поддерживает ее существование и воссоздает ее - чтобы посредством страха перед бедностью обеспечить дисциплину среди рабочих и поддерживать согласие последних подчиняться законам рынка труда. Таким образом, по мнению Новака, бедность порождается логикой капиталистического рынка наемного труда, и ее существование обеспечивается капитализмом; значит, от нее можно избавиться, только когда капитализм будет заменен какой-либо другой экономической системой. Сам Элкок считает подобный подход темпорально ограниченным, т. к. основывается только на капиталистическом экономическом устройстве. Но в рамках этих ограничений Элкок отмечает, что связь между бедностью и развитием, контролем рынка наемного труда в высшей степени важна. Очевидно, что исключение из наемного труда порождает бедность в случае, если индивид или не имеет вообще, или имеет, но мало других средств к существованию. В то же время работодатели стремятся поддерживать излишек рабочих, готовых и желающих быть нанятыми на работу по самой низкой цене. Политика государства по отношению к проблеме бедности всегда откровенно подчинялась таким требованиям и породила приоритеты, создавшие образы бедности и потребностей бедных. (114)

Пит Элкок, заканчивая свою статью, выражает надежду, что именно эти поиски и придают определению бедности его социальное значение, являющееся, возможно, и его единственным значением. Когда будет получено политическое согласие на глубокое исследование бедности для последующего избавления от нее, тогда исчезнет потребность в определении, и мы останемся перед противоречивой картиной неравенств и несоразмерностей, свойственных сложным современным обществам - равно как и менее современным социальным устройствам. (115)

Посредством социальных трансформаций современного человека привели в такое состояние, когда из структуры его духовного опыта исключили тот уровень, который называется высшим, связанный с актом религиозного откровения, а значит, в сознании этот опыт будет не востребован и не будет осмыслен. Так, капитализм создал не только новый тип экономики, но и новый образ жизни, и новый тип мышления.

В связи с этим особый интерес в области экономической истории представляет собой временной отрезок с XII по XIX в. История - это всегда многоуровневый событийный ряд и безусловно, как и одну и ту же эпоху, так и одно и то же событие можно видеть с разных ракурсов. В потоке событий, называемом нами историей, изменяются именно многосторонние взаимоотношения между людьми и способ моделирования индивида; уловив эту фундаментальную историчность, мы постигаем и закономерность человеческого существования, которая одна только и остается неизменной. Любой феномен человеческой жизни понятен только в целостности такого непрерывного движения. «История идей и форм мышления становится понятной лишь в том случае, если мы увязываем ее с трансформацией межчеловеческих отношений, с изменениями в структуре поведения, с изменениями душевного аппарата в целом». (116)

Попытка выстраивания картины идеальных типов потребовала и критерии их сопоставления. Был предложен ряд моделей, соответствующих различным типам эволюции экономики, связанных с трансформацией «традиционного общества» к «обществу экономическому». И в связи с этим предпринимались попытки установить моменты перехода «рывка», «скачка», от одного типа экономики данного общества к другому. Сформировался понятийно-категориальный аппарат, ставший общим для всех работ, посвященных исследованию указанной проблемы. Центральными стали такие понятия, как «пространство», «структура», «модель», «цикл». Естественно и объем затронутых вопросов, и желание привести разрозненный материал в определенный порядок, тем самым сделать понятным его историческую канву, неизбежно приводят исследование к упрощению. Из множества если не исторических фактов, то их интерпретаций, связанных с объяснением возникновения и развития мирового капитализма, почерпнутых как в трудах теоретиков, так и в непосредственной практике, постараться сделать возможным последовательный анализ возникновения и полной экспансии «экономической идеологии», и сформированной посредством ее модели «человека экономического». Определяющим вектором направленности в сторону зависимости от финансовой дисциплины всех сфер жизнедеятельности явился XVIII век с его идеологией Просвещения, окончательно подрывающей традиционные институциональные социокультурные практики. Требовалась некая всеобщая идеологическая константа в сознании масс, которая придала бы экономике всесильный и всепобеждающий характер. Идейную составляющею произошедших перемен Людвиг фон Мизес усматривает в концептуальных теоретических положениях просветителей, где «Социальная философия Просвещения подготовила почву для осуществления программы либерализации: для экономической свободы, завершившей свое развитие в рыночной экономике (капитализме) с ее конституциональным следствием - представительным правительством». (117)

Секуляризм постепенно разрушил религиозные и связанные с ним политические, экономические, правовые структуры, высвободив крупные материальные экспансии в виде преуспевающих и привилегированных капиталистических сил, которые и были главным фактором в создании современного капитализма.

Жорж Батай, опираясь на исследования Р. Тоуни и М. Вебера, видит воздействие Реформации на утверждение ценности предпринимательства и перехода к новой форме экономии, но и этого недостаточно для возникновения капитализма, так само увеличение экономического роста требует переворачивания экономических принципов - переворачивания (казуистики) морали, на которой они основаны. Ведь главное отличие христианской средневековой мысли, касающейся вопросов экономики, состоит в принципе подчинения производственной деятельности правилам христианской морали. На первый план снова выходит вопрос о канонической легитимности процента, так как «капитализм не смог бы возникнуть и существовать наряду со старыми формами законодательства, моральный принцип которых состоял в подчинении предпринимательства обществу, осуществлявшему контроль над ценами, боровшемуся с хитростями и подвергавшему суровым ограничениям практику процентного займа». (118) Парадокс реформаторов состоял в том, что при всем стремлении к религиозной чистоте они деформировали спиритуальный мир и, по мнению Вебера и его последователей, хоть и находились в области экономии на начальном этапе, все же явились провозвестниками буржуазного мира. Капитал - это «священная корова», сохранность которой гарантирует капиталисту перманентно подчинять и преобразовывать сопротивляющиеся элементы природы. Существование надежного института кристаллизации прибыли является для капитализма онтологической по­требностью. По самому своему имени, капитал - фонд, выраженный в денежной оценке, противостоит свободному доходу, который может быть использован на средства производства или на удовольствия. Для буржуазии государ­ственная рента сразу стала инструментом обеспечения финансовой надежности. Отдайте в ссуду ваш капитал, и вы можете безопасно расходовать то, что вы получаете как доход с него, но вы не можете безопасно тратить капитал.

Объяснение богатства Запада, по мнению таких ученых как Н. Розенберг и Л. Е. Бирдцелл покоится на истории развития их экономических институтов. Примерно с конца XII в. и начала XIII в. и ближе к Новому времени, в этот период в Европе развился сравнительно независимый класс профессиональных торговцев, которые, так или иначе, научились избегать политического и религиозного контроля, характерного для раннего феодализма, что оценивается данными авторами положительно, т.к. послужило экономическому росту, а с привлечением науки и к технологиям и инновациям. Критерием экономического подъема Запада выступает проделанный им путь от бедности к богатству. Возникшие в средневековье и усовершенствованные в будущем экономические институты: рынки, банки, свободная торговля, предприимчивость, а заодно и мораль, соответствующая нуждам коммерции, промышленное производство, коммерческие и финансовые связи с одной стороны, произвели разрыв с традиционной жизнью, с ее однообразной рутиной, невежественностью, высокой рождаемостью и высокой смертностью, с другой - способствовали политическому и экономическому могуществу Запада. В общем вывод сделанный Н. Розенбергом и Л. Е. Бирдцеллом, - проделанный путь к богатству Запада, исторически уникален, на фоне прошлых и обозримых в будущем обществ его успехи недостижимы, хотя совершенству предела нет. «В абсолютных терминах успех Запада в достижении этой цели до сих пор весьма скромен, но он одновременно грандиозен по сравнению с нынешними или прежними достижениями других обществ». (119) Однако подобная история богатства и перспектива бесконечного совершенства капитала игнорировала, по мнению, И. Валлерстайна нравственную эволюцию, когда духовные искания, связанные со стремлением к вечной истине свелись миром модернити к предельно земным интересам. Либеральная демократия отбросила веру в Бога, но попыталась оставить нравственные христианские понятия. Оставляя лишь высокие нравственные христианские идеалы - без веры в Личного Бога, без духовной жизни и без упования на спасение в загробной жизни, человек оставался со своими нереальными требованиями перед крайне ограниченными возможностями материального мира. «Ориентиры этого мира были однозначно материалистичны, поскольку обещался экономический прогресс - в конечном счете, опять-таки для каждого. Его перспективы в нематериальной сфере, воплощенные в понятии свободы, в итоге (также) могли быть сведены к материальным выгодам, а те из предполагаемых свобод, которые к ним не сводились, обычно отвергались как ложные». (120)

