Глава 4. Реконструкция процесса становления и развития модели «человека экономического» в структуре права.

4.1. Историко-теоретические проблемы правой системы в эпоху Средневековья.

Идея обновления (модернизации) общества связанная с радикализацией просветительских идей в западноевропейской культуре как преодоление интеллектуальной зависимости от трансцендентных образцов через развернутую правовую критику, где Бог уже не на правах бесспорно верховной силы, не доступной зрительной перцепции и не доказуемый разумом, вмешивается в человеческую историю.

Секулярный мир «человека экономического» требовал правового обоснования происходящих изменений, где онтологический, аксиологический, гносеологический и сущностный аспект права, этапы его становления и развития есть генезис права как прогрессирующей эволюции содержания, объема, масштаба и меры свободы, равенства и справедливости. Исторически в силу своей специфики право выступает как эффективное средство управления обществом. Соответственно правовое регулирование нередко рассматривают в качестве установления правовых предписаний и их обеспечение государством. Существенное значение для правопонимания имеет фундаментальный вопрос, как отождествление или различение права и закона (позитивного права). Собственно этот момент различения или отождествления права и закона определило два противоположных правопонимания - юридическое (от ius - право) и легистское (от lex - закон). Так, понимать под правом исторически сложившуюся данность с присущими ей специфичными, отличительными сущностными свойствами и характеристиками, стремление теоретически обосновать объективную природу права, привело в последствии к разделению естественного и позитивного права в качестве необходимой мыслительной предпосылки и исходной познавательной схемы в сфере теоретического понимания и изучения права.

Естественное право утверждается в качестве исходно данного природой (Божественной, космической, физической, человеческой и т.д.) «источника права», которое, по такой логике, также и действует естественно. Отсюда конкурентность в притязаниях двух одновременно и параллельно действующих и противоборствующих между собой системах права - подлинного, истинного, естественного права и неподлинного, неистинного, официального (позитивного) права. Здесь не существует возможности рассматривать даже в общем виде все бесчисленные реформы системы права, равно как и реформы центральных правовых институтов, которые происходили под воздействием естественного и позитивного права.

Нас, прежде всего, интересуют этапы развития и становления права в историческом измерении, начиная с эпохи Средневековой христианской Европы, затем изменения, связанные с эпохой Возрождения, с эпохой Просвещения и вплоть до устоявшихся представлений в современном европейском правопонимании.

Бытие права в человеческом мире подразумевает и включает в себя правовую определенность и упорядоченность мира человеческого бытия. В качестве концепций стремящихся «правовым» способом упорядочить социальный мир человека выступают либертарный подход, который носит строго формальный (формально-правовой) характер, адекватный праву, как форме общественных отношений, в основе легистского подхода к праву лежит принцип признания в качестве права лишь того, что является приказанием, принудительно-обязательным установлением официальной власти и моральные (нравственные, религиозные и т.д.) учения о праве (юснатурализм), где право понимается как уже по своей природе нравственное (религиозное, моральное) явление и исходно наделяется соответствующей абсолютной ценностью.

Отождествление права и законодательства означает, что так называемое «право» не обладает никакими объективными свойствами или специфическими принципами, с помощью которых можно выявить правовой или антиправовой (правонарушающий, правоотрицающий) характер официально-властных актов, законодательства. Либертарно-юридическая концепция обосновывает понимание права как всеобщей формы и равной нормы (меры) свободы индивидов.

Исторически концепция, с уже устоявшимся, но весьма неоднозначным названием «естественное право», обретает со времен античного мира и до настоящего времени важное идейное наполнение. Под общим наименованием и единым термином «естественное право» подразумеваются различные (по своему содержанию, сущности, и понятию) варианты естественного права, различные смыслы, вкладываемые его прошлыми и современными сторонниками и противниками в это устоявшееся и широко используемое собирательное (техническое) понятие. Доктрина естественного права представляет собой одновременно теорию права и философско-антропологическую концепцию, которая объясняет и определяет место и роль человека в универсуме и в социуме, а затем уже из положений такой философии выводятся принципы и методы создания права.

Античная философия естественного права, частично разработанная в учениях об обществе в греческих полисах, и развитая в дальнейшем в эллинистической философии, получила свое продолжение в трудах Цицерона в Древнем Риме, которые сводились, в конечном счете, к вопросу о двух различных системах идей. С одной стороны, признавалась безусловность того, что универсум, общество и люди, есть наглядное выражение духовного представления о том, что они были созданы Божественным Провидением, управляются посредством установленного законом порядка, с другой стороны вытекало, что человек мог посредством разума придти к общеобязательному обоснованию и познанию норм права человеческого общежития, действенных для всех людей. Безусловным полагалось, что совместная жизнь людей, поскольку она регулировалась правопорядком, должна быть справедливой, чтобы соответствовать естественному порядку вещей. Таким образом, в философских терминах той эпохи выражались и оправдывались представления о справедливости, которые заключались в притязаниях человека на сверхсубъективную значимость общечеловеческих принципов равенства. Естественное право, jus natumle humanorum (естественное право людей), основанное на извечно установленном законом порядке и на требовании справедливости, являлось самостоятельным источником права наравне с jus positivum (позитивным правом), т. е. фактически действующим правом. Римский дух оказал наибольшее влияние на постготическую эпоху в Европе через римское право. Наряду с Реформацией и Ренессансом рецепция римского права была третьим большим культурным процессом, в котором заметен поворот в мироощущении Запада. (276, С. 54)

Христианское естественное право развило эти идеи дальше трансформировав античное учение о естественном праве в теолого-метафизическое учение о праве, наиболее полно отразившееся в представлениях Августина Блаженного. В схоластике того времени полагали, что имеются три источника права: jus positivum, jus naturale humanorum и jus divinum, представление о которых соответствовало различным направлениям античной мысли. Jus positivum было римским правом, jus naturale humanorum - эллинистической естественно-правовой идеей, a jus divinum vohintarium (право Божественной воли) - правом, полученным от Бога через откровение. Последний источник права стоял выше всех остальных, т.к. его непосредственно выводили из Божественного познания. От человека требовалось необходимое соответствие и подчинение непостижимой Божественной воле. Авторитетным представителем этого учения был Фома Аквинский.

Эпоха реформации меняет правопонимание с рецепций средневеково-схоластических построений естественного права на рационалистическое естественное, которое послужило сильнейшим источником вдохновения для развития европейского права.

Естественное рационалистическое право так же, как и средневековое христианское и естественное схоластическое право, основывалось на идеологическом наследии античности. В то же самое время в Средневековой Европе на протяжении столетий право развивалось в границах христианско-теологического варианта юридического правопонимания, и было гармонично сбалансировано с христианской моралью. Заметный вклад в разработку, в формирование и развитие юридико-догматического метода трактовки действующего законодательства (именно как источника позитивного права) внесла школа глоссаторов (или экзегетов), возникшее в XI веке с центром тогдашней юридической мысли в университете города Болоньи. Впоследствии этот метод был развит и в других университетах Европы (в Орлеане, Париже, Пизе, Падуе). Известными представителями школы глоссаторов были Рогериус, Альберикус, Ирнерий, Булгар, Пиллиус, Вакариус и др. Их юридическая деятельность в общетеоретическом плане вращалась вокруг положений римского права и идей римских юристов, нормы, принципы и положения которых по своему значению выходят за рамки той сферы, где они непосредственно играют роль действующего источника права, и начинают приобретать более общий и универсальный (рациональный) смысл. Отсюда и дальнейшее воззрение, что изменение отдельной правовой нормы происходит с позиции оценки разума и что если эта норма не отвечает духу истории (несправедливая), то при применении может быть отвергнута и заменена правилом (методом), диктуемым рациональной целе­сообразностью устроения жизни. Так, в действующем законодательстве правовой метод постепенно подменяет Божественные установления. Юриспруденция этого времени, по своему общему и основному направлению, является предшественницей естественноправовой школы позднейшей эпохи. Поворотом к идеям естественного права, которое выступает в качестве критерия для признания тех или иных норм позитивного права (норм законодательства и обычного права) знаменуется XIII-XV веком доминирующей позицией представителей школы постглоссаторов (Луллий, Балдус, Бартолус, Раванис). Юриспруденция в их трактовке снова пронизывается идеями и представлениями схоластической философии и теологии. Однако все более усиливается разрыв между неосхоластическими правовыми спекуляциями, в частности, труднодоступными с точки зрения современного мышления, и способностью естественного рационалистического права обосновать свое положение по отношению к общему правопониманию. Одним из значительно повлиявших на развитие науку о правоведении был средневековый философ Марсилий Падуанский (умер около 1342 г.). В одном из своих сочинений, в частности, в трактате «Defensor pacis» («Защитник мира») он резко выступил против идей, причем в любых их формах, согласно которым всеобъемлющая и объединяющая людей сила создаваемых ими законов исходит из одного высшего, вечного и божественного правового начала. «Марсилий резко возражал против этого утверждения, полагая, что все законы, для того, чтобы они могли стать реально действующими правовыми нормами, должны исходить не из божественного начала, а как раз наоборот, т.е. от народа, являющегося, по его мнению, коллективным творцом (universitas civium)». (277) Таким образом, Марсилий Падуанский рассматривал божественное естественное право не в качестве определяющей правовой порядок силы, а как всего лишь одно из философских учений. Его революционные для того времени взгляды, например, о лишении папства всей полноты власти, о выборности как главы церкви, так и главы государства, нашли свое полное и дальнейшее воплощение в учениях просветителей «Марсилий считался основателем развитого впоследствии английским философом-материалистом Джоном Локком и французским просветителем, правоведом и философом Шарлем Луи Монтескье учения о разделении властей…В научном мире Марсилия часто считают предшественником многих других весьма важных политических теорий. Так, например, принято считать, что именно он явился вдохновителем широко известного писателя и философа Жан Жака Руссо (1772-1778), создавшего философские сочинения в области государственного права, а косвенно и вдохновителем Французской революции». (278)

С начала XVI века в юриспруденции влияние школы постглоссаторов заметно ослабевает, уступая свое место гуманистической школе, для которых право - это, прежде всего, право позитивное, законодательство. Юристы XVI века (Донелл, Дуарен, Альциатус, Цазий, Будаус и др.) по преимуществу являются легистами, выступающими против феодальной раздробленности, за централизацию государственной власти с защитой абсолютной власти королей, и для этих политических целей ратуют за единство светского законодательства и кодификацию действующего позитивного права. П. Бурдье в своей книге «Дух государства: генезис и структура бюрократического поля» на примере анализа процесса концентрации юридического капитала как объективированной и кодифицированной формы символического капитала показывает своеобразие социально-правовой и политической жизни позднего средневековья, обусловленного противостоянием между двумя универсальными силами - церковной и королевской властями, результатом которого произошло окончательное поражение церкви.

