О трехфакторной модели «значимого другого»

Совершенно очевидно, что именно отношения межличностной значимости оказываются той «лакмусовой бумаж­кой» и содержательной призмой, кото­рые позволяют, с одной стороны, опреде­лить характер взаимоотношений в ре­ально функционирующем сообществе в целом, а с другой — не прибегать к то­тальному обследованию группы и огра­ничиться вполне информативной эмпи­рикой, полученной с помощью анализа именно отношений межличностной зна­чимости, в которых как в отдельно взя­той молекуле вещества отражены прак­тически все его определяющие особен­ности. Понятно, что в этом плане перво­степенным является вопрос об основа­ниях межличностной значимости, поз­воляющих четко и обоснованно диффе­ренцировать партнеров по взаимодейст­вию и общению, которые и являются собственно значимыми для человека и тех, кто не может претендовать на это звание. Исходя из реальной истории ис­следовательской практики, можно выде­лить три основных направления такой значимости, сложившихся достаточно стихийно, — аттракция, «референт­ность—авторитетность», власть.

Довольно длительное время в силу це­лого ряда обстоятельств и в первую оче­редь в связи с различными исследователь­скими задачами достаточно легко выделя­емые три стихийно сложившихся основ­ных направления изучения «значимого другого» почти не пересекались и сущест­вовали как бы независимо друг от друга. В то же время появление и разработка концепции персонализации и метода от­раженной субъектности позволили А. В. Петровскому построить трехфактор­ную модель «значимого другого» [2; 8; 13 и др.], т. е. рассмотреть все три указанных критерия значимости, что называется «в связке», как генерализованные и в целом независимые основания возможной зна­чимости одного человека для другого. В логике концепции персонализации речь идет о «трех формах метаиндивидной ре­презентации личности значимого друго­го»; иными словами, в данном случае фик­сируются не какие-то «узкоиндивидуаль­ные характеристики этого «значимого другого»..., а его идеальная представлен­ность в тех, с кем он имеет дело, его отра­женная субъектность..., т. е. собственно личностные проявления» [13, с. 6].

Рассмотрим несколько подробнее собственно социально-психологическое содержание каждого из трех факторов значимости, оценивая при этом и ем­кость условного трехмерного простран­ства, которое складывается при построе­нии заявленных координат (рис. 4).

Первый из рассматриваемых А. В. Петровским критериев значимости другого — его оценка по шкале «рефе­рентность — авторитетность» (в схеме на рис. 4 этот двунаправленный вектор обо­значен как ОР+ и ОР-) для партнера, т. е. степень его идеальной представлен­ности в сознании последнего в качестве лица, чье мнение значимо для него либо как информация к размышлению, либо как существенный ориентир для приня­тия решения, либо как прямое руковод­ство, безоговорочное указание к дейст­вию в жизненно важной ситуации.

Отметим, что речь идет не об анализе на интраиндивидном уровне каких-то индивидуально-психологических харак­теристик, якобы обеспечивающих субъ­ективную значимость одного человека для другого, а о метаиндивидной репре­зентации личности значимого другого. Понятно, что наличие наиболее выра­женной, яркой формы метаиндивидной репрезентации личности «значимого другого» (его авторитетности), отклады­ваемой на векторе ОР+, предполагает возможность, а следовательно, и необхо­димость нахождения на этом векторе и других узловых точек, отражающих ка­чественные этапы процесса становления отношений авторитетности. Такие точки были выявлены и соотнесены в ходе многолетней экспериментальной рабо­ты — «индивид — значимый источник информации» и «индивид — референт­ное лицо». Соответственно, и на векторе ОР- могут быть обозначены узловые точки, отражающие качественные этапы процесса становления отношений анти­референтности — «индивид — антирефе­рентное лицо», «индивид — антиавтори­тетное лицо».

Рис. 4. Трехфакторная модель «значимого другого», по А. В. Петровскому: В — власть, А — аттракция, Р — референтность

Вторая форма метаиндивидной ре­презентации личности «значимого дру­гого», которая рассматривается в рамках трехфакторной модели, — это аттракция, т. е., по сути, эмоциональный аспект иде­альной представленности человека в со­знании окружающих, его привлекатель­ность или то отчуждение, отторжение, а может быть, даже и неприязнь, враждеб­ность, которые он вызывает в других. Попросту говоря, векторы ОА+ и ОА­соответствуют отношенческому конти­нууму, полюсами которого являются «дружественность» и «враждебность». Кроме того, на оси «Аттракция» особого внимания заслуживает точка О, и не только для понимания особенностей именно отношений значимости, но и в связи с тем, что ее нахождение на оси лишний раз напоминает об одной прак­тически неизученной категории членов реальных естественных малых групп (в контексте социометрической проце­дуры) — неизбираемых членов группы, неизбираемых, даже если количество выборов не было ограничено экспери­ментатором.