Самир Амин в книге «Вирус либерализма» отмечает, что существенным различием между традиционной экономикой, предшествующей капитализму, была ориентация последнего на максимальную рентабельность капитала «люди больше не хотели жить как целостные существа, организовываясь ради производства того, что является необходимым для удовлетворения их нужд…С тех пор они время от времени впадали в состояние homo oeconomicus, человека экономического, перекладывая на «рынок» ответственность за автоматическое регулирование их «экономической жизни». (121) Сам процесс рыночных трансформаций и адаптаций не бесконечен, и И. Валлерстайн и С. Амин приходят к неутешительным прогнозам «Мы стоим на верном пути к глобальному хаосу. Налицо признаки распада миро-системы модернити и капитализма как цивилизации». (122)

В концепции человеческой природы Веблена важную роль играют традиционные формы социально-культурной ориентации - способы (институции) осознанного и целенаправленного человеческого поведения, формирующиеся в определенном культурном контексте и передающиеся из поколения в поколение. В терминологии Веблена это «инстинкты», а в его типизации «инстинктивных склонностей» народов западной цивилизации к ним относятся следующие их основные типы: 1) инстинкт мастерства; 2) праздного любопытства; 3) родительский инстинкт; 4) склонности к приобретательству; 5) «набора эгоистических склонностей» и, наконец, 6) инстинкт привычки. (123) Нет необходимости вдаваться в детали концепции, отметим главное для нашего исследования, что эти инстинкты не существуют изолированно, они образуют коалиции, подчиняют себе друг друга. В эпоху монополистически-финансового бума конца XIX в., расцвета «паразитического» характера капитализма и денежного соперничества возникает поведение из конфигурации добродетельного союза мастерства, любопытства и привычки, которые попадают под власть эгоистических, приобретательских инстинктов. Главной целью крупных предпринимателей-монополистов становится перспектива приобретения части системы промышленного производства. На пути к этой цели они осуществляют «временные приобретения», ориентированные даже не на получение прибыли, а на подавление, вытеснение конкурентов. Интересы монополистов в принципе противоречат интересам бесперебойного и гладкого функционирования всей системы промышленного производства: их основные доходы связаны с искусственными нарушениями, блокированием процесса общественного производства. Так, из своей концепции человека Веблен выводит внутреннюю противоречивость капитализма, сочетающую рациональную организацию производства с иррациональными общественными формами.

К. Поланьи считает причиной краха традиционной мировой экономики постепенный отказ к началу XIX в. от золотого стандарта и безусловного принципа, стоящего выше национальных суверенитетов. Приближающаяся катастрофа, полагает он, исходит из утопической попытки экономического либерализма создать саморегулирующуюся рыночную систему, в основе которой лежит убеждение в том, что все человеческие проблемы могут быть решены, если удастся обеспечить неограниченный рост материальных благ. Ко всему прочему К. Поланьи особо выделяет использование в коммерциализированном обществе специализированных машин и агрегатов. Ведь воспользоваться благами промышленной революции было под силу только привилегированным слоям общества - купцам. (124) Они и выстроили универсальную модель промышленного капитализма, соединив сырье и рабочую силу, в результате превращенную в товар природную и человеческую основу общества. Подобных организаторов производства, настоящих распорядителей капиталов, теми, кто имел вес, были обычно крупные действующие лица (купцы), которых к концу XVIII в. будут обозначать специальным названием капиталисты. (125) Если раньше рынок - элемент экономики, а торговля - покрытие витальных потребностей, то теперь рынок ради рынка, а торговля ради прибыли. В прошлом экономическая система регулировалась неэкономическими мотивами, в настоящем - экономические интересы, разве что случайным образом, совпадают с интересами общественными, «…превращение в конце XVIII в. регулируемых рынков в рынки саморегулирующиеся повлекло за собой полную трансформацию структуры общества». (126) Экономика в предшествующие века лишь функция социальной системы, с возникновением саморегулирующегося рынка происходит институциональное разделение общества на экономическую и политическую сферы. Но, что самое поразительное, так это то, что данная рыночная модель может функционировать в том случае, если само общество удастся, так или иначе, подчинить ее требованиям. Субстанциональные основы самого человеческого бытия в форме земли и труда встраиваются в рыночный механизм и подчиняются законам рынка. Рынок становится универсальной категорией «таким образом, человеческое общество во всех отношениях превратилось в придаток экономической системы». (127)

Саморегулирующиеся рыночная экономика - поле деятельности множества фирм, каждая из которых производит незначительную долю совокупного продукта. Цена формируется посредством спроса и предложения, т.е. конкуренция и свободный выбор выступают ценообразующим механизмом. Известный апологет либеральной экономики Людвиг фон Мизес в изданном его учеником Фридрихом Хайеком в 1935 году в Лондоне сборнике «Коллективистское экономическое планирование» писал: «Где нет свободного рынка, там нет механизма цен, а без механизма цен нет и экономического расчета». (128) Ситуация изменилась, когда между множеством мелких производителей, каждый из которых не имеет власти над своими ценами, на рынке стали фигурировать более крупные производители, объединенные между собой (олигополии) и в большей степени обладающие этой властью. Подобные незначительные недостатки рыночной экономики старательно сглаживаются ее защитниками. Их оптимизм связан с устоявшимся неоклассическим тезисом, что большинство экономических задач будет выполнено в соответствии с требованиями рыночного механизма, а в конечном итоге с требованиями потребителя. В милитаристском духе и в ультимативной форме все тот же Мизес, уже в своей книге «Бюрократия. Запланированный хаос. Антикапиталистическая ментальность.» описывает мотивы потребителя: «Потребители безжалостны. Они никогда не покупают для того, чтобы принести выгоду менее умелому производителю и защитить его от последствий его неспособности лучше вести дела. Они хотят, чтобы их обслуживали как можно лучше. И действие капиталистической системы заставляет предпринимателя подчиняться приказу, отданному потребителями». (129) И даже после того как Кейнс в середине 30-х годов значительно усилил роль государства в экономической системе, тем не мене это не устранило непоколебимой веры в безграничную власть рынка. Д. К. Гелбрейт в своей книге «Экономические теории и цели общества», изданную в 70-х годах прошлого века, резюмирует: «Неокейнсианская и неоклассическая вера одинаковы: обе они определяются одинаковыми взглядами на власть рынка». (130) В неоклассической модели цены - это основной инструмент, дозволяющий выявить как положительные стороны, так и недостатки экономической системы, а мы бы добавили и ее противоречия.

Благодаря контролю над процессом установления цен монополии или олигополии в неоклассическом толковании используют в своих интересах власть, которая обусловлена тем обстоятельством, что они являются единственными или входят в небольшое число продавцов на рынке. Монопольное положение позволяет устанавливать более высокие цены и получать более высокую прибыль, а также устанавливать объем производства на более низком уровне, чем в условиях, когда на рынке выступит значительное количество продавцов.

Поэтому потребители платят больше, а получают товаров и услуг меньше, чем это необходимо или желательно. На товар или услугу затрачивается меньше труда, капитала и материалов, чем в идеальном случае. Поэтому больше рабочих вынуждено искать себе работу в другом месте. Контроль исключает ценовую конкуренцию. Он также позволяет перекладывать на потребителя или покупателя затраты, связанные с увеличением общих издержек. Распределение доходов осуществляется в пользу монополиста.

Напротив, еще в середине XX в. Й. Шумпетер, на чисто теоретическом и на практическом уровне доказывал, что монополизация рынка и ограничение конкуренции, если понимать ее в духе статической модели совершенной конкуренции, не может быть существенным фактором замедления экономического роста, поскольку значительно большую роль в капиталистической экономике играет процесс «созидательного разрушения» - динамической конкуренции, связанной с внедрением новых комбинаций, понимаемой как экспансия новых рынков сбыта, освоение новых источников сырья и изменение отраслевой структуры. Всем этим экономическим новаторством занимаются на практике люди, которых Шумпетер назвал предпринимателями. (131) Экономическая функция предпринимателя (осуществление инноваций) является дискретной и не закреплена навечно за определенным носителем. Она тесно связана с особенностями личности предпринимателя, специфической мотивацией, своеобразным интеллектом, сильной волей и развитой интуицией. Из новаторской функции предпринимателя Шумпетер выводил сущность таких важнейших экономических явлений, как прибыль, процент, экономический цикл. Угрозу капитализму он как раз связал с постепенным ослаблением мотивационных механизмов и снижением активизации предпринимательских стратегий. Пресыщение и отсутствие стимулов похоже на страшный сон капиталиста, когда вдруг «Прибыль, а вместе с прибылью и норма процента будут стремиться к нулю. Буржуазия, живущая за счет прибыли и процента, начнет исчезать». (132)

Но в ближайшее время спешит успокоить нас Шумпетер, вероятней всего это не произойдет. Еще высок дух инноваций, а вместе с ним высок процент кредитной ставки и нормы прибыли, еще не предел совершенству технологических решений для выпуска новых товаров или производства старых товаров новым способом, всей этой динамичной циркуляции параноидальной экономики «до выпуска новых сортов колбас и оригинальных зубных щеток». (133)

Не более трех веков отводит французский ученый, экономист Мишель Альбер возникновению капитализма, как оформленного в самодовлеющую идеологическую систему, отражающую всеобщее стремление к богатству.