Эрнст Канторович, выдающийся немецкий медиевист, в книге «Два тела короля. Очерк политической теологии Средневековья» фокусирует внимание на параллелизме сформулированной юристами концепции «двух тел» и постулатами канонического права, постулирующими, что церковь и община верующих в целом суть «мистическое тело» («corpus mysticum»), во главе которого находится Христос. Канторович полагает что, эти церковные регламентации были перенесены из теологической сферы и адаптированы в сфере общественного устройства, в частности, государства, главой которого был признан король. Правовой термин «два тела» буквально дублирует теологический термин «две природы» - это делает очевидным, что английские юристы XVI в. заимствовали свои представления из теологии.

Когда представление о короле-священнике начинает терять свою очевидность, формирующаяся политическая мысль для подтверждения сакральной природы королевской власти обращается уже к иной аргументации. В книге, ее четвертой главе («Королевская власть, основывающаяся на законе») историк прослеживает, как концепция королевской власти постепенно удаляется от теологической сферы и выкристаллизовывается новая политическая теория - не на основе представлений о короле как образе Христа, а на основе ученой юриспруденции. Но это не означает, что прежняя концепция была отброшена и бесследно исчезла; скорее существовавшая ранее система ценностей была приспособлена к новому образу мышления - светскому и преимущественно юридическому. Через светские символы теперь идентифицирует себя новая нация и рождающееся государство: административный аппарат и публичные институты стали приобретать тот характер, который ранее признавался за церковью.

В Средневековой Европе параллельно сосуществовали множество правовых систем: церковное каноническое право с христианскими судами и иерархическая светская юрисдикция: королевский суд, суды сеньоров, суды общин (городов), корпораций, торговые суды. Юрисдикция сеньора распространялась только на его вассалов и тех, кто проживал на его землях (вассалы дворянского происхождения, свободные люди неблагородного звания и крепостные судились по разным законам). Вначале в юрисдикции короля был только королевский домен, и рассматривались только процессы между его прямыми вассалами и жителями его собственных сеньорий, но королевский суд понемногу «монополизировал» все социально-правовое пространство. Юридическая власть, благодаря процедуре апелляции, по которой королю подчиняются все юрисдикции королевства, понемногу перетягивает на себя все большую часть уголовных процессов, которые прежде решались судами сеньоров или церкви, теперь они концентрируются в руках королевских судей, и юридический аппарат представляют созданные различные чиновничьи корпуса, состоящие исключительно из легистов - Государственный совет, Счетная палата, Судебная палата (собственно говоря, - Curia regis), которые приняли на себя название Парламент. Суверенность феодальных судов и автономность церковных судов стало возможным «обойти стороной», прибегая к процедуре называемой мольбой, со временем преобразованной в апелляцию. В случае, если одна из сторон не удовлетворена решением суда первой судебной инстанции (церковным судом), она имеет возможность его удовлетворить в высшей на то время инстанции - королевском суде.

«Судящие постепенно исчезают из феодальных судов, уступая место профессиональным юристам, судебным чиновникам… Именно таким образом королевская власть при опоре на специфические интересы юристов… ограничивает компетенцию феодальной юрисдикции (то же самое королевская власть делает и с церковной юрисдикцией, например, ограничивая право церкви предоставлять убежище)». (279)

Процесс концентрации юридического капитала сопровождается процессом дифференциации, который завершается становлением автономного юридического поля. Юридический корпус как чиновничье сословие организуется и иерархизируется и уже в XIV веке появляется государственное министерство, действующее от имени короля, укомплектованное штатными прокурорами, которые постепенно становятся государственными чиновниками. Начало секуляризации эпохи Просвещения завершает процесс концентрации, который поступательно лишал церковь и сеньоров их юрисдикции в пользу королевской юрисдикции.

Именно с формированием юридическо-административных структур усиливается верховенство королевских судей над сеньорами; дела переходят под королевскую юрисдикцию; лишаются привилегий церковники и общины, подтверждая, что в апелляционном суде всегда заседают королевские судьи.

Когда, в конце концов, божественное откровение перестали принимать во внимание в качестве источника права, то вернулись снова к делению на jus positivum и jus naturale humanorum, что преждевременно еще воспринимать как «секуляризацию». Гроций, Пуфендорф, Лейбниц и великие испанские юристы-рационалисты естественного права, как, например, Суарес и Виттория, исходили из христианского вероучения, верили в факт его Откровения. Для них не существовало вопроса об освобождении человеческого разума от божественной воли Создателя вне того, чтобы освобождение от христианской морали было бы обосновано стремлением создать имевшую самостоятельную ценность идею об обществе. Часто ссылаются на известные слова Гроция о том, что естественное право существует, даже если Бога нет. Гроций рассматривал само такое суждение в качестве «deduction in absurdum» (сведение к нелепости). Он вслед за Аристотелем разделяет естественное право и волеустановленное право. Естественное право у него отвечает объективной природе и сущности права, и именно поэтому система права выступает как научная основа системы законодательства. Волеустановленное право (человеческое либо Божественное) напротив, часто меняется во времени и различно в разных местах, а поэтому и лишено какой-либо научной системы.

Критерием доказательства бытия естественного права выступает наличие общих начал, присущих разумной природе человека, и наличие общего мнения (и однотипных, схожих суждений) по данному специфическому предмету, что свидетельствует о существовании общего смысла, присущего разумной природе человека и проявившегося в признании естественного права.

Согласно Горацию, естественное право в более широком смысле коренится в способности человека, оценивать с точки зрения разума свои взаимоотношения с другими, опираясь на естественноправовые принципы. Все же Гуго Гроций последовательно придерживался средневековой методологии, состоявшей в том, что божественное право (jus divinum) и естественное право (jus naturale) составляли нераздельное целое. В отличие от его современника немецкого философа права Христиана Томазия (1652-1728), ратующего за самое решительное отделение моральной теологии от естественного права и ставящего своей целью создание «секуляризированного» естественного права.

Далее английские просветители Ф. Бэкон и Т. Гоббс еще более усиливают позиции разума с той лишь разницей во взглядах, что Ф. Бэкон делает свой выбор в пользу позитивного права, а Т. Гоббс стремится отождествить право и закон (государство), выводя из этого союза все последующие нормы права. Подобная концепция правопонимания (сделала возможным) в будущем возникновение буржуазного юридического позитивизма, проще говоря, легизма. Как таковая она уже существенно отличается как от сверхсубъективных, так и сверхобъективных закономерностей, управляемых высшей инстанцией, представляя собой залог богоподобия человека, наделяя его способностью создавать новый умопостигаемый социально-правовой мир. С тех пор и по сегодняшний день самовластный человеческий ум, достигший осознания своей спонтанности, надеется удержать эту спонтанность в противовес признания надежной опоры в виде очевидности, конечности разумности бытия. Немецкий историк Вальтер Шубарт приводит высказывание Франца фон Баадера в его «Философии эроса», где говорится: «Поскольку в любом социуме правитель может объединить своих подчиненных в органично свободный союз только при посредстве чего-то, то таким посредником может быть лишь более высокая, стоящая над обеими сторонами, а значит духовная или моральная сила, каковой собственно и является религия. Поэтому пустыми и никчемными надо объявить те общественно-политические теории, которые пытаются объяснить первоначальное и современное состояние государства, как и его восстановление - натуралистически, без религии». (280, С.180)

Право находилось в постепенном соотношении полномочий общества, природы (Разума), а также законов Бога. В будущем это привело к фактической замене законов Бога, либо установлениями природы - общества, либо законами природы - (Разума) при этом Разум все более соотносили с чисто человеческими пропорциями интеллекта. Это закрепилось в философско-правовых исследованиях Д. Локка, Ш. Монтескье, Ж. Ж. Руссо и др. Они полагали, что каждый человек рождается с некоторым набором естественных и неотчуждаемых прав (все равны), затем в результате каких-то конфликтов возникла необходимость в механизме реализации этих прав (так как не все согласны, что «мои права кончаются там, где начинается свобода другого»). «Джон Локк отвергает теорию врожденных идей, в частности факты истории и географии, учение врожденности фундаментальных принципов морали и религии (включая идею Бога)». (281)

Освобождение от христианской моральной теологии задало рамки теоретического научно-правового анализа, и означало, что поле исследований было открыто для совершенно новых направлений развития мысли. С секуляризацией определенно исчезло значение как теологии христианской морали при формировании права, так и окрашенных в цвета христианства воззрений. (282)

Рационалистическое естественно-правовое мышление противопоставляло jus naturale humanorum фактически действующему праву и могло, таким образом, теоретически способствовать новаторству реформаторов. Рационалистическое естественное право выдвинуло не только теоретические исходные принципы, но и конкретные предложения по реформированию в разных областях - от международного и государственного права до уголовного и уголовно-процессуального. Аксиома, заключавшаяся в том, что человек по своей природе есть свободное создание, предназначенное для социального общежития, составляет важнейшую идею естественного права и идеологии Просвещения. Она расширяет аксиому Аристотеля о том, что человек представляет собой общественную сущность (zoon politikon). Тем самым было установлено, что человек должен жить в обществе, так как по природе своей он является существом, созданным обществом.