По его мнению, на протяжении всей истории человечества все без исключения известные цивилизации и культурные ассоциации были жертвами нищеты, бесконечных эпидемий, голода, связанного с недоеданием, деспотичным угнетением ненавистного священства, пока благом избавления многострадального человечества от всего этого кошмара не явилась триумфальная победа капитализма. На наш взгляд, это весьма неубедительные аргументы, чтобы останавливаться на них подробно, тем не менее, очевидно из заявленного, что альтернативы капитализму просто нет, под которым Мишель Альбер понимает «свободное установление цен на рынке и свободное владение средствами производства». (134)

Однако проблема в другом, а именно, что при конкретном рассмотрении приходится констатировать: сколько капиталистических стран, столько стран капитализма. Впрочем, это разнообразие не смущает Мишеля Альбера, он сводит его к двум основным моделям сравнительно одинаковой значимости и противопоставляет их между собой, обозначая их с высокой долей условности, как неоамериканскую и германо-японскую (или «рейнскую»). Следует отметить, что свои личные предпочтения он отдает второй модели, считая ее более социально ориентированной и справедливой, а значит и более жизнеспособной в отличие от первой модели, основанной на личном успехе и краткосрочной финансовой прибыли. За всем этим просматривается непримиримое соперничество за сферы влияния двух вечных мировых антагонистов континентальной Европы и США.

Но на чем и стоит действительно акцентировать наше внимание - это на объективном вуалировании истинного характера и масштаба социальных репрессий при капитализме. Перед нами типичная ситуация «ложного выбора», когда исключают принципиальные альтернативы, взамен предлагая определенную стандартизованную форму либерального экономического хозяйствования, фиксирующего разделение внутри себя дуальными семантико-структурными (и соответственно - семантико-аксиологическими) оппозициями: капитализм с «человеческим лицом» и капитализм с его отсутствием.

В фокус критики сложившегося противопоставления двух моделей капитализма попадает, прежде всего, то, что в их рамках человек либо теряет свои субъектные качества, выступая функционально в качестве объекта приложения, либо сводит их к узко прагматично артикулированным, т.е., опять же, теряет, выступая исключительно с точки зрения возможного покорения данной системе. Положение неопределенности усугубляется «информационной блокадой» по отношению к альтернативным формам хозяйствования, когда у общества недоста­точно инструментария и информации для адекват­ной оценки ситуации и принятия сбалансированного решения.

От этой ситуации выигрывает только вся в целом система капитализма, приобретая статус организующего центра, обеспечивающего упорядоченность и устойчивость социально-экономической структуры.

Экономист и историк социологии Арриги Джованни в своем главном труде «Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени» предлагает свой панорамный взгляд на истоки возникновения капитализма, считая, что основной и конечной целью капитализма есть не обмен и не производство, а волнообразно достраивающаяся система контроля над рыночными отношениями и политикой государства. Он пишет буквально следующее: «Необычайная экспансия капиталистической мировой экономики за последние пятьсот лет произошла не благодаря межгосударственной конкуренции как таковой, а благодаря сочетанию межгосударственной конкуренции с постоянно растущей концентрацией капиталистической власти в миросистеме в целом». (135)

На протяжении всей тысячелетней экономической истории подчеркивает Иманнуил Валлерстайн нигде, кроме Европы, эти элементы капитализма не создавали такого мощного сочетания, которое подтолкнуло европейские государства к территориальному завоеванию мира и созданию всесильного и по-настоящему глобального капиталистического мира-экономики. Следующей стадией буржуазно-либерального капитализма стал фритредерский империализм - практика и идеология свободной торговли, связанной с режимом правления и накопления в мировом масштабе. И если на предшествующей стадии капитализм торжествовал лишь тогда, когда отождествлял себя с государством, когда окончательно замещал собой государство, то теперь фритредерский империализм, напротив, ввел принцип, согласно которому законы, действующие внутри и между государствами, подчинялись верховной власти новой, метафизической сущности - мировому рынку, управляемому своими «законами», - предположительно наделенной сверхъестественной силой, которая превосходила силу римского папы и императора в средневековой системе правления. (136)

По Веберу история капитализма связана с ростом этих рыночных центров, а возникновение капитализма он рассматривал в основном в национальных государствах, а с началом фазы фритредерского империализма границы распространения рынка в значи­тельной степени проходят между национальными государствами, что, по мнению, Артура Стинчкомба требует от рын­ков более глубокого проникновения в институты наций, не входив­ших в число основных капиталистических стран, изучавшихся Вебером. Анализ веберовских предпосылок капитализма сделан Артуром Стинчкомбом, с целью скорректировать и распространить его до международных границ.

Подобная экономическая экспансия осуществляется посредством международных институций, в лице Международного ва­лютного фонда - органа, занимающегося насаждением капитализма в бедных странах с использованием возможнос­тей кредитования правительств этих стран. «Глобализация» сегодня в значительной сте­пени означает развитие капитализма, направленное на замену остальных институтов, определяющих экономическую деятельность международны­ми капиталистическими институтами, вмешивающимися в управление эко­номической деятельностью в более бедных обществах. (137) Глобализация по либеральному сценарию - это проблемный процесс катастрофического порядка, стратифицирующий народы мира по признаку материального благосостояния, процесс который безжалостно сдвигает на обочину исторического развития социальные общности не способные в жесткой конкуренции достичь желаемого уровня. Последний мировой финансовый кризис показал, что, с одной стороны, мир становится многополярным, виртуальное богатство - ничто, долги рынков стали долгами государств, с другой стороны, государство не регулирует экономику напрямую. Многие экономические силы являются транснациональными и не поддаются его контролю и непосредственному управлению. Казалось бы, несбалансированность экономики должна компенсироваться демократизацией технологических ресурсов, однако доступ к информационным ресурсам с его глобальной осведомленностью лишь фальсифицирует эквивалентность обмена.

Как утверждает Джон Кавано из вашингтонского Института политических исследований: «Глобализация предоставила самым богатым больше возможностей делать деньги еще быстрее. Эти люди используют новейшие технологии для чрезвычайно быстрого перемещения крупных денежных сумм по всему земному шару и проведения более эффективных спекулятивных операций. К сожалению, в нашем мире технологии никак не влияют на жизнь бедняков. Фактически, глобализация - это парадокс: принося огромную выгоду ничтожному меньшинству, она оставляет за рамками или превращает в маргиналов две трети населения планеты». (138)

В хаосе современной жизни государство - политический реликт, имитирующий легитимность, где стихия свободной торговли обеспечивает «элементную базу» финансовому капитализму, встроенному в логику виртуальных прибылей. Это беспрепятственное распространение правил свободной торговли, особенно свободы движения капиталов и финансов, приводит, по мнению, Зигмунта Баумана к тому, что «экономика» все больше избавляется от политического контроля. То, что осталось от политики, как и в старые добрые времена, считается компетенцией государства, но ко всему, что связано с экономической жизнью, ему не позволено прикасаться: любой шаг в этом направлении вызовет незамедлительные и жестокие карательные меры со стороны мировых рынков. Оцепеневшей от ужаса правящей «команде» государства будет очередной раз продемонстрировано его экономическое бессилие. (139) Согласно подсчетам Рене Пассе, общий объем чисто спекулятивных валютных сделок достигает цифры в 1300 млрд долл. в день, что в пятьдесят раз больше суммы торговых обменов и почти равняется совокупным валютным резервам всех «национальных банков мира», составляющим 1500 млрд долл. «Поэтому, - заключает Пассе, - ни одно государство не способно сопротивляется спекулятивному давлению «рынков» дольше, чем несколько дней». (140)

Возникновение постэкономического общества, по мнению таких ученых, как К. Жана, П. Савона знаменует начало новой экономической географии, в рамках которой связь между капиталом и государством принимает различные формы и вступает в новые комбинации. Рушится тесная зависимость между богатством и территорией. Меняются отношения между государствами и богатством. Последнее дематериализуется и денационализируется. Управление экономикой или, если угодно, экономический суверенитет уже не находится исключительно в ведении государств, а смещается по отраслевому принципу на региональные, надгосударственные или мировые уровни. Капитал не может больше подчиняться национальным условиям. Происходит его эмансипация от государственных юрисдикций. Игнорируя таможенные барьеры и фискальные органы со стороны государств, он сам выбирает, где платить налоги. Производства переносятся туда, где затраты ниже, а качество услуг, инфраструктур и рабочей силы выше. Капитал больше не может подчиняться национальной и солидарной логике. Прежние политические отношения «государство - территория - капитал «порваны». Ситуация изменится с возникновением особого видения мира с переоценкой национальных интересов. К. Жана, П. Савона в связи с этим исследуют этот новый способ восприятия реальности посредством геоэкономики конструктивного метода, вырабатывают подход, ориентированный в большей степени на заинтересованность государства способствовать созданию условий, которые позволяют своей экономической системе обеспечивать работу самодвижущего механизма развития, повышая эффективность «системы-страны» в международной конкуренции как таковой. Недавнему рождению термина «геоэкономика» мы обязаны Эдварду Люттваку, который применил его в противовес не только термину «геополитика», но и терминам «меркантилизм» и «экономическая война». По мнению Люттвака, с разрушением двухполярного мира военный потенциал приобрел второстепенное значение не только в отношениях между Севером и Югом, учитывая огромное технологическое превосходство Севера, но, прежде всего в отношениях Север - Север, между геоэкономическими полюсами и технологически развитыми государствами. Экономическое соревнование между промышленно развитыми государствами по Люттваку, не носит как в прошлом милитаристский характер, государства уже не могут прибегать к военной силе как крайнему средству для решения экономических разногласий. «Оружие слишком разрушительно. Все богатые страны переживают глубокий демографический кризис, не позволяющий задействовать широкие массы молодежи в войне. Следовательно, конкуренция между государствами, несмотря на непреходящую конфликтность ее характера, должна чуть ли не исключительно осуществляться экономическими методами. Учитывая оттеснение на второй план военной мощи, иерархия государств, их ранг и дееспособность на международной арене определяются сегодня только экономической мощью. Геоэкономика, судя по всему, заменила геополитику». (141)

Однако на экономической карте мира положение большинства государств носит унаследованный статус, даже если геоэкономическое соперничество осуществляется с помощью таких мер, как улучшение инфраструктур, повышение уровня образования и профессиональной подготовки, совершенствование услуг, исследований и разработок в целях развития промышленности и поддержки экспорта, то вместе с тем, в геоэкономическом соперничестве используются и такие меры, обычно не тарифного характера, которые не по форме, а по сути, нарушают правила свободной конкуренции и свободы рынка, установленные на мировом, мультинациональном и двустороннем уровнях. «Именно этот второй аспект геоэкономики имеет в виду Люттвак, когда утверждает, что «в геоэкономике господствует наступательное оружие», что ее последним средством является «хищническая финансовая политика» и что «окончательная цель геоэкономики - это завоевание и удержание собственной роли в мировой экономике». (142) Иного мнения придерживается Роберт Солоу считая, что Люттвак не критично переносит военную стратегию в область экономики, не учитывая всей сложности рынка и экономики в целом. Государства остаются территориальными, а значит, по-прежнему находятся в плену собственных границ. Усиление экономической взаимозависимости предопределило возникновение глобальных сетей, по которым происходит мощное и быстрое перемещение богатства. Поэтому фундаментальным аспектом геоэкономики является изучение нормативных стандартов, регулирующих экономику и международную торговлю, а также условий, способствующих повышению конкурентоспособности системы-страны. Когда государство отказывается от всякого контроля над этими потоками, оно теряет свою монолитность и легитимность и уже не может быть гарантом свободы и солидарности.

Но главным препятствием экономического подъема слаборазвитых стран является прямая заинтересованность наднациональных институтов в их существовании, для того чтобы обеспечить глобальным финансовым, торговым и информационно-промышленным кругам свободу передвижения и неограниченные возможности в осуществлении их целей, на мировой арене должны остаться государства ослабленные, но при этом остающихся государствами. В книге Марка Голанского «Новые тенденции в мировой экономике» в главе «Будущее мировой экономики и перспективы России», под капитализмом понимается индустриальное общество, опирающееся главным образом на частную собственность. Марк Голанский исследует проблему развития перспектив экономического роста слаборазвитых стран через призму двух экономических систем с учетом мирового экологического кризиса. На нынешнем этапе развития системы мирового капиталистического хозяйства (МКХ) обосновать возможность самозарождения новых масштабных предприятий в сфере производства отсталых стран - задача исключительно трудная. Каждое такое предприятие сейчас может возникнуть и существовать только как звено в мировой технологической цепи. Предприятия вне такой цепи обречены на провал. Право втиснуться в цепь завоевывается в жесточайшей конкуренции на мировом рынке. Именно мировой рынок решает, какое предприятие признать необходимым, а какое лишним для системы МКХ. Ни о каком самовключении предприятий (без согласия мирового рынка) в эту систему не может быть и речи. (143)

Поэтому неолиберальная система маскируется обычно под политику свободного рынка, поощряющая частное предпринимательство и свободу потребительского выбора, вознаграждающая личную ответственность и предпринимательскую инициативу, на практике же напротив производит деполитизированных граждан, исполненных апатии и цинизма.

«Глобализмом я называю - пишет Ульрих Бек, понимание того, что мировой рынок вытесняет или подменяет политическую деятельность, для меня это идеология господства мирового рынка, идеология неолиберализма. Она действует по монокаузальному, чисто экономическому принципу, сводит многомерность глобализации только к одному хозяйственному измерению, которое мыслится к тому же линеарно, и обсуждает другие аспекты глобализации - экологический, культурный, политический, общественно-цивилизационный, - если вообще дело доходит до обсуждения, только ставя их в подчинение главенствующему измерению рынка». (144)

Диего Пизано видит в процессе глобализации экономики больше выгод, чем потерь для миллиардов людей во всем мире. Он считает, что глобализация способствует экономическому росту, более высокой производительности, распространению передовых технологий. Кроме того, она способствует сокращению масштабов международных конфликтов и усилению международной координации. «Глобализационный процесс нельзя рассматривать как игру с нулевым результатом: все страны могут оказаться в выигрыше, хотя некоторые в большей степени, чем другие, если они готовы эффективно воспользоваться предоставляемыми возможностями». (145)

Дипак Лал, профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, автор множества книг, посвященных апологетике капитализма в его классически-либеральной форме, в одной из своих последних книг «Возвращение «невидимой руки»: Актуальность классического либерализма в XXI веке», выступает в защиту глобального капитализма, обосновывает актуальность идей классического либерализма для современной экономической и социальной жизни.

Рассматривая проблемы международной торговли, финансовой политики, бедности и неравенства, а также аргументы критикующих капитализм антиглобалистов и сторонников государственного регулирования, Лал стремится доказать, что конкуренция, невмешательство государства в экономику и другие принципы свободного общества способствуют процветанию и стабильности много больше, чем экспансия государства, которую мы могли наблюдать на протяжении последнего столетия. Он решительно рекомендует всем остальным цивилизациям активно перенимать либерально-капиталистическую модель Запада, не боясь влияния вестернизации. Наглядным примером для него служит опыт модернизации Японии, которая взяла на вооружение материальные представления Запада, необходимые для экономического процветания, не принимая его космологических представлений, и тем самым, не отказываясь от собственной морали. Одним словом, модернизация возможна и без вестернизации. Тем не менее, в его концепции присутствует принципиальное, на наш взгляд, противоречие, так процесс возвышения Запада над другими цивилизациями связывается им непосредственно с изменениями в космологических представлениях христианской Европы, повлекшие за собой революционные изменения в материальных представлениях Запада, выпустив на свободу сдерживаемые в рамках других евразийских цивилизаций стремление к новаторству и ориентированное на прибыль капиталистическое предпринимательство. Она также построила правовую и институциональную инфраструктуру, необходимую для функционирования рыночной экономики. Все это создало предпосылки для возвышения Запада. (146, С. 264) Причем, сами изменения, по крайне мере в вопросах морали, оцениваются им однозначно негативно, что не придает оптимизма ни будущему развитию Запада, ни дает повода для утешительных прогнозов для других цивилизаций, желающих стать на этот путь.

Если говорить о целях глобализации не приходится возможным, то не замечать того, кому она выгодна, по меньшей мере, безответственно - в первую очередь - транснациональная экономика с ее мечтой «генетически» унаследованной от классического либерализма и частнособственнического капитализма - желание максимально освободиться от любых подконтрольных институций (профсоюзных, фискальных, экологических, социально-государственных) во имя все большего роста производства и доходов.

«Глобализация делает возможным то, что, по-видимому, всегда скрытно присутствовало в капитализме, но стадии его укрощения социальным демократическим государством оставалось замаскированным: предприятия, особенно работающие в глобальном масштабе, играют ключевую роль не только в организации экономики, но и общества в целом - хотя бы уже «только» потому, что они в состоянии отнимать у общества его материальные ресурсы (капитал, налоги, рабочие места)». (147)

Предприниматели, сворачивая производство или организуя его в любом выгодном для себя месте, с одной стороны - уходят от уплаты налогов, с другой - сокращают рабочие места, но с какой стороны не посмотри, неизменным остается одно, их доходы по-прежнему растут вверх. У. Бек подобрал формулу для современной транснациональной экономики - это «капитализм - без труда, капитализм - без налогов». (148)

Он ставит ей свой окончательный диагноз: «В результате распадается исторический союз между рыночной экономикой, социальным государством и демократией, который до сих пор сплачивал и узаконивал национально-государственный проект модерна. С этой точки зрения неолибералы являются ликвидаторами западной цивилизации - даже если они выдают себя за ее реформаторов. Их модернизация, если иметь ввиду ее социальное государство, демократию и общество, ведет к смерти». (149)

Источники уверенности меняются местами - от национально-государственного к глобальному, где государственно-нормирующая деятельность уступает глобальному трансакцинному мировоззрению homo oeconomicus, под воздействием которого окончательно все человеческие отношения должны сводиться к купле-продаже.