Правовые основания антропологии Просвещения, таким образом, подготавливали путь для революционного пересмотра институтов общества. Все вышесказанное содержало в себе колоссальный политический заряд, проложивший дорогу американской и французской революциям, опиравшимся на la volonte generate, которая по своей сути в силу общего разума, опосредующего ее, заключала в себе понятие личности и меньшинства. Развитая в метафизической абстракции Руссо, эта философия превратилась в философское обоснование диктатуры Робеспьера, политика которого опиралась как на выражение общей воли, так и на оправдание якобинского террора, направленного против тех, кто стоял на пути осуществления la volonte generate. Эти революционные изменения дали толчок тенденциям к далеко идущему преобразованию важнейших сторон структуры общественного строя. Прежде всего, они привели к крушению предпосылок традиционности, к подрыву традиционной легитимности центров общества, к ослаблению традиционных нормативных ограничений в характере символов социального и культурного порядков и к растущим требованиям широких групп об участии в разработке центральных символов и институтов общества. (283, С.29)

Среди всех социальных норм религиозные (моральные, нравственные) и правовые нормы являются главными внутрисоциальными регуляторами, обладающие наибольшим значением и социальным эффектом.

Утверждение и распространение принципа господства права на области духовной жизни преследовало целью избавления от очевидных недостатков разного рода теологических, моральных, нравственных и т.д. трактовок права. Максимально очистить от излишней теологизации и этизации учение о праве с его искусственной поддержкой и активизацией в качестве доминирующего внутри социального регулятора. Секуляризм Просвещения способствовал обеспечению таких социорегулятивных потребностей, приводящих к определенной системной взаимосогласованности и единству различных социальных регуляторов (религии, морали, нравственности и др.) по правовому критерию с притязанием на произвольное подавление или вытеснение других общественных регуляторов. В дальнейшем, игнорируя их объективные границы или подменяя и перекладывая регулятивные функции одних норм на другие, приводило к казуистике и атрофии большинство регулятивных возможностей религии, к девальвации выражаемых ими ценностей, к угасанию различных видов религиозных норм, к нарушению и бездействию социальной системности единого религиозного механизма. Эта историческая смена ведущей роли разных форм общественного сознания подается как нормальный процесс развития и усвоения идей и смыслов в новых культурно-исторических контекстах. В этой связи показательно, как прочно вошла в общественное сознание идея прогресса, где в качестве основного фундамента более совершенной организации общества и его функционального единства выступает право, которое очерчивает границы социального и в условиях развитости, самостоятельности и отдифференцированности друг от друга различных видов социальных норм именно правовой принцип способен гарантировать социальное примирение (согласие). Однако в такой интеллектуальной среде представление о религиозных аспектах человеческого бытия было сознательно деформировано, тенденциозно идеализировано, тесно привязано к отрицательной реакции на религию в целом и подчинено коньюктурным политическим целям.

И в историческом плане такое определяющее значение права и всей соционормативной системе соответствует такой эпохе (а именно - буржуазной) социального и духовного развития, когда правовое сознание (юридическое мировоззрение) начинает играть ведущую роль в системе форм общественного сознания, как ранее такую роль играли мифология (в эпоху становления соционормативной регуляции), потом религия (в древности и средние века), а затем в Новое время - моральные (нравственные) воззрения. (284, С. 83)

Теряя правонесущие опоры сначала в трансцендентальной, абсолютной, неизменной Высшей Инстанции, затем в ограниченном, относительном и изменчивом человеческом разуме так называемое «современное естественное право» нашло себе последнее убежище, казалось бы, в постоянной (неизменной, константной) природной данности каждому человеку его (своего) тела, но, тем не менее, с позиции конечного к бесконечному все же, тленному и бренному.

4.2. Последствия идеологического влияния «человека экономического» на развитие права в эпоху Возрождения и Просвещения.

В концепциях просветителей центрируется личное начало, которое привело к упрочению индивидуалистического мировоззрения, перерастанию этого течения Просвещения в либерализм.

Экономическая экспансия в рассматриваемый период привела к усложнению общественной жизни, что вызвало необходимость детального юридического урегулирования этого иерархического порядка. Процесс взаимосвязи и взаимообусловленности государства, права и экономики нельзя представлять упрощенно, как некий прямолинейный односторонний процесс. Это весьма сложное, многостороннее явление, на которое оказывают влияние не только экономические, но и политические, духовные, идеологические, национальные, этнические и многие другие соционормативные регуляторы, выходящие за рамки прямых взаимодействий государства, права и экономики.

Исторически право выражало и закрепляло волю и интересы господствующих классов, стоящих у власти социальных слоёв, групп, прослоек. В первую очередь это проявляется в том, что право на всех стадиях его развития закрепляет имущественное, социальное и иное неравенство людей: неравенство рабовладельца и раба, помещика и крепостного, работодателя и работополучателя. Право и экономика не просто соотносятся, а взаимодействуют, взаимовлияют друг на друга, но до известной степени право представляет собой продолжение экономики. В свою очередь, и экономика может существовать и развиваться в той или иной степени как регулируемая и направляемая с помощью государственно-правовых установлений. Динамичное же развитие экономических отношений влияет на изменения правовой базы, одновременно корректируя и изменяя ее. Ретроспективно эти отношения строились следующим образом, когда угроза арабского завоевания, нависшая над Западным Римом в VIII в., явно миновала, римская церковь в союзе с государственной властью самостоятельных государств, образовавшихся после раздела Каролингской империи, в первую очередь, с немецким королевством, получила возможность создания мало-мальски надежного социального порядка, который знаменовал собой начало подъема экономического, а с ним и социально-культурного уровня, быстро достигшего своего возрождения и былого процветания с соответствующим возвращением к денежному обращению, во вторую, интенсивно развивавшаяся торговля с тем же Ближним Востоком вызвала бурный рост экономики на Пиренейском полуострове в Северной Италии. Главными торговыми городами в Италии становится Генуя и Венеция, а в Испании (Каталония) Барселона. Постепенно торговля стала распространяться дальше частично через Альпы и вдоль Рейна во Фландрию, а частично вдоль бассейна рек Роны и Сены в Северную Францию. Осваивая эти торговые пути, римляне постепенно достигли Лондона, который к этому времени уже располагал широко развитыми торговыми связями с французским портом Бордо. В это время быстро развиваются и осваиваются торговые связи со многими городами. В Балтии шла торговля товарами, поступавшими из внутренних губерний России. Поступали товары из Швеции, а через Любек-Гамбург товары направлялись во Фландрию и Англию. С появлением новых типов судов и оснащением их новыми видами навигационных средств судоходство получило новый импульс для дальнейшего развития и совершенствования, в результате чего оно всего лишь за какую-то пару столетий настолько далеко ушло вперед, что намного превзошло уровень транспортных средств античной эпохи в смысле их эффективности. Весь этот экономически возросший потенциал, в свою очередь, обеспечил стимул для дальнейшего развития городского права. Потребности в совершенствовании финансово-кредитной деятельности, а также торговли и мореплавания, в свою очередь, требовавшие совершенствования юридической техники, по-прежнему удовлетворялись в основном практикой судов и законодательством, которые были разработаны еще в эпоху, когда действовали сначала городские суды всевластных феодалов, а позже городские советы под властью все тех же феодалов, и которые продолжали служить в качестве отправной точки. Одновременно успехи в юридической области благоприятно сказывались и на экономической жизни общества.

Усовершенствование в области экономической техники, например, изобретение двойного учета (двойной бухгалтерии), улучшение агро- и инженерной техники, а также усовершенствование юридической техники, все это вместе взятое привело к быстрому, хотя и неравномерному ускорению всех общественных процессов и к общему повышению интенсивности товарообмена.

Взаимодействие всех вышеперечисленных процессов подробно отражено в городских правовых источниках, в которых зафиксировано поразительное сходство между отправным или исходным материалом экономического источника на данном историческом отрезке времени и отражением его в правовых документах этого же периода. Подобное сходство дает одну и ту же общую картину, судя по которой можно сделать однозначный вывод: чем выше был достигнутый городом уровень экономической жизни, тем выше с точки зрения юридической техники оказывался уровень городского права.

Наряду с городами постепенно начали (точно так же, как это наблюдалось и в античную эпоху) возникать «мультинациональные» (многонациональные) предприятия, бразды правления которыми находились в руках купеческих династий, таких, например, как Фугер в Германии и Медичи в Италии. По меркам того времени они создали несметные богатства, большей частью на доходы, полученные ими от торговли, мореплавания и от горнорудных разработок.

Сильнейший толчок к развитию буржуазной природы, прежде всего, дала Флоренция: здесь уже в XVI сто­летии, господствовало лихорадочное (являет­ся искушение сказать: американское) стремление к наживе; здесь все круги общества одушевляла доведенная до любви привязанность к делу. (285) Принципиально иным в данном социально-историческом контексте было положение буржуазии, принцип равенства представителей этого класса перед законом не существовал и не имел к ним никакого отношения, так как, по их убеждению, занимаемое ими социальное положение в обществе и определяло их правовое положение - хозяев в иерархической социальной структуре. Это привилегированное положение сохранялось за ними до эпохи Средневековья, когда правовая система церкви проникла и укрепилась в некоторых областях (прежде всего в семейном и уголовном праве) правовых отношений. Это стремление буржуазии к принципу «каждый может быть судим только им подобным» со временем вновь реализовалось в эпоху Просвещения.

В Северной Европе такую же роль играли наиболее богатые купеческие династии, входившие в могущественный в то время Союз Ганзейских городов. Такая концентрация капитала в руках владельцев компаний имела большое политическое значение, а с экономической точки зрения она была движущей силой дальнейшей экспансии, поскольку компании могли вкладывать крупные инвестиции в нуждавшиеся в наличном капитале экономические структуры, например, в горнодобывающие и судовладельческие предприятия. Это, в свою очередь, привело к необходимости обновления правовых структур, как в области права, так и относительно канонического права. Дело дошло до развития двойного права (каноническое право, государственное право), двойной культуры (духовной и светской) и даже двойной политики (церковная политика, государственная политика). В этих удвоениях заключается часть тайны возникновения того западноевропейского ритма истории, который создал наиболее кровавую, наиболее раздиравшуюся противоречиями, наиболее богатую конфликтами и борьбой, но одновременно и наиболее творческую и «наиболее быструю» историю из всех, которые когда-либо протекали за такое относительно короткое время на столь небольшом континенте. (286) Стоит напомнить, что в то время возможность вести крупную торговлю еще и означала снаряжать и воору­жать корабли, вербовать по всему свету корсаров, чтобы захватывать столько иноземных судов, сколько позволял случай; под миссионерскими флагами завоевывать страны, усмирять коренное население с помощью насилия, отнимать у них добро, нагружать его на корабли и на родине путем публичных аукционов продавать его тому, кто больше за него даст. Поэтому еще многие столетия спустя дух, двигавший торговлю, будет устойчиво ассоциироваться с колони­альными предприятиями.

Проблему субординации между экономикой и правом излагает в своей книге «Непреднамеренные последствия», упоминаемый нами ранее калифорнийский ученый Дапак Лал, где на его взгляд, данные процессы были связаны с итогами двух папских правовых революций. Одну, из которых осуществил в VI веке Григорий I, и коснулась она семейных ценностей, другую в XI веке папа Григорий VII: в 1075 году он провозгласил верховенство папства над королевской властью и с помощью возникшего в результате «церковного государства» создал правовую и административную инфраструктуру, необходимую для полномасштабного функционирования рыночной экономики. Многие институты, свойственные капитализму, как мы видели, возникли еще до революции Григория VII, они не были стабильными и зачастую действовали на основе взаимного доверия между членами «расширенных семей» купцов и предпринимателей, поэтому понять эти изменения можно только с учетом радикального изменения материальных, правовых и космологических ориентиров в Западной Европе, выделившего ее из числа других евразийских цивилизаций. Вывод, который делает Д. Лал - папская революция XI века создала церковное государство, сформировала правовую и административную системы (защита собственности и защита контрактов), охватившие, в отличие от политических государственных систем, весь западнохристианский мир.

В эти хронологические рамки вписывается и гипотеза Хикса, связывающего формирование рыночной экономики с городами-государствами средневековой Европы, где наглядно проявился переход от простой наживы к рыночным механизмам. Хотя купцы и рынки (лавочники и ярмарки) тысячелетиями существовали во всех евразийских аграрных цивилизациях, рыночная экономика могла возникнуть на основе государственных правовых механизмов, гарантирующих удовлетворение конкретных потребностей товарного хозяйства. О том, что эффективней всего эти потребности удовлетворялись в государствах, в которых политическая власть отождествлялась с экономической, подтверждается многочисленными историческими фактами, где правители средневековых городов сами были купцами или активно занимались торговлей. Д. Лал, указывая на причины того, что в средневековой Европе именно города-государства стали символами торговли и очагами развития рыночной экономики, ссылается на Гарольда Бермана и его фундаментальный труд «Право и революция», где тот показывает, что они сформировались в результате правовой революции, которую осуществил папа Григорий VII, объявивший в 1075 году: «Да будет царство земное слугою, или рабом царства небесного». (287, С. 24) Утвердив, тем самым, создание церковного государства, что и дает Берману повод утверждать, что каноническое и светское право, разработанное в XI-XIII веках под эгидой Римско-католической церкви, легло в основу всей западной юридической традиции. С точки зрения развития рыночной экономики особое значение имело формирование «закона купеческого» - lex mercatoria. «Церковное государство подало пример городам-государствам, а церковное право стало образцом для городского и коммерческого законодательства». (288, С. 25) На примере трех столетий Позднего Средневековья Берман показывает, как возникли многие явления, которые мы сегодня ассоциируем с современной институциональной инфраструктурой торговли и предпринимательства. Такие торговые операции, как залог движимого имущества, обращение векселей, разработка законодательство банкротстве, учитывавшего наличие сложной системы коммерческого кредита, изобретение накладных и других документов для сопровождения грузов, ссуды под залог судна и груза. Замена индивидуалистической греко-римской концепции делового партнерства (societas) более коллективистской концепцией, включавшей совместное владение, распоряжение собственностью всего партнерства в целом, а также права и обязанности лица, пережившего своего партнера; возникновение идеи совместного предприятия (commenda) в качестве своего рода акционерного общества, где финансовая ответственность каждого инвестора ограничивалась объемом вложенного капитала; изобретение торговых марок и патентов, размещение государственных займов, гарантируемых облигациями и иными ценными бумагами; появление депозитных банковских операций. (289, С. 25)

Впервые в истории человечества возникла основная правовая инфраструктура современной торгово-промышленной экономики, т.е. институты капитализма. Именно в это время римская церковь превратилась в правовое церковное государство, которое создавало государственные институты и бюрократический аппарат, необходимые для практического воплощения этой правовой системы: профессиональные судебные органы, казначейство, канцелярию. Это была первая современная система управления и права. В конечном итоге ее скопировали светские политические образования, сформировавшиеся позднее в Западной Европе. (290, С. 25) В данной интерпретации исторических событий, на наш взгляд, не учитывается важная особенность средневекового общества, в котором экономика не была еще самостоятельной подсистемой общества, а являлась функцией его социальной организации. Соответственно сознание и поведение людей в области экономики подчинялось или, по крайней мере, обязано было подчиняться моральным и в первую очередь религиозным нормам, существующим в обществе и подкрепленными властью, каноническим правом, авторитетом государства и церкви. Основной вопрос клерикалов и каноников римско-католической церкви как раз и состоял в том, что должно быть в экономической жизни в соответствии с буквой и духом Священного Писания.

Оказалось, что цели наиболее характерных для данного общества хозяйственных агентов не совпадают с христианскими представлениями. В ходе последующих событий станет ясно, что восприятие материальных ориентиров европейской культурой, способствующих возникновению капитализма станет целью самой культуры.

В Европе, в частности в Англии, в 60-х годах происходит промышленная революция с мгновенным распространением ее на северные районы Франции и Бельгии и дальше к Западной Германии. Естественное право и его идеологическая основа стали исходным пунктом в радикальном преобразовании западноевропейского общественного и правового порядка при помощи законодательства, как основного метода. В рамках Просвещения это приобрело форму идеологического движения. Его инициаторами были сторонники реформ среди дворян и политически активные круги буржуазии. (291, С. 216) С первой технологической волной происходит и модернизация правовых форм промышленного предпринимательства. Лавинообразно создаются акционерные и торговые компании и к ним приспосабливаются соответствующие формы права. Либерализм как политическая идеология опирается теперь на поддержку предпринимательской буржуазии; что касается земельной собственности, то естественное право и идеи Просвещения проложили дорогу либеральному пониманию права собственности, которое в XIX веке появилось почти во всей Европе, и характеризовалось невероятно жестким понятием права собственности, установившим рыночную экономику. (292, С. 232) Либеральные идеи находились в жесткой конкуренции с идеями социализма и консерватизма, типичным для этих идей было то, что каждая из них проецировалась на ту специфическую среду, в которой она возникла - социализм в рабочей среде, консерватизм в среде зажиточных крестьян и высокопоставленных служащих, включая клерикалов, либерализм в среде промышленников и торговцев. С переменным успехом в этой борьбе окончательную победу одержал в той или иной модификации либерализм. Либерализм, отмечал К. Манхейм, стремится выступать как некая «партия середины» и превозносит рациональную дискуссию, свободу обсуждения, не замечая того, что все это - не свободное служение истине в социальных науках, но классовая позиция определенных групп буржуазии.

Его истоки уходят к движению Просвещения, которое и выстроило правовые отношения в сфере земельного права с отменой феодализма и отменой права выкупа, земля становится товаром, происходит дробление земли и освободившиеся земельные наделы попадают в руки наиболее обеспеченных, растет долговое бремя из-за использования недвижимого имущества в качестве обеспечения кредита, все это в целом способствует торгово-денежным спекуляциям. В сфере государственного законодательства и администрирования принцип равенства перед законом не действует в системе, которая дает индивиду по существу неограниченное поле деятельности в свободной рыночной экономике со свободным правом заключения договоров. Она обслуживает и благоприятствует, прежде всего, привилегированным слоям общества, к примеру, уже обогатившимся или определенным специалистам, выпускникам элитарных высших учебных заведений. Дифференциация фактических стартовых возможностей в жизни, свобода использования гражданского права и свобода занимать персональное положение в социуме со временем должны привести индивидов с худшими шансами в экономическую кабалу. В сфере семейного права движение Просвещения выдвинуло требования отказа от сакральности брака как таинства освещенного церковью, взамен предложив светское понимание брака не как религиозного института, а как гражданский контракт, который в любой момент может быть пересмотрен. «В начале взгляд на семью как правовой институт, победил в большинстве европейских стран, что первоначально отстаивалось движением Просвещения и естественным правом, а затем развивалось либерализмом». (293, С. 329) Однако, в обзорной работе такого характера, как эта, более и менее подробное рассмотрение всех правовых сфер просто не представляется возможным.

Либерально-капиталистическое общество открывает вторую историческую ступень зависимости индивидов в обществе, или вещную зависимость, образующую систему всеобщего обмена вещей, всеобщего овеществления отношений. На первый план теперь выдвигается экономическая власть и интерес. «Итак, перед нами, - указывает Маркс, - два вида власти: с одной стороны - власть собственности, т.е. собственников, с другой стороны - власть государственная». (294, С. 5)

Появление экономической власти как обособленной силы - факт исторический. Индивиды подчинены теперь производству не продуктов, а вещей, товаров и общественных связей. Экономическая власть оказывает существенное воздействие на политическую власть, государство и право. Последнее как таковое своим рождением обязано экономической власти.

В вещной фазе развития общества юридическое понимание собственности сводится к экономической власти, взятой как сущность. Иными словами, экономическая власть охватывает волевые отношения собственности и всевозможные формы их движения (власть арендатора, титульного владельца и т.п.). Собственность как экономическую власть на этом этапе ее развития можно представить через отношение определенного субъекта к вещным предпосылкам производства как к своим. В результате первоначального накопления капитала был осуществлен переход от частной собственности непосредственного производителя, по выражению Маркса «превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих» (295, С.771) к буржуазной частной собственности.

Средства производства и рабочая сила отдельного производителя являлись гарантом его мелкого докапиталистического производства, такой способ предполагает индивидуальное ведение хозяйства, что для капитала есть помеха к его концентрации и кооперации. Неизбежно форсируется процесс сведения мелких и раздробленных хозяйств к общественному производству для дальнейшего развития производительных сил. Итогом развития данного процесса приводит к превращению работников в пролетариев, а условия труда - в капитал. Путем централизации капитала устанавливается правовой контроль над ним, который и позволяет концентрировать его в руках немногих собственников. Правда формально в капиталистическом обществе каждый имеет право (т.е. обладает правоспособностью) быть собственником средств производства, но реально собственниками (т.е. обладателями уже реально приобретенного, субъективного права на определенные объекты собственности) являются только некоторые привилегированные члены общества, лишь те, кто в меньшей степени оказался в стихии обстоятельств и жизненных отношений, но в большей степени сознательно сумел воспользоваться этой всеобщей и равной для всех абстрактно-правовой возможностью превратить действительность, в наличную собственность.