Выражение американского философа Кена Уилбера «ориентирующее обобщение» (150) можно применить к ядру тех индивидуальных структурных черт, что проявляются в опыте «самого себя» человека, понимаемого как «homo oeconomicus», что дает повод для такого представления о «внутреннем», обособленном человеке, они характерны для данного цивилизационного сдвига начиная с конца Позднего Средневековья и начала эпохи Возрождения, они упрочились и сделались всесторонними. Эта метафизическая недостаточность в купе с поощрением светского гедонизма, когда вместе с религией понимаемой «иррационально» т.е. «неведомо как появившееся» разрушаются социальные ступени и связи. Процесс духовного раскрепощения ведет к моральной пустоте и все чаще индивид в своей моральной рефлексии формирует представление о счастье вне традиции, религии, общества. Средневековье начинает распадаться на множество сфер и отраслей, в каждой из которых оказываются свои законы. Кроме того, мир оказывается изменчивым, у него имеется множество вариантов развития.

В результате по мере распространения идеалов Просвещения и либерализма христианские общества оказываются опутанными сетью самоограничений, а то и прямых запретов. С приходом фундаментальной парадигмы Просвещения внутреннее измерение «человека естественного» вскоре было объявлено несуществующим, иллюзорным, производным или феноменальным - все эти понятия служат для выражения «отсутствия реального». Люди стали объектами рациональных монологических исследований, наступило окончание объективирования человека, разрушение «дегуманизированного гуманизма», отказ от модели «человека», превращения человека в монологический поверхностный объект.

Все измерения «я» и «мы» были сведены к простому «это», атомистическому или целостному, в зависимости от ваших убеждений, оно обладало только критерием функциональной пригодности. Применение подобной функциональности субъекту нашли в экономической сфере, которая и провозгласила суверенность в отсутствии монополии на смысл и цели бытия.

«Экономическая идеология» проникла в офици­альную и частную жизнь, и овладела господствующими над людьми интересами постепенно. Прежде чем материальный интерес и успех стал единой отличительной чертой всей евро­пейской культуры и преобразил ее во всех принципах и взаимосвязях, благодаря единому духовному перево­роту, в разной форме произошедшему в культуре ведущих народов Западной Европы, утвердилось новое понимание мира и человека. В истории человеческой мысли нет избытка в характеристиках моделей человеческих типов, он человек экономический - абстрактная антропологическая модель зарождается в буржуазном обществе и становится для него типичной.

Бертран Де Жувенель (1903-1987), французский экономист, социолог и футуролог, был президентом французского футурологического общества, публикует в 1951 году курс лекций в Кембриджском университете на тему «Этика перераспределения». Наряду с Фридрихом фон Хайеком, Милтоном Фридманом и Джеймсом Бьюкененом, Бертран де Жувенель принадлежит, прямо сказать, немногочисленной группе ученых, последовательно отстаивавших непопулярную в XX веке идею свободы и ответственности человека. Он дает следующую характеристику «человеку экономическому» «Буржуа присущи два глубоких убеждения, которые ведут к его гибели. Ему кажется, что своим доходом он не обязан никому и ничему, кроме своих усилий или усилий своей семьи, и он считает, что может наслаждаться этим доходом так, как ему хочется, вдали от посторонних глаз». (151)

Последствия рождения «человека экономического» с его стремлением к наживе устранило описания мира с позиций нравственности.

Когда в обществе нет согласия относительно базисных понятий прав, пользы и справедливости, возникает государство как сфера, где царствует принуждение и расчет, где вместо нравственности лишь правовые обязательства, которые гарантируют выживание и только выживание человека с тем, чтобы люди окончательно не уничтожили друг друга.

Как можно сочетать личную жажду наживы и обогащения с благом государства, общества в целом. В Античное время на это указывал еще Платон, он писал «…Государства, где правит не Бог, а смертный, не могут избегнуть зол и трудов». (152)

Задача законодательства и состоит в том, чтобы по возможности преодолеть эту разобщенность и превратить религиозно-нравственные нормы в нормы социальные, а нравственное поведение сделать общепринятым. Тем более что особенностью социального неравенства в современных западных обществах является так называемый «эффект лифта», т.е. подъем одновременно всех социальных групп на общественный этаж выше. Когда на определенном историческом этапе при всех, казалось бы, объективных проявлениях экономического успеха: коллективного увеличения доходов, увеличения шансов получить образование, возможности путешествовать, увеличение товаров массового спроса, тогда достижения экономики временно воспринимаются позитивно. Со временем явные прежние формы неравенства сменяются более скрытыми. На первых порах и при первом приближении это выражается в неодинаковом стиле потребления, в резких классовых различиях местожительства, престижа образования, формы воспитания, манере одеваться и даже манере выражаться, но, при более пристальном изучении «эффект лифта» может сработать в обратном направлении в лучшем случае, если вам придется сойти навсегда и не всегда заслуженно на определенной социальной площадке, в худшем - лифт стремительно переместит вас вниз. И для улучшения социального положения ситуация потребует от вас доступа к избранному окружению, необходимым связям, лояльности, принадлежности к значимым «социальным кругам».

Главную причину изменения социальной позиции в обществе до недавнего времени связывали напрямую с доступностью получения образования. Однако быстро выяснилось, что улучшение социального положения не зависит от образования, точнее сказать оно зависит от критерия принадлежности к членам привилегированного класса, степени близости аристократическим частным клубам элитарного образования.

В качестве примера обратимся к современной системе образования в США, получение которого сегодня среднему американцу еще ничего не гарантирует. С ним зачастую можно лишь получить право на участие в конкурсе, но не само рабочее место. Не говоря о том, что большинству выпускников закрыт доступ в экономическую и властную политико-административную элиту Америки. Все потому, что большинство членов американской элиты - выходцы из богатых семей. Прежде всего это собственники и высшие менеджеры американских корпораций, банков. Многочисленные эмпирические исследования проблемы элитного рекрутирования, проделанные такими известными американскими учеными элитологами как Ф. Хантер, Р. Миллс, Т. Дай и У. Домхофф, подтверждают это. Исследования последнего из них показывают, что доминирующим классом в США являются корпоративные богачи, составляющие менее 1% населения.

Их бескомпромиссная позиция и научные труды «Властвующая элита», «Верховное лидерство. США», и книги под сходными названиями: «Кто правит? Кто управляет Америкой?» внесены властвующей элитой в список книг, которые могут нанести ущерб имиджу США, как демократической стране, так как все они утверждают, что огромная власть в Америке сосредоточена в руках горстки людей.

Последние представляют собой, по существу, закрытую элиту, причем несменяемую, ибо ее положение не зависит от таких эфемерных явлений, как выборы и смена администрации страны. Подлинная элита США - это Меллоны, Рокфеллеры и Ротшильды, а не тот или иной формально выбранный президент. Последний из перечисленных влиятельных кланов Америки стал поистине нарицательной фигурой в мировой закулисной финансовой элите, что о нем без стеснения говорили: «Нет Бога, кроме денег и Ротшильд пророк его».

В составе этой элиты ведущую роль играют монополистическая буржуазия, богатые собственники, высшие менеджеры гигантских промышленных корпораций и банков, владельцы СМИ. «Вся финансово-политическая элита и ее окружение, - заключает американский политолог Ландберг, - это сложное переплетение родственных отношений, наподобие тех, которые связывают старейшие аристократические семьи Европы». (153, С. 397)

И, чтобы оказаться из их числа, недостаточно просто окончить самый престижный элитный университет «Лиги плюща» - Гарвард, Йель, Принстон, Колумбия, Дартмут, Корнелль, Браун важно какой Гарвард или Йель ты закончил. Имеется ввиду, принадлежал ли ты к аристократическому клубу при этом университете - например «Порселайн», «Флай» или «Фэнс». Именно в них складывается элитарная специфическая субкультура, поддерживаемая фамильными связями, закрытыми привилегированными школами и клубами.

Все это справедливо и в отношении других развитых капиталистических стран. В этих странах большое значение имеют политические сети, т.е. взаимодействие по определенным выработанным годами каналам; использование связей и т.д. Это мир элиты, где влиятельные индивиды и группы из определенных кругов с общим мировоззрением реально определяют внутреннюю и внешнюю политику, экономические приоритеты и геополитические стратегии. Например, высшие французские государственные служащие практически полностью набираются из выпускников Школы Национальной Администрации. В Великобритании это тоже выпускники определенных элитарных учебных заведений. Эти «ключевые игроки» в основном имеют общие идеологические установки, непосредственно защищающие их интересы, они разделяют идеи и взгляды или, что еще хуже, предрассудки о том, какие варианты политических действий могут существовать в определенных обстоятельствах. Так, во Франции «Несмотря, на всякие случайные обстоятельства, компромиссы, уступки и политические авантюры, несмотря на всевозможные изменения технического, экономического и даже социального порядка, имевшие место во Франции, - пишет французский ученый Р. Барт, - наше общество по-прежнему является буржуазным». (154, С. 105-106) Напомним, что слова «буржуазия», «буржуа» появились в XII веке, но приобрели широкое распространение лишь в XVIII веке, став характерным ярлыком капиталистического общества, и в переводе означают не что иное как - привилегированный гражданин города.