Таким образом, правовые отношения возникают из экономических отношений частной собственности, обслуживают эти отношения, являются необходимой формой их выражения и существования. (296, С. 111) На двух противоположных социальных полюсах размещаются, с одной стороны - капиталистический способ производства с вещественными условиями производства в форме собственности на капитал и собственности на землю, которые находятся в руках нерабочих, в то время как масса обладает только личным условием производства - рабочей силой. Раз элементы производства распределены таким образом, то отсюда само вытекает и современное распределение предметов потребления. И с другой - свойственная человеческой природе societatis appetitus: когда люди стремятся в соответствии со своей природой к свободным отношениям с себе подобными. Люди являются не только эгоистичными созданиями, но и придерживаются той точки зрения, что общественная жизнь необходима всем. Поскольку они разумные создания, они предусматривают для себя такие нормы поведения, которые нужны, чтобы защитить свободное сообщество. Основной принцип права, таким образом, состоит в спокойном и свободном сожительстве людей между собой (custodia societatis), и люди посредством своего разума могут создать правопорядок из представлений об этом состоянии. Отсюда следует положение pacta sunt servanda (договоры должны соблюдаться), которое является основополагающим для общественной жизни. Фундаментальной догмой европейской политико-правовой культуры в разных ее интерпретациях явилась теория общественного договора, идейную основу которой составляет идеология гуманизма.

Поэтому уже в эпоху Возрождения возникает концепция сперва религиозного гуманизма, а впоследствии ближе к эпохе Просвещения она трансформируется в идеологию светского гуманизма, содержащею в себе всю программу современной цивилизации. Эпоха Возрождения в своем стремлении перенести идеалы Античного мира на собственную «почву», в итоге лишь поверхностно и упрощенно восприняла наследие античного человека с его космическим мышлением, что сузило духовную перспективу до реальных масштабов чисто человеческих пропорций так, что само право стало эквивалентным этим пропорциям.

Гуманизм представлял собой первую форму того, что впоследствии стало современным светским мировоззрением - секулярным обществом, в котором институты власти отделены от религии. Процесс отделения государства от церкви фактически снял с последней ответственность за принятие и реализацию политических, экономических и социально значимых решений. Но как еще отмечал русский религиозный философ Николай Бердяев - тогда для чего нужно государство, если оно не ведет в рай. Именно благодаря своему стремлению свести все к человеку как к самоцели, современная цивилизация вступила на путь постепенного упадка и деградации, гуманистически ориентированный человек конвертирует свои интересы на удовлетворение своих наиболее грубых, материальных запросов, что само по себе является достаточно иллюзорной целью, поскольку, цивилизация постоянно порождает значительно большее количество искусственных потребностей, чем она сама способна удовлетворить.

Идея общественного договора возвращала к естественному состоянию первых человеческих ассоциаций. Из этого состояния выводились идеи о неотъемлемой свободе и равенстве людей, эффективном средстве в идеологической борьбе против абсолютизма и привилегий. В результате этой борьбы исчезает органическое общество холистского типа. На смену его приходит форма общественной жизни, понятая как простая ассоциация на договорной основе. Значит, главенствует уже не общественный фактор, но индивиды, обладатели личных прав, связанные между собой контрактными обязательствами, исходя из личных интересов. Посредством этого создаются гарантии от злоупотребления властью и защищаются неотъемлемые права человека и гражданина. Идея о неотъемлемых правах человека и по сей день имеет решающее значение для характеристики политического и правового состояния свободного общества.

В конце XVIII в. это имело большое значение для определения права собственности. Все то, что принадлежало индивиду в его естественном досоциальном состоянии, принадлежало ему по нерушимому праву. Поэтому Локк объяснял в «Свободе и собственности», что право собственности индивида предполагает для него состояние свободы. В Декларации прав человека и гражданина Французской революции, провозглашенной в августе 1789 г., утверждаются естественные права человека на частную собственность; право собственности рассматривается в качестве «священного и неприкосновенного». Примерно в это же время широкое хождение получает идея о том, что индивид является обладателем прав, «присущих его природе», которая не зависит от социальной или политической организации. Правительства должны гарантировать эти права, но не должны их вырабатывать.

Индивид сам по себе является источником своих личных прав, начиная с права действовать свободно, исходя из расчета и личного интереса. Он отныне находится попеременно в состоянии войны и мира с подобными себе индивидами, т. к. последние наделены теми же правами, таким образом, мир приводится в равновесие посредством превращения его в рынок, в поле для конкуренции. Индивиды могут объединяться, если только это выгодно обеим сторонам, но их ассоциации носят условный, преходящий и временный характер, т. к. постоянно движимы наилучшим удовлетворением своих интересов. Социальный субъект «социален» не потому, что такова его природа, а потому что в этом заключается его выгода. Если выгоды нет, то он может, по крайней мере теоретически разорвать общественный договор. В этом разрыве он лучше всего продемонстрирует свою свободу.

Свобода индивида в современном смысле этого термина совпадает в своих границах с объективной реальностью. Такой индивид, абстрагированный от всякого социального и культурного контекста, рассматривается через призму обезличиной «полноты бытия». Так для античного мира свобода существовала, прежде всего, в возможности участвовать в общественной жизни. В Средневековой христианской Европе свобода понималась как инструмент достижения вечной жизни. И только люди современности (les Modernes) в противоположность всему этому сделали из свободы потенциальную предпосылку для товарной сделки, что позволило продать «с молотка» все общественные цели, интересы и ценности. «Все унижение современного мира, все его обесценивание, - писал Пеги, - происходит из-за того, что современный мир признал возможным выставить на продажу те ценности, которые античный и христианский миры считали в принципе непродаваемыми». (297)

В современную эпоху принципы либеральной экономики постепенно переносятся на все социальные факты. Семья, объединенная единством мира детей и взрослых, уже воспринимается как модель малого коммерческого предприятия, где эти миры рассматриваются как объекты долгосрочного инвестирования капиталов, а их политические голоса избирателей мобилизуются на рынке для продажи наиболее успешным партиям. Все становится предметом производства и потребления, все регулируется спонтанным порядком спроса и предложения. Всякая вещь стоит столько, сколько стоит ее обменная ценность, измеренная в денежном эквиваленте. Соответственно все, что не может быть исчислено или измерено, игнорируется как мало интересное, а то и вовсе объявляется несуществующим. Социальные практики отныне «выравниваются» экономическим дискурсом, абсолютно чуждым ко всему, что не имеет рыночной ценности. Сводя все общественные факты к универсуму измеряемых вещей, он и людей превращает в вещи: вещи взаимозаменяемые и обмениваемые на деньги.

4.3. Социально-правовые и культурные последствия идеологической активности «человека экономического» для современной Европы.

Такое последовательное экономическое измерение общества также несет в себе значительные последствия. Завершая процесс секуляризации и «развоплощения» мира, характерных для модерна, он заканчивается «растворением» социального, например, исчезновением народов, потерей их специфических отличительных признаков. В социологическом плане утверждение экономического порядка приводит к социальной стратификации на производителей, собственников и отчужденные страты. В плане коллективных представлений такой процесс приводит к утверждению на самое почетное место рыночных ценностей, которые до того во все эпохи воспринимались как самые низкие. Это неслучайно, ведь они вызваны низкой жизненной необходимостью. В моральном плане он реабилитирует дух заинтересованного расчета и эгоистичного поведения, осуждавшийся во всех традиционных обществах. «В действительности рыночная логика распространяется по миру с конца Средневековья, с той поры как происходит слияние международной торговли и торговли внутренней в рамках национальных рынков, образующихся с появлением национальных государств. С этого времени национальные государства стремятся к монетизации в фискальных целях внутриобщинных обменов, не носивших до той поры рыночного характера. Вначале рынок еще не был всемирным фактом, но феноменом, четко локализованным в пространстве и во времени. Этот феномен никак не был спонтанным, но наоборот институализированным…Новая форма общества, появляющаяся в результате кризиса Средних веков, строится на базе индивида, исходя из его этических и политических норм и интересов, разрушая понемногу то совпадение социального, политического, юридического, экономического и даже лингвистического пространства, которое стремилось реализовать феодальное общество». (298)

Теперь смысл человеческого существования состоит в том, чтобы повышать экономический рост, умножать капитал - и не для целей собственного счастья, а ради самого капитала. При капитализме экономическая деятельность и материальная выгода стали самоцелью. В последние десятилетия буржуазное общество осознает в полной мере бесперспективность данного пути развития. Заключительным этапом происходящих процессов стала идея провозглашения самоутверждения индивида, его самореализации и самовыражения. Общим представлением считается, что каждый человек обязан совершить какое-то дело в этом мире, которое предназначено ему одному и никому другому. Работа, служба, зарабатывание денег, воспитание детей!? Все это могут сделать и без нашего участия. Тогда что то одно должен сделать в этой жизни каждый из нас?

Сознательное и свободное устремление человека к осуществлению своей цели, которая для него представляет определенную ценность. В капиталистическом обществе - это непосредственно связано с достижением успеха. «Человек же охотится за призраком, за иллюзорным счастьем по имени Успех, который каждый раз оставляет его разочарованным, едва ему покажется, что он достиг, наконец, чего хотел». (299, С. 218)

Жизненно-практические установки людей уже не базируются на какой-либо исходной духовной предпосылке, «большой идее», первичном символе и конечной сакральной ценности, которые придавали бы смысл и согласованность стремлениям и действиям людей. Упразднена религиозная традиция как система детерминации социальной жизнедеятельности индивидов, в которой отсутствует духовное производство, она заменена современным капиталистическим духом «человека экономического», тем духом, который побуждает его проявлять те стремления, развивать те способ­ности, следовать тем принципам, которые способствуют и санкционируют в нем развитие в основном деловых качеств, а сама «природа» предпринимательского духа обрекает его пребывать в состоянии постоянного желания перерасти свое общественное положение. «В стремлении к успеху заключен, следовательно, тот же момент бесконечности, что и в стремлении к наживе: оба дополняют друг друга..» (300)

К уже привычным для современного общества социальным конфликтам, обусловленным разными условиями существования, жизненными шансами и жестокой конкуренцией добавится еще один неразрешимый конфликт, возникший уже внутри самой личности - это неравенство в распределении способностей, дарований и талантов, человек, не находя ответа в безуспешных поисках виноватого, в итоге восстанет против самой человеческой природы.