Социальная справедливость является общепризнанной ценностью современного демократического общественного сознания, хотя отражена она большей частью в политических декларациях. Проект Просвещения, включая его политический проект идеального государства, основанного на демократических принципах, оказался абсолютно несостоятельный. Представительная демократия в итоге приводит лишь к корпоративизму, т.е., избирая людей во власть, даже в том случае, если они самые лучшие, - ведет к их объединению в особую привилегированную группу, наделенную огромной властью.

Исторически складывалось так, что в борьбе с религиозной традицией мыслители эпохи Просвещения постепенно вытеснили из европейской культуры неоспоримый Божественный закон, и на его место воздвигли несовершенный человеческий разум, субъективную рациональную мораль и сомнительную и непредсказуемую концепцию социального прогресса, выразителем которой стали классические политические идеологии. Главная идея, объединяющая организаторов проекта Просвещения - это мысль о бесконечном, интеллектуальном и социальном совершенствовании человека, основным критерием и движущей силой которого выступает разум.

«Вера в прогресс человечества, идущего к все более высокому, совершенному состоянию, к раю на земле, к «свету» и тому подобное, - одно из самых вредных заблуждений, унаследованных от XIX века». (155, С. 120)

В рамках Традиции Просвещения сложились и существуют в неизменном виде до сих пор познавательные, организационные, институциональные структуры естественных и социальных наук и образования, целью которых при всех своих отличиях было освобождение человека, и создание такой единой цивилизации, из которой будут вытеснена мораль, основанная на обычаях, традициях и религиозной вере. Однако распад прежних моральных форм под воздействием мнимой свободы породили лишь прогресс иллюзий, что обернулось в итоге для человека духовным рабством. «На протяжении последних двухсот лет возрастало господство рынка, производства и бюрократии над индивидами. Следовательно, нет смысла говорить о каком-либо прогрессе. Наоборот, происходила дегенерация европейского общества и культуры». (156, С. 303)

Идея единства человечества, сформулированная в свое время идеологами эпохи Просвещения, декларирует одну единственную, универсальную модель человеческого общежития, пригодную для всех народов и на все времена, отрицая и не считаясь с множеством разнообразных видов государственного устройства, морали, форм правления и экономики, а также семейной и социальной жизни - словом, с множеством разнообразных культурных форм.

Основные идеи проекта Просвещения в той или иной форме вобрали в себя главные политические идеологии современности - сегодня это разные модификации консерватизма, либерализма, марксизма и национализма.

В XX веке мы стали свидетелями их системного кризиса, либо полного краха, а проект Просвещения с его недостижимым идеалом, в научной литературе все чаще именуется не иначе как «эпохой Ослепления». «Сегодня мы живем среди неразобранных руин проекта Просвещения, который был главным предприятием Современности. Если, как я полагаю, выяснилось, что оно несло в себе семена саморазрушения, то это говорит о закате Современности, наследниками которой мы являемся. В наследство нам достается разочарование, разочарование все более глубокое, поскольку оно касается основных иллюзий самого Просвещения». (157, С. 280)

Нигилизм современной западной культуры привел к такому духовному состоянию, в котором царит атмосфера всеобщего упадка и безразличия, отрицание идеалов, моральных норм, культуры и традиционных форм общественной жизни, всепроникающий нигилизм, который с роковой неизбежностью ведет ее к гибели.

Интеллектуальный демонтаж традиционных ценностей начинался в Европе несколько столетий назад с так называемых «великих просветителей», сплотившийся вокруг Вольтера, который «призывал решительно противодействовать «цепным псам теологии» (158,С.13) и «объединенными усилиями «раздавить гадину» (159, С. 47), подразумевая церковь; основателя и редактора «Энциклопедии» Дени Дидро, объявившего, что: «Человечество не освободится, пока последнего короля не удавят кишками последнего попа» (160), французского ученого материалиста Гольбаха и сформулированной им этической концепции гласившей, что: «люди стали добродетельными, но стали бы ими без бога» (161, С. 55), просветителя Руссо, который объявил: «Человек родился свободным, но сегодня он в цепях», (162) для его освобождения Руссо предложил взамен христианства ввести новую гражданскую религию. Критически оценивал значимость религии для области морали М. Монтень (1533-1592) он говорил, что религия «создана для искоренения пороков, а на деле она их покрывает, питает и возбуждает». (163, С. 134)

Хотя справедливости ради отметим, что сам термин «просветители» применительно к Вольтеру и другим деятелям «передовой» европейской культуры XVIII в. присвоен им был уже после их смерти.

Затем Дарвин, сам того не желая, предложил фактически альтернативу библейскому объяснению происхождения более высоких форм жизни и разума, объяснив, что человек - результат эволюции, а не Божественное творение, подтвердив и обосновав фактами законы естественного отбора в борьбе организмов за существование, так удивительно похожие на законы рыночного отбора успешных товаров и фирм. За ним Карл Маркс объявил религию «опиумом для народа», а немецкому философу Фридриху Ницше хватило дерзости довести логическую цепочку до финала, заявив: «Бог мертв... и мы его убили». (164) Если «Бог мертв», то на освободившиеся место можно установить любую человеческую страсть, основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд выбрал для этого половой инстинкт. В своей книге «Будущее одной иллюзии» он развивает свою идею о том, что религия является коллективным выражением невроза, фактически отождествляя религию с болезнью. Для ее лечения в 1909 году он отправляется вместе со своим учеником Карлом Юнгом для чтений своих лекций тогда еще в пуританскую Америку, в качестве эффективного лекарства он предлагает психоанализ, подплывая на пароходе к Нью-Йорку, Фрейд шутит: «Они и не подозревают, какую чуму мы им привезли!». (165, С. 277)

Так, что к середине прошлого века для многих интеллектуалов Европы становится очевидным, что народ, однажды лишившись веры в Творца, лишается и смысла своего существования. Известный геополитик Джеймс Вернем выразил это состояние всеобщего морального упадка, следующим образом: «Не знаю, в чем причина столь стремительного упадка Запада, который проявляется прежде всего в утрате западными лидерами уверенности в собственных силах и веры в уникальность их цивилизации, а также в ослаблении воли Запада к жизни. Мне представляется, что эта причина (или причины) так или иначе связана с упадком религиозности и с переизбытком материальной роскоши, равно как и с общей усталостью, неминуемо настигающей всякую систему». (166)

Томас С. Элиот, 1939 г со свойственной великому поэту лаконичностью подвел под этим черту: «Люди без веры в конце концов обнаружат, что им не для чего жить». (167)

Так, еще в начале XVIII века Адам Смит опасался, что развитие рынка может свести на нет интеллектуальное развитие общества и способность людей к состраданию. «Таковы недостатки духа коммерции. Умы людей ссужаются и становятся более неспособными к возвышенным мыслям. Образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет». (168)

Спустя столетия эти опасения стали угрожающей реальностью, Аллан Блум в своей работе под названием «Помрачение американского сознания», анализируя современную американскую систему образования, заключает, что американские выпускники школ - самые необразованные в мире: у них едва ли не самые низкие в мире оценки на экзаменах потому, что их родители считают современные школьные занятия пустой тратой времени и денег.

Патрик Дж. Бьюкенен в своем исследовании «Смерть Запада» пишет: «Падение нравов, столь характерное для нынешней Америки, в Европе заметно еще более отчетливо. Государства, выставлявшие в двадцатом столетии миллионные армии, сегодня с трудом набирают войска для охраны собственных границ. …Конечная цель этих изменений - уничтожить патриотизм, искоренить любовь к стране, деморализовать народ…». (169)

Последствия духовного кризиса западной цивилизации особенно отчетливо прослеживаются на тех катастрофических изменениях, которые коснулись основ традиционной семьи.

Во всех промышленно развитых странах отмечается рост числа разводов. Уже к 60-70 годам XX века распадался каждый третий брак, в крупных городах каждый второй, в мелких городах и на селе каждый третий и, что особенно тревожно с каждым поколением ускоряется процесс распада семьи.

Разрушаются самые прочные браки, взамен возникают многочисленные кратковременные связи. Увеличивается разрыв между поколениями и дети уже не знают жизненных обстоятельств своих родителей, а значит, не воспринимают их опыт и не следуют их ценностям. Разные поколения уже практически ничего не связывает, последующие поколения отказываются дублировать опыт предшествующих поколений, оправдывая свой выбор тем, что, если к поступкам взрослых внимательно присмотреться - это, к сожалению не всегда те примеры, на которых следует учиться. Более того, времена так стремительно меняются и то, что еще вчера было лишь отдельным негативным эпизодом в чей - то судьбе, сегодня это уже реальный жизненный принцип и модель поведения целого поколения.

Современные развитые индустриальные общества функционирует на основе механизма разделения социальных ролей по признакам пола. Выяснилось, что проблемы традиционной семьи укоренены в самом индустриальном способе производства. Семейные противоречия и конфликты связаны, прежде всего, с социальным неравенством, профессией, рынком труда, политикой. Противоречие между рынком труда и семьей оставалось скрытым до тех пор, пока брак для женщин был равнозначен ответственности за семью, отказу от профессии от социальной мобильности. Сегодня молодые люди ставят под сомнения традиционные образцы брака и семьи и в большинстве своем стремятся к жизни, свободной от прочных уз. На первом месте стоит осуществление мечты о профессии, которое занимает куда более высокое место, чем замужество и материнство.

В своем безудержном стремлении к максимальному высвобождению из традиционных жизненных взаимосвязей процесс индивидуализации привел человека к прямо противоположному результату к еще более сильной и явной зависимости от обстоятельств и условий, которые полностью ему неподвластны. Данный процесс неизбежно унифицирует и стандартизирует формы существования человека, делая его игрушкой моды, обстоятельств, конъюнктур и рынков. Одновременно идет упразднение семейной морали, судеб полов, сакральности брака и родительства.

По мере развития буржуазного рыночного общества возрастает и индивидуализация, где главными фигурами развитого капитализма выступают - одинокий мужчина или женщина.

«Если до конца додумать рыночную модель современности, то в основе ее предполагается бессемейное и безбрачное общество. Чтобы обеспечить свое экономическое существование, каждый должен быть самостоятелен и свободен для требований рынка. Рыночный субъект, в конечном счете - одинокий индивид, не « отягощенный» партнерством, браком или семьей. Соответственно, развитое рыночное общество - еще и общество бездетное». (170, С. 175)

Индивидуализация привела к освобождению от исторически заданных социальных форм и связей, утрате традиционной веры и принятых норм. Дошло до того, что современный человек, сформированный глобальной мировой экономикой, стал идентифицировать себя, прежде всего, по профессиональному признаку и на вопрос: «Кто вы?» в ответ называет не религиозную принадлежность, не национальность, не хобби и даже не пол, а профессию (я учитель, я врач, я юрист, я строитель и т.д. или, что еще хуже возникают их гибридные формы, к примеру, женщина-социолог) причем воспринимается это как нечто совершенно естественное, как будто ставя знак равенства между человеком и его профессией. Получается, что зная профессию мы одновременно все узнаем и о человеке? Это подтверждает лишь одно - мир стал принципиально другим. В отсутствие устойчивых базовых идентичностей и единых, одобренных обществом социальных норм стремительно распространяется поверхностное и банальное разнообразие стилей жизни и форм любви. Выработанные столетиями усилиями не одного поколения общественные устои и мораль исчезают прямо на глазах. Западный человек, отказавшись сначала от веры в Творца, впоследствии отказался и от «угрызений совести». Вчерашние табу сегодня стали дозволенными и во многом регулируются государством алкоголь, наркотики, игорные заведения, проституция. В большинстве европейских стран существует закон, дающий право, зарегистрированным однополым парам быть юридически приравненными по всем аспектам семейного права к обычным гетеросексуальным бракам.

А недавно парламент Нидерландов большинством голосов узаконил первую в мире партию педофилов, (данная информация была озвучена на одном из центральных российских каналах). Вероятно последним шагом в сторону окончательной морально - нравственной деградации западного общества будет ситуация, описанная в известном романе Габриэля Гарсиа Маркеса.

«…Ведь ради чего воюем мы против попов? Чтобы каждый мог жениться хоть на собственной матери». (171)

Распространение пороков, так или иначе, отражается на воспроизводстве населения и грозит Европе физическим исчезновением. В своем научном исследовании под названием «Подъем и падение Запада» директор центра международных исследований Уткин А.Н., анализируя глобальные проблемы демографии, приходит к неутешительному выводу.

После XIV века в результате войн и эпидемии чумы Западная Европа потеряла более трети своего населения. До 1900 года население стабильно держалось 180 млн. человек. Потом произошел сильный прирост населения. К середине 20 века население Запада достигло своего пика 750 млн. человек. И теперь стремительно падает вниз. Между 2000 и 2050 г население мира увеличится минимум на 3 млрд. человек. Причем население Азии, Африки и Латинской Америки увеличится на 50 процентов, а население Европы уменьшится как минимум на 100 млн. человек. Незападный мир превосходит западный по численности в пять раз, и будет превосходить к 2050 году в десять раз.

Для воспроизводства существующего уровня населения требуется уровень рождаемости 2.1 ребенка, на современном Западе этот уровень составляет 1.4 ребенка. Нынешнее население ЕС составляет 450 млн. человек из них уже сегодня - 20 млн. мусульман. Только во Франции 10 процентов населения мусульмане, 1.7 процентов в Италии.

«Увы, оптимизму на Западе в этом отношении нет места, хотя бы потому, что фактическое сокращение и практическое исчезновение Запада произойдет не когда-то. Оно активно происходит сегодня». (172, С. 392)

Исторический опыт, накопленный человечеством, подтверждает, что моральные цели, обусловленные, прежде всего, мировыми религиями были необходимым элементом всех видов духовной деятельности. Современные социально-экономические концепции обходятся лишь абстрактными формулировками моральных принципов, а этого уже недостаточно. Ведь ценность морали именно в том, что она реализуется в повседневной практике. Известный российский ученый, философ Зиновьев А.А., долгие годы проживший на Западе, отмечает, что: «Положение религии в обществе характеризуется не только и не, сколько тем, какое число людей считает себя верующими, совершает религиозные обряды и платит церковные налоги, сколько тем, какую роль религия и церковь играют в общественной жизни и как религиозные верования сказываются на поведении людей. С этой точки зрения роль религии и церкви в странах Запада ничтожна мала, в сравнении с буржуазными воззрениями, а поведение людей в еще меньшей мере определяется принципами веры». (173, С. 323-324)

Но сегодня уже ни у кого нет сомнения, что современная глобальная экономика вследствие финансовых решений приводит к социально-экономической нестабильности, к массовой безработице увеличивая число человеческих трагедий, как некогда ввергая в пучину социальных бедствий целые общества и государства. Глобализм несовместим с патриотизмом, так и транснациональная корпорация несовместима с традицией. С ее адаптивностью и аморальностью эта корпорация обрела универсальный характер, пуская «корни» - она способна действовать в любой системе. С эффективностью, как основным принципом, с биржевыми курсами и капиталовложениями как основами ее существования она уничтожает рынки национальных государств и готова пожертвовать всем во имя получения прибыли.

Подтверждением этим выводам служит случившийся последний мировой финансовый кризис. Экономические кризисы периодически повторяются, с явно просчитанной цикличностью, вовлекая в долговое рабство большую часть населения земного шара, многократно увеличивая число участников социальной драмы. Социально-финансовый репертуар подобных кризисов имеет простой сценарий.

Разрыв между реальным и фиктивным капиталом, замедляя производственные инвестиции, заставляет правительства увеличивать займы для покрытия текущих государственных расходов. Займы берутся у крупных финансовых институтов, которые, получив долги, направляют деньги на спекулятивные цели, вынуждая государство повышать ставки по займам.

Экономический кризис - это насильственное согласование производства и потребления, реальных и фиктивных финансовых потоков. Либерализация национальных финансовых рынков в мировой экономике и концентрация капиталов в руках крупных финансовых магнатов позволяет им легко обрушить любой национальный денежный рынок, исходя из долгосрочных целей своей выгоды. Уйти от принудительной динамики насилия экономики мирового рынка, вообщем от проблем легитимации неравенства до экологического истощения в глобальном контексте, поможет нам триумф космополитической власти при его установлении стираются границы восприятия социального неравенства, отгораживающие чужие страдания от национального поля зрения и поля деятельности. (174) Ульрих Бек является автором идеи всемирного космополитизма, он последовательно отказывает в объективной реальности закрытым национально-государственным институциям, по его мнению, они стали ирреальными, так как нет больше границ, компетентности и обособленного опытного пространства, т. е. всего того, на чем зиждился национально-государственный мир. Взамен предлагает идеологию и этику всеобщего космополитизма, на этот раз истинного, т.е. с признанием инаковости иного. Космополитическая идентичность не предает (как, прибегая к обману, утверждают адепты национального взгляда); напротив, она способствует обретению национальной и локальной идентичности. (175) В наш прагматичный век, век жесткой реальности, звучит весьма романтично, а значит предельно утопично.