Заброшенный и одинокий, потерявший надежду на обретение смысла жизни «человек экономический» рискует остаться в виртуальном, вымышленном, безжизненном мире, в искусственном мире пустых слов и ложных понятий; лишенный привычного культурного ландшафта, обдуваемый леденящим ветром индивидуализма в болезненном желании выйти из первоначальной социальной и территориальной среды и самостоятельно определять свой жизненный путь и собственный стиль жизни. Эти изменения приводят к исчезновению приверженности традиционному образу жизни, в том числе и к изменениям в представлениях о роли мужчины и женщины и их занятиях. Появляется разнообразие жизненных стилей и эстетических вкусов. Возрастающая социальная и пространственная мобильность людей и сознание того, что они сами являются «архитекторами» своей жизни, исключает выполнение многих социальных обязательств. Как следствие, уменьшается склонность выполнять обязательства не только по отношению к себе и местным обществам, но и к системе государственного социального обеспечения.

Индивидуализацию специалисты склонны рассматривать как результат экономического процветания послевоенного времени в США и Западной Европе, роста уровня жизни, распространения высшего образования. За это время доля низших классов уменьшилась, и образовался новый средний класс, занятый квалифицированным и хорошо оплачиваемым трудом в сфере услуг. Одновременно с ростом благосостояния нового класса индивидуализация стилей жизни стала отражать растущую роль денег в обществе, как средства, формирующего социальные отношения и индивидуальные устремления. Современный индивидуализм разрушил органические отношения близости, которые, прежде всего, были отношениями солидарности и взаимопомощи, и привел к уничтожению всех традиционных форм социальной защиты. (301)

Cтремительные изменения, произошедшие в политике, экономике, демографии, а также в социальной и культурной среде нарушили стабильность системы социального обеспечения. Большинство реализуемых на сегодня моделей социальной политики можно отнести к политике государства всеобщего благосостояния. Цель такой политики при всей ее инструментальной неопределенности вполне очевидна - экономическое и социальное благополучие и процветание государства и всех ее членов. Однако финансовые проблемы, с которыми столкнулось большинство экономически развитых стран в начале - середине 1990-х годов определили дальнейшую судьбу социальной политики в этих странах. Французский ученый, один из теоретиков государства всеобщего благосостояния Пьер Розанваллон в ряде своих значительных работ, таких как «Кризис государства всеобщего благосостояния», «Утопический капитализм. История идеи рынка» и «Новый социальный вопрос» пришел к следующему выводу, что во второй половине XX века модель государства всеобщего благосостояния пережила три кризиса: первый экономический в конце 1970 года, когда рухнули все надежды на то, что восторжествует социальная утопия, способная устранить бедность и основные жизненные риски. Второй кризис - идеологический - приходится на 1980-е гг., связанный с эффективностью методов государственного вмешательства в экономику при решении социальных проблем. И окончательно все усугубилось в 1990-е гг., когда наступил уже философский кризис данной модели. Тем самым помимо неразрешимых проблем финансирования и управления под вопрос поставлены принципы общественной солидарности и сама концепция социальных прав - концептуальные ценностные основы модели государства всеобщего благосостояния. Прежние механизмы, обеспечивавшие солидарность общества, переживают распад, и такой распад, возможно, необратим.

Государства столкнулись с негативными последствиями проведения политики всеобщего благосостояния и ее кризисом.

«Мы все еще не до конца отдаем себе отчет,- пишет Розанваллон,- в том, что уже вступили в этот кризис, вынуждающий нас говорить о новом социальном вопросе». (302)

Причем в качестве главной причины кризиса данной модели социальной политики наряду с уже указанными экономическими и демографическими факторами, большинством специалистов в данной области особо выделяется так называемая «культура солидарности», без которой эта модель не смогла возникнуть и развиться. То нарастающее на сегодня в мире отчуждение социального обеспечения и общественной солидарности, опять же наступило в результате интеллектуального десанта проекта Просвещения и его идеологической атаки на все сферы общественной жизни была деформирована «центральная матрица» общеевропейского мировоззрения, население утратило целостную систему ценностных координат, скрепляемой общей религиозной доктриной. Сдвиги и в сознании, и в образе жизни были последствиями демонтажа европейских народов, который и составлял общество, и на согласии которого держалась легитимность западной культуры. С потерей сначала религиозной идентичности, а в последствии и с размыванием границ этничности - высвобождалась масса людей, не обладающих надличностным сознанием и коллективной волей. Сегодня социальность трансформировалась в молчаливое большинство, не представляет собой инстанцию, на которую можно было бы ссылаться, как когда-то на класс или народ. На социальном уровне стабильность общества оборачивается стагнацией, на индивидуальном незаурядность оборачивается посредственностью. Буржуа как «человек экономический» не стремится ни к доброму миру, ни к злому, но к удобному. Современный «человек экономический» это типичный буржуа, снимающий с себя социальную ответственность по выстраиванию активной позиции. Жесткая фиксация устойчивых социальных стереотипов, с одной стороны, исключает потребность в социальной коммуникации ее человеческого наполнения, с другой - снижают ее функциональную значимость для сообщества в целом. В подобном обществе эгоистическая ориентация индивида в условиях конкуренции, культа денег и успеха обрекает его на одиночество, бесчувственность и как итог - потери смысла собственного существования. Вытесненный из своего естественного русла индивид лишился социального наследования в виде традиционных связей и архаической солидарности, в результате чего социальное утратило свои атрибуты и определенность, все более маргинализуя социальные слои усиливая в индивиде подавленность и обостряя в нем чувство «обочины». Все более увеличивающаяся в своих размерах инертная масса совершенно неподконтрольна классическим социальным институциям и невосприимчива к социальным аскриптивным категориям конструирования, приводящим к закреплению определенной конфигурации общества. Если ранее социальное и его рациональная сила разрушали символические структуры, сегодня на первый план выходят mass media и информация - и их «иррациональным» штурмом разрушается уже социальное. Таким образом, вместо того чтобы информировать, создавая смыслы, придавая форму и структуру, «информационные потоки» еще больше ослабляют - «поле социальности», под их воздействием оно неуклонно сокращается. Человеку, разрываемому изначальным страхом, особым экзистенциональным страхом, не имеющего определенного предмета, ничего другого не остается, как слиться с массой, ища в этом спасения от хаоса. «Мы живем в это странное время, когда массы не соглашаются носить имя социального и тем самым отказываются и от смысла, и от свободы». (303)

Призрачность социального устранило из конкретных общественных отношений смысл реальности, не предложив взамен в пространственной перспективе сценарий нетравматического социального стандарта. По мнению Ж. Бодрийара потребность в смысле и желание реальности, однажды исчезнув, восстановлению уже не поддаются, что для системы оборачивается катастрофой.

И здесь, прежде всего, идентичность связана с процессами смыслообразования, поиском внутренних связей и глубинного понимания своего «я» посредством собственной культуры. Более того, основополагающей потребностью индивида и общества в целом для своего выживания, полноценной жизнедеятельности становится самоидентификация, благодаря которой определяется историческая индивидуальность. В качестве исторического атавизма выступают для интеллектуалов Просвещения любые устойчивые социальные общности и даже такой очевидный социальный «субстрат» как народ.

Вооружившись псевдорационализмом и заменив инструменты науки - научностью, т.е. перенесением критериев науки на другие области духовной жизни, выходящие за границы ее компетентности, мыслители Просвещения запустили процесс перестройки мышления в стремлении заменить коллективные представления индивидуальным разумом.

«Рационализм стал мощным средством освобождения человека от множества норм и запретов, зафиксированных в традициях, преданиях, табу. Так создавался необходимый для буржуазного общества свободный индивид». (304, С. 39)

В результате исчезновения духовных ценностей и религиозной энтропии большинство современных людей утратили связную картину мира, изменения в ценностях повлекли за собой трансформацию внутреннего и окружающего мира социальной реальности. Несоответствие социальных реалий символическим обрекли человечество на закономерную радикализацию обновленческих концепций и запрограммировали социальную практику на последующие столетия к острым социальным конфликтам, стремление формировать общественный порядок оборачивалось обратным - общественными беспорядками, когда идеология и жизненный мир людей стали все больше и глубже расходиться между собой.

В итоге распространение множества отдельных рисков и рискогенных (опасных) ситуаций привело к пониманию того, что само общество является генератором рисков. Фундаментальные концепции в области социологии риска принадлежащие известным западным социологам Н. Луману, Э. Гидденсу и У. Беку выявили, что характерной чертой общества модерна является то, что принимаемые решения в современном рисковом обществе всегда связаны с рисковыми последствиями, по поводу которых принимаются решения, также порождающие риски. (305, С. 327)

Немецкий ученый У. Бек и его известная концепция общества риска определяет риск как систематическое взаимодействие общества с угрозами и опасностями, индуцируемые и производимые процессом модернизации. Он доказывает, что, в конечном счете, расширяющееся производство рисков подрывает сам принцип рыночного хозяйства и частной собственности, поскольку происходят систематическое обесценение и экспроприация произведенного общественного богатства. Расширяющееся производство рисков угрожает также фундаментальным основам рационального поведения общества и индивида - науке и демократии. Не менее важно, что одни государства, общности или привилегированные группы, согласно данной концепции, только извлекают прибыль из производства рисков и пользуются производимыми благами, другие же - только подвергаются воздействию рисков. Согласно У. Беку, производство рисков в постсовременном обществе, в конечном счете, поражает и тех, кто наживался на нем или считал себя от них застрахованным.

Прогноз развития такого общества приобретает отчетливо негативный и защитный характер. Такой социальный проект общества исключает достижение наилучшего общественного идеала, замещая социальные притязания ориентацией на предотвращение наихудшего сценария.

История распространения ценностей и идеалов западной культуры посредством военной и культурной экспансии, связанные с внедрением нового мировоззрения, повлекли за собой новый тип социальной и культурной динамики в истории человечества.

«Таким образом, начиная с XVI века, все новые и новые части мира оказались включенными в международную экономическую систему, сначала в систему капиталистического рынка, затем в индустриальную капиталистическую систему…Однако формировалась не только международная экономическая система. Наряду с ней возникли новые международные политические и идеологические системы, которым оказались присущи сильные стремления к распространению на весь мир». (306, С. 235)

Вовлекая весь мир в роковой круговорот неизбежных несчастий, бед и страданий, каким образом западной культуре удалось создать в глазах остальных культур прекрасный ореол, увы, недостижимых фантазий, пустых грез и несбыточных мечтаний.

Весь миротворческий пафос, направленный на достижение пацифистских идеалов, воплощенных в создании огромного количества правозащитных международных институтов и благотворительных организаций, кстати, во многом отражающих идеологию секретных обществ и функционирующих не без прикрытия опять же секретных, но уже спецслужб, и все это в стремлении распространить свое политическое, экономическое и культурное влияние, чтобы контролировать и управлять наиболее значительными международными процессами.

Ведь если только на минуту задуматься, о каком же таком благотворном «просвещенческом» влиянии Западной цивилизации может идти речь, когда на весы суда истории на одну ее чашу положить все достижения Западной цивилизации, а на другую чашу весов положить все то причиненное ею социальное зло, то быстро обнаружится, что по количеству войн, революций, вооруженных конфликтов, созданию и использованию оружия массового уничтожения, искоренению инакомыслия, с ней не сравнится ни одна цивилизация прошлого. Начиная с жестокости крестовых походов, зверству инквизиции, колонизации неевропейских народов с последующим их геноцидом, например истребление индейцев Северной Америки и уничтожение цивилизации Южной Америки, а также создание первых концлагерей в «либеральной» Англии - они возникли еще во времена войны с бурами, далее расизм, национализм, фашизм, нацизм есть изобретение европейской цивилизации, в том числе и развязанные две мировые войны, принесшие колоссальные человеческие жертвы, заканчивая изобретением ядерного, химического, бактериологического, психологического оружия и как признак полной дикости использование ядерной бомбы в Хиросиме и Нагасаки.

Не говоря уже о технологических и экологических проблемах современности и их угрожающих последствий, поставившие человечество на грань вымирания. Квинтэссенцией этому положению вещей могут служить слова, сказанные еще древнеримским историком Тацитом: «Они говорят о мире, повсюду устраивая резню». (307)

Распространяя практику эксплуататорской традиции уже не ограничивая себя военной экспансией, политикой, экономикой, влиянием СМИ, но и прививая зависимость посредством науки и образования в частности через ведущие западные модели в области психологии и психотерапии. Американская научная школа психологии является на сегодня непререкаемым авторитетом во всем остальном научном мире, создав обширную систему образования, привлекая к себе ученых, аспирантов и студентов со всего мира, подкрепленная словом известных ученых, многократно тиражируемая университетскими учебниками, научными журналами и газетами, вошла в массовое сознание неевропейцев.

Так, специалисты развивающихся стран продолжают ориентироваться на их теории и практик, включая и те, которые еще даже не были применены в их западных обществах, все это воспитывает подчинение и зависимость среди психологов развивающихся стран. В статье под названием «Разве это наука? Традиционный и альтернативный подход к вопросу социального поведения», два известных ученых психолога Ф. Могадам из Университета Джорджтауна и Р. Харри из Оксфордского университета предельно ясно исследовали ошибки психологического рабства, продолжающие период колониализма в странах третьего мира, но уже более скрытыми и изощренными методами:

«Соединенные Штаты утвердили себя как единственная супердержава, диктующая свою психологию остальному миру…Психология продолжает экспортироваться из США в остальные страны мира, при том, что практически не уделяется внимание или даже, если и уделяется, то незначительное к тому, насколько соответствует экспортируемая психология условиям той или иной страны…Точно также психологи стран третьего мира проходят обучение в США и других западных странах, не принимая во внимание факта подготовки этих специалистов в соответствии с требованиями и нуждами их родных мест проживания. Действительно, продолжительный экспорт…и несоответственно обученный персонал из западных стран в страны третьего мира усиливают их зависимость и продолжают экспорт эксплуататорских традиций, насаждаемых посредством колониализма». (308, С.123) Чтобы понять идеологические аспекты социологических теорий, нужно обратить внимание также на идеалы общества в целом, т.е. на национальные идеалы. Так как американская социология на протяжении ХХ в. долгое время играла ведущую роль в развитии теоретической социологии, мы находим в ней специфические черты американского национального идеала, занимающего господствующее положение. В социальных воззрениях американского общества чрезвычайно усилилась вера в высшую ценность собственной нации - она стала рассматриваться как поистине жизненная ценность, претендующая на роль модели всех обществ, независимо от их временных и пространственных параметров. (309)

Ощущение величия и святой миссии западной культуры в купе с милитаристскими наклонностями ее адептов с врожденным этическим превосходством и исключительностью, вооруженная идеологией европоцентризма, произвела культурную мутацию по всему миру, последствия которой уже дают о себе знать.

И причину этого не трудно понять, отправной точкой этому послужило положение религии в современном западном обществе, где отсутствуют определенные, регулярные религиозные этические принципы. За последний век христианство в Европе фактически утратило свое влияние и больше не претендует на то, чтобы определять социальный порядок, а значит и способ мышления, и форму поведения большинства ее населения.

«…Не надо заблуждаться: для большей части тех, кто называет себя верующими, религия стала идеей очень худосочной; она не оказывает заметного влияния ни на их мышление, ни на их способ действия; она словно бы отделена от всего их остального существования. По сути дела, и верующие и неверующие ведут себя более или менее одинаково…». (310)

Это высказывание принадлежит французскому философу Рене Генону. Разочарованный духовным состоянием западной цивилизации в поисках исконной, живительной, религиозной традиции он обращает свой взор на мусульманский Восток.

В одной из своих книг «Царство количества и знамения времени» Рене Генон приходит к заключению, что в европейской цивилизации преобладает во всем количественный критерий, и она постепенно утратила священный, традиционный характер своего бытия, еще вчера каждая ее вещь определялась через универсальный сакральный принцип и его качественный параметр, символически выступая связующей нитью между двумя мирами, то сегодня эта цивилизация и весь мир стремительно движется к окончательному распаду, принимая во всем количественное измерение, что неминуемо приведет их к исчезновению. И эти изменения, показывает он, прослеживаются во всем: в науке, искусстве, политике, праве и экономике, в частности, во многом парадоксальном, но все более заметном процессе обесценения денежных знаков. В мире тотальной дегуманизации, лишенном сакральных принципов бытия стало возможным заменить многообразие, неповторимость качеств их количественной мерой, выразить глубину и сложность социального бытия простыми математическими отношениями статистических данных. Сделать несоизмеримые вещи соизмеримыми, заменить ценности их количественным суррогатом - ценой.

«Возвращаясь более конкретно к вопросу денег, мы должны добавить, что здесь возникает явление, достойное внимания: с тех пор, как деньги потеряли всякую гарантию высшего порядка, сама их количественная ценность, или, что на жаргоне «экономистов» называется «покупательной способностью», без конца уменьшается настолько, что можно себе представить, что на пределе, к которому она все больше и больше приближается, они утратят всякое, даже просто «практическое» или «материальное» основание своего бытия и исчезнут, как и само человеческое существование… реальным завершением тенденции, которая влечет людей и вещи к чистому количеству, может быть только окончательное растворение актуального мира». (311)

Наступивший одновременно духовный, интеллектуальный кризис европейской цивилизации породил время глубокого пессимизма и неверия, с одной стороны - отказа от веры в Разум, с другой - бессмысленность мира без опоры на Бога. Современное европейское общество зашло в тупик - это разочарование наукой как средством достижения господства над природой, и пути к социальному и моральному прогрессу и личному счастью.

По мысли выдающегося историка XX века А. Тойнби, без традиционной религии дом западного человека, в конце концов, оказался пуст. «Из него все вымел рационализм, не оставив ни пылинки. Дом аккуратно и тщательно прибрала наука, но наука не сделала его уютным для обитания Человека, ибо оставила его без религии. А когда предлагают науку в качестве заменителя религии, то это все равно, что предложить вместо хлеба камень». (312)

Кризис христианских ценностей и идеалов на Западе привел человека в состояние морально-нравственного упадка и деградации. Во Франции за последние 30 лет из-за отсутствия верующих закрылся каждый второй приход. Католическая церковь в Англии за последние 10 лет потеряла полмиллиона верующих. В Ирландии посещаемость богослужений с 92-го года снизилась на треть. Число верующих в Чехии всего за 10 лет сократилось в 2 раза (с 41 процента до 27). Но больше всего неверующих - в Швеции и Норвегии, в этих странах всего 11 процентов жителей посещают церковь. (313)

После того как человека лишили религиозной морали, этнических ценностей его традиционной культуры, лишив его национального достоинства, все социальные пороки - алкоголизм, наркомания и сексуальная распущенность, стали связываться напрямую с экономической неэффективностью государства. Это очередной раз подтверждает ущербность современной цивилизации, когда решения духовных проблем общества связывают не с культурой, а с кризисом в экономике. Когда собственная культура уже не способна вдохновлять общество на высокие идеалы и цели, достойные усилий и жертв, банальная повседневность с ее утилитарными экономическими потребностями сама собой заполняет эту пустоту. В итоге, дух буржуазного либерализма породил автономного от морали индивида, а политика европейских правительств сделала легитимным зло и пороки. «Дух, который производит это превращение, который обращает старый мир в развалины, есть дух капиталистический… тот дух, который господствует над всем нашим су­ществом и управляет судьбами мира». (314)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы вынужденно несколько упростили аргументы и сложные, длительные во времени экономические, правовые, эстетические, социальные процессы и изменения, представили отчасти односторонне, предельно сжато и схематично. Конечно, мы не претендуем на охват всех аспектов этих процессов. За последние два века об этом сказано и написано достаточно много. Автор не пытался объять необъятное и видел свою задачу в том, чтобы расставить несколько концептуальных вех - не более того. Хочется верить, что и при такой компоновке материала связующая нить обретет надлежащую определенность, и даже в этой форме они обнаруживают свою фундаментальную природу.