И пока космополитические перспективы еще не овладели, при всей их очевидности, элитами как транснациональных, так и национальных институций, как впрочем, и широкими массами, ясно одно: возможность установления легитимности всепобеждающего космополитического режима откладывается на неопределенный срок.

Таким образом, глобализация мировой экономики продолжает лишать многие страны национальной экономической стратегии, разрушать их производство, загонять их правительства в долги, делая сознательно их жертвой обогащения либо промышленно развитые страны, либо узко ограниченное количество лиц.

Основной советник Клинтона, член правления компании «Братья Лазар», (которая однажды уже спасла от банкротства финансы города Нью-Йорка), Феликс Рохатин так охарактеризовал очередной экономический кризис 80-гг: «Только, что завершились десятилетия величайшей с 20-х гг. спекуляции и финансовой безответственности. Разброд финансов, легкость получения кредитов, отказ от регулирования вкупе с деградацией нашей системы ценностей создали религию денег и внешнего блеска. Начиная с Нью-Йорка и подчиняя постепенно всю страну и весь мир, наши так называемые маги финансисты превратили Америку с ее ценностями в гигантское казино…Они сотворили бедствие». (176, С. 258)

Упомянутые 20-е годы XX века фактически стали первой пробой практического применения новых сконструированных мировой закулисной финансовой элитой «контролируемых обрушений» мировой экономики, вот одно из признаний сделанных в это время конгрессменом Чарльзом Линдбергом, одним из участников и организаторов экономического кризиса 1920 года. Уже 1921 году констатировал, что с помощью акта федерального резерва возможно создавать кризисы на научной основе и нынешний кризис первый спланированный, просчитанный как математическое уравнение.

Именно в 20-е годы США активно проповедовали Евганелие бизнеса и, прежде всего, устами своего тридцатого президента Джона Калвина Кулиджа, который в 1925 году провозгласил: «Главное дело американского народа - бизнес». (177, С. 64) И хотя это время быстрого экономического роста и небывалого материального благополучия это и время крушения устойчивой традиционной системы ценностей, привитой религиозными верованиями, время, когда человек утрачивал свое чувство самоидентификации, а молодые американцы 20-х годов по выражению автора литературных портретов - Гертруды Стайн - несли на себе печать «потерянного поколения».

Либеральный капитализм создает символический (спекулятивный) продукт, который за 90-е, 2000-е годы оторвался от реального продукта на 12%. Роберт У. Макчесни во введении книги Н. Хомского «Прибыль на людях» приводит следующий пример: в электоральной политике США полтора процента богатейших американцев вносят 80% всех индивидуальных политических пожертвований, а корпорации тратят больше, чем рабочие, в отношении 10:1. При неолиберализме все это имеет смысл, так как в таком случае выборы отражают рыночные принципы, а пожертвования приравниваются к инвестициям. Подобного рода практика усугубляет оторванность электоральной политики от интересов большинства населения и обеспечивает сохранение неоспоримого правления корпораций. Это, безусловно, выгодно крупным корпорациям, чтобы влиять на средства массовой информации и контролировать политический процесс, и, соответственно, мотивировать апатичные массы в соответствии с собственными интересами. Неолиберальная модель финансового капитализма становится удобным инструментом для ее властных целей, а в качестве плацдарма глобализированной экономики выступает ее авангард - спекулятивный капитал. Сам Хомский определяет долю спекулятивного капитала в мировом финансовом секторе к концу XX века в размере 95% по сравнению с 10% в 70-е г. (178)

Объем долларовой массы в мире за последние десятилетия многократно вырос, превзойдя во много раз реальный объем товарной массы в мире. Федеральная Резервная система США (по сути, Центральный банк США) - это частная организация, принадлежащая 20-ти частным банкам США - это также главный станок для печатания мировых денег. Перепроизводство основной мировой валюты - доллара США дает фантастические возможности ее владельцам, ибо это лучший товар в мире. Бесконечное увеличение долларовой массы в мировой экономике позволяло фактически на виртуальные деньги скупать по всюду реальные активы, ликвидную собственность (заводы, фабрики, компании, золото). Часть денег тратилась на поддержание силы, мощи, авторитета и привлекательного образа США в мире, но растущие потребности и неограниченные объемы потребления товаров народом США уже просто не могли обеспечиваться экономикой. Выход был найден быстро, для этого значительные средства тратились на обеспечение «доступных» потребительских кредитов, в том числе и на жилье. Последний глобальный финансовый кризис, как известно, начался с ипотечного кредитования, а основой банковского кредитования является ссудный процент. Владельцы Федеральной Резервной системы прекрасно осознавали, что возвращать деньги потребителю в полном объеме не придется, т.к. наступит этап «контролируемого обрушения» и все изменится, в том числе рухнет и доллар. И это уже никого не удивляет, удивительно другое, что проделывают они это с нами с завидной регулярностью так давно, что об этом еще предупреждал III-й президент США Томас Джефферсон, он сравнивал институт банков с вооруженной армией, считая его даже более опасным. Поэтому если американский народ позволит частным банкам управлять выпуском валюты, банки и корпорации, которыми они заправляют, будут отнимать у людей всю их собственность до тех пор, пока их дети не проснутся бездомными на земле, когда-то завоеванной их предками. (179)

Всемирно известный драматург Бертольд Брехт в своей пьесе «Трехгрошовая опера» иронично замечает: «Что значит ограбление банка по сравнению с учреждением нового банка?» (180)

Капиталистическая система мирового хозяйства, ее банковская система и ее опора буржуазная идеология, если выделить их общие черты, то главным в основе принятия решений будет стремление к увеличению капитала, к получению сверхприбыли.

Капитализм - это изощренная система эксплуатации наемных работников, банковская система, основанная на ростовщичестве - это пожизненное долговое рабство, демократия - это ширма для привилегированного класса, чтобы замаскировать возникающее в обществе отчуждение, а буржуазная идеология - это завуалированная пропаганда, вырабатывающая соответствующие стереотипы политического поведения, безразличного, а значит лояльного ко всему происходящему вокруг.

«К сожалению, ни капитализм, ни демократия не являются объединяющими идеологиями….У них нет никакого «общего блага», общих целей, ради которых все коллективно трудятся…Никто не обязан беспокоиться о благополучии других…Если граждане хотят быть жадными и голосуют за свои узкокорыстные интересы в ущерб другим, это их право…Долга и обязанностей не существует. Существуют только рыночные сделки». (181, С. 190)

Ф. Джемисон показывает, что увеличение роста благосостояния и демократии в условиях капитализма меняет качество людей. Благодаря масс-культу и нарастанию потребительской психологии законы стоимости начинают доминировать в духовной сфере, в результате чего происходит капитализация внутреннего мира: ментальность оказывается пронизана отношениями купли-продажи. Благополучие позднего капитализма куплено ценой трансформации познавательной активности в игровое мышление, жаждущее тривиальных наслаждений. Отсюда, в частности, и произошло разочарование в целенаправленной эволюции цивилизации, идея прогресса потеряла смысл. Альтернативная, марксистская концепция прогресса, нивелировав все индивидуальное, жестко регламентировав жизнь, оказалась исчерпанной.

Утрата идеи прогресса ведет к отказу от телеологизации истории, к неясности перспектив развития человечества, к переоценке закономерности исторического развития. Если прежняя история была телеологичной, ее логикой в христианстве была борьба добра и зла, а концом - Страшный суд. Так, уже с эпохи Возрождения личность берет на себя божественные функции как идеал всесторонне развитого, творчески всемогущего человека, живущего всеми страстями. (182, С. 75)

Исторически в западной культуре, по мере того как священное приходит в упадок, возникает ситуация подрыва генерального смысла, а деформированный социальный порядок знаменует переход к маргинальным смыслам и значениям. Кризис логоцентризма, подрыв прежней естественно-научной картины мира и рациональных моделей поставили под сомнения традиционную шкалу ценностей, опирающейся на исходный, фундаментальный базовый принцип. Разрушение базисных, традиционных опор как то Бог, Логос, Мировая Душа, Сущность в купе с децентрацией субъекта предполагает перемещение интереса от понимания бытия как присутствия, смысла, данности, единства, полноты к идеи различия и множественности. Субъективность начинает отождествляться с телесностью, с ее желаниями, жестами, сумбурностью, расщепленностью непостоянством являясь существенным признаком постмодернистского мышления. Для традиционного общества важным условием для самосохранения является историческая память, задающая культурные и нравственные нормы, но на фоне развития просветительской утопии, ее последовательном противопоставлении индивидуального социальному оборачивается в ситуации постсовременности личностной неопределенностью, которая обусловлена уже не социальным или рациональным, а структурированностью самого бытия.

Рост городского населения, увеличение свободного времени, культурной политики, направленной на приобщение населения к искусству, и т.д. постепенно способствуют тому, что в мир художественной культуры оказываются втянутыми все слои общества. На первый план выступают отношения между творцом и потребителем, постепенно разрушая тесное единство нравственных и эстетических начал.