Анализ генезиса, этапов развития и сущности «экономической идеологии» находит свое основание в истории европейской цивилизации, чему есть, несомненно, достаточно эмпирических данных, подтверждающих этот вид идеологии. Экономическая идеология сформировалась большей частью на источниках Просвещения, в которых идея о человеке как рациональном и автономном индивиде согласуется со всеми институциями возникшего буржуазного общества, в последствии легитимно встроенного в хозяйственный уклад современного капитализма.

Идеологическая концепция «человека экономического» коренится и вместе с тем погружена в просвещенческие аспекты традиции. По существу, она выражает принцип, который уже был обозначен в концепции прогресса Просвещения, она заряжена тем же чувством освобождения, что и Просвещение, и теми же социальными чувствами, провалами и недостаточностью. Дело в том, что идея прогресса имеет тенденцию обходить стороной проблему социального аспекта экзистенции человека. Именно в этот период «человек» был изобретен как объект научного исследования. А последующая специализация «растворила» интегральный принцип как комплекс определенных свойств социального человека. В зависимости от той или иной научной дисциплины, выбор составляющих признаков модели человека определял специфику, характеризующую представление о человеке, о логике его поведения, фиксирующее те его свойства, которые составляют главный интерес для данной дисциплины. В нашем исследовании мы ставили себе целью показать, что выработка специфической модели «человека экономического» лежала в основе обособления отдельных общественных наук и соответствующих им практик от «религиозной этики» и «моральной философии». Причем, дискретность экономки носила исторически «наступательный» характер и это указывает на то, что с приходом фундаментальной парадигмы Просвещения она побуждала ее постулировать наличность идеологической функции.

Идеология «человека экономического», прославляющая экономические и другие утилитарные потребности с его культом полезности, устраняет стремление к общей социальной цели, ибо каждый претендует на то, что его интересы и потребности наиболее верны, по той простой причине, что полезны ему. Более того, сформировалась вполне специфическая и совершенно особо субстанциальная, множественная действительность, исключившая из идеологического пространства европейской культуры историю духовных исканий человечества как единого в своем самодвижении. Человек экономический лишен сценария развития будущего и обречен, жить в постоянной неудовлетворенности своим настоящим. Его уделом становится бесконечное потребительство, погоня за все большим комфортом - это подтверждается последними десятилетиями избыточного количества займов. Эра «массового потребления» начинает господствовать, когда перепроизводство товаров длительного пользования и услуг постепенно становится главным сектором экономики. (315, С.138)

Английский историк экономики Т. Шанин связывает психоз потребительства с философскими основами западной экономической науки. (316, С. 111) Однако, кризис носит системный характер, что значит в том числе девальвацию этических и правовых норм. Они все больше теряют свой престиж и ценность, ставя под сомнение свою легитимность.

Напротив, исторически каноническое право и абсолютность религиозных ценностей средневековой Европы, освященные святостью рассматривались как сакральные, а благодаря Провидению и разумные, поэтому и обладали моральным престижем, были действенной регулирующей юридической силой. Источником канонического права выступает Абсолют, что исключает издержки человеческого и временного фактора, а что касается экономических ценностей, то они не отрицаются, а подчиняются религиозным нормам. Светское право в отличие от религиозного носит искусственный характер, оно непредсказуемо, так как подвержено фактору субъективной полезности и постоянным переформулировкам, а значит относительно и условно лишено истинной универсальности и объективного критерия для разрешения и согласования групповых интересов.

Единство восприятия средневекового мира связано непосредственно с живым художественным процессом, когда люди искали смысла и последней цели своего земного бытия в потустороннем. Последующая эпоха напротив, характерна концентрацией человеческого духа на вопросах, проблемах и усилиях, связанных с дальнейшим поощрением светского гедонизма, который чаще всего представляет собой изобилие и смешение течений, направлений, стилей, целью, которого является потребительство, развлечение и удовольствие, но, вместе с тем, как это ни парадоксально на первый взгляд, именно это изобилие, многоликая панорама течений, взаимодополняющего и противостоящего, старого и нового, продиктованы запросами рынка, коммерческими интересами его дельцов и веяниями моды.

Такое художественное мироощущение избегает религиозных и моральных ценностей ввиду того, что они не тривиальные, и не ориентированы на извлечение прибыли. Тотальная коммерциализация искусства приводит к конвертации идейно-художественных ценностей из царства абсолютных в царство требований рынка.

Для того чтобы полнее раскрыть проблему сущности и границ идеологической активности «человека экономического», сравним его с определением, данным известным русским социологом П.А. Сорокиным. Отметим сразу, что с содержательной стороной данного определения мы полностью согласны.

Сорокин в поисках места и роли социологии в смежных общественных науках, имеющих дело с человеком и созданным им миром, пришел к выводу об изолированности их друг от друга. Принципиальным отличием социологии от других общественных наук Сорокин видел в той отличительной черте, касающийся природы человека и отношений между социальными явлениями. Экономические, правовые, художественные, моральные, социокультурные феномены ограничены явлениями своей собственной области. Это настоятельно требует существования особой науки, которая рассматривает родовые виды всех этих явлений и их взаимосвязей. Очевидно, что социология и является данной наукой, а ее родовой и многогранный «homo socius» вмещает в себя все социокультурное пространство, стирая искусственные границы между разными классами социокультурных явлений. С этим и связана манифестация «homo oeconomicus» - чисто экономического существа, руководимого экономическим интересом и утилитарной рациональностью, что приводит к полному исключению неэкономических религиозных верований и неутилитарных моральных убеждений, антиэгоистического альтруизма и не приносящих дохода художественных ценностей, нерациональных нравов и иррациональных страстей». (317, С. 162)

По мнению А.С. Панарина, «экономический человек», ориентированный на прибыль, утверждается в правах явно за счет высших измерений бытия, которые цивилизация всегда тщательно оберегала от профанаций. Последующие нелегитимные и односторонние притязания бизнеса на духовную власть в обществе обосновываются ссылкой на безошибочность рынка как инстанции, отделяющей полезное от бесполезного, компетентное от тривиального. К этому идеалу экономизации приспосабливаются все жизненные требования и все жизненные формы. Центром рыночной экономики становится сам рынок, то есть процесс образования цен на товары массового спроса, ставок заработной платы, величины процента и их производных - прибылей и убытков. Мы видим, что возникновение и развитие капиталистического духа, стремление к наживе - есть на сегодня общее явле­ние. А.С. Панарин предвидел наступление спекулятивно-ростовщической революции, ставящей в центр экономической жизни не предприятие, а банк, где монополизация экономической власти, с ее вездесущими агентами-менеджерами, заявляет о своей претензии на полное и безраздельное господство, и под этим тотальным давлением идеологии экономоцентризма ни один народ, ни одна культура не способны выжить, если в качестве господствующего мотива и императива выступает прибыль. (318, С. 361)

Данный процесс эволюции безграничного накопления капитала территориально расширялся многие столетия, вовлекая в свою орбиту все новые регионы мира. «Это давление идеологии Просвещения уже на ранних стадиях развития западной цивилизации послужило источником тяжелых кризисов, а для незападных культур и народов - причиной катастроф». (319, С. 13)

Стоит отметить одно важное обстоятельство, связанное с корреляцией идей глобализма и доктрин Просвещения, которое говорит о том, что оба эти явления находят продолжение друг в друге, имеют общую, более глубокую связь и причину, а именно - зарождение нового экономического архетипа, которому, в качестве генетически родственных по своей сути элементов, соответствовали основные черты просвещенческого мышления, связанного с величайшим достижением человеческой мысли, «слишком человеческой». В итоге это привело к процессу духовного раскрепощения, когда энтропийность смысла, морали, логики и эстетики теряет связь, как с трансцендентными ценностями, так и с общими социальными явлениями.

С одной стороны, духовное раскрепощение замкнуло человека «на самом себе», породив в высшей степени односторонний человеческий тип, который, в конце концов, подверг равновесие человеческих сил серьезнейшей опасности. С другой стороны, находясь в ситуации тотальной дегуманизации, он закрывается «в самом себе», и в отсутствие реального пространства возможностей, homo oeconomicus принимает за самостоя­тельный центр духовной деятельности свой ограниченный земными реалиями субъективный опыт.

Таким образом, это порождает весьма эфемерные идейные образования без глубины и каких-либо трансцендентных измерений, которые посредством принудительной динамики глобальных процессов провоцируют на непредсказуемый сценарий системы объяснения мира с неясным исходом.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Манхейм, К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. - М., 1994. - С. 60.

2. Гольбах, П.А. Система природы или О законах физического и мира духовного. [Электронный ресурс] - Режим доступа: http://webreading.ru/religion_/religion_rel/pol-golbah-sistema-prirodi-ili-o-zakonah-mira-fizicheskogo-i-mira-duhovnogo.html

3. Волков, Ю.Г. Идеология. - Санкт-Петербург. - Ростов-на-Дону., 1996. С. 10.

4. Маркс, К., Энгельс, Ф. Немецкая идеология. - М., 1988. - С. 8.

5. Научный коммунизм: Словарь. [Электронный ресурс] - Режим доступа: http://www.pseudology.org/Psyhology/NauchComm/045.html

6. Манхейм, К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. - М., 1994. - С. 166.

7. См.: Бергер, П., Лукман, Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. - М., 1995. - С. 22.

8. Чернавский, М. К вопросу об идеологии, ее истинности и роли в обществе. [Электронный ресурс] - Режим доступа: http://www.luxaur.narod.ru/biblio/2/tr/chernav01.htm

9. Постмодернизм. Энциклопедия. Сост. А.А.Грицанов, М.А.Можейко. [Электронный ресурс] - Режим доступа: http://www.infoliolib.info/philos/postmod/

10. Концепции идеологии Грамши и Альтюссера в современном неомарксизме. [Электронный ресурс] - Режим доступа: http://www.situation.ru/app/index.htm

11. См.: Волков, Ю.Г. Манифест гуманизма. (Идеология и гуманистическое будущее России). - М., 2000. - С. 75.