И, наконец, третья форма метаинди­видной репрезентации личности «значи­мого другого», тщательный учет которой предусмотрен работой с трехфакторной моделью, — институциализированная роль (ось ОВ+ — ОВ-). В отличие от ав­торитета, отражающего собственно лич­ностное, как бы «внеролевое» влияние «значимого другого» («власть авторите­та»), в данном случае имеется в виду «авторитет власти», или авторитет роли, наличие которой и обусловливает значи­мость одного человека для другого. По­добная сторона субъективной значимос­ти ни в коей мере не предполагает как обязательное свое основание авторитет личности носителя роли или его эмоцио­нальную привлекательность для окру­жающих, хотя в то же время, конечно, и не предопределяет ни его низкий эмоци­ональный статус, ни отсутствие его лич­ностной значимости. В этом плане нель­зя не согласиться с А. В. Петровским, что «разрушение той или иной организа­ции автоматически отключает механиз­мы действия институализированных ро­лей, точно так же выход носителя инсти­туализированной роли, к примеру из служебной иерархии, лишает его статуса «значимого другого» для его сослужив­цев. Это происходит … , если его служеб­ный статус не сочетался с более глубин­ными личностными характеристика­ми — референтностью и аттракцией» [13, с. 8—9].

Казалось бы, что в контексте ролевой принадлежности говорить о «значимом другом» имеет смысл лишь в том случае, когда исполняемая роль лежит где-то на векторе ОВ+ и воспринимается окружа­ющими как таковая, так как, на первый взгляд, ролевой статус со знаком «ми­нус» безоговорочно исключает его обла­дателя из числа, если так можно выра­зиться, значимых для других ролевых исполнителей. Однако при ближайшем рассмотрении ситуация оказывается не столь однозначной. Можно без особого труда привести достаточно большое чис­ло примеров, когда значимость другого во многом определяется именно «прини­женностью» его роли и появляющейся в связи с этим у вышестоящего возможно­стью притеснять его и эксплуатировать, удовлетворяя тем самым свои потребно­сти и решая посредством этого значи­мые, а порой и жизненно важные для се­бя проблемы.

Еще на одном моменте необходимо остановиться особо. Дело в том, что на­стойчивое подчеркивание А. В. Петров­ским именно институализированного характера роли как бы жестко ограничи­вает эвристический потенциал данного теоретического построения рассмотре­нием отношений значимости лишь в формальных сообществах и примени­тельно только к взаимоотношениям в рамках официальной, а проще говоря, должностной структуры, где существую­щая «табель о рангах» позволяет безо­шибочно определить фиксированный ролевой статус каждого партнера по вза­имодействию и общению. Таким обра­зом, возникает иллюзия, что трехфак­торная модель «значимого другого» в ка­честве теоретического алгоритма не мо­жет быть использована ни для анализа значимых неформальных отношений в рамках официальных групп, ни тем бо­лее для определения характера межлич­ностной значимости в неофициальных группах. В действительности дело обсто­ит прямо противоположным образом.

Так, легко заметить, что возникаю­щие в рамках официальных групп не­формальные сообщества не являются полностью независимыми от официаль­ной структуры: в одних случаях их не­формальная структура вообще является слепком формальной, в других — стро­ится как бы «от противного». Но при лю­бом варианте «неформальный расклад» испытывает на себе то или иное влияние официальной иерархии в группе, усили­вающееся еще и тем, что каждый член неформального сообщества, возникаю­щего в рамках официальной группы, иг­рая определенную роль в неформальной структуре, является одновременно и но­сителем институализированной роли. Что же касается неформальных объеди­нений людей, стихийно складывающих­ся вне официальных структур, здесь воз­никает неоднозначная ситуация. Если речь идет о дружеской компании, то на неофициальную статусно-ролевую пози­цию каждого из членов существенное, а порой и решающее влияние оказывают характеристики его официального поло­жения в обществе (род занятий, отноше­ния с правоохранительными органами, социальный статус родственников и т. п.). Активно функционирующие криминальные сообщества вообще мо­гут быть отнесены к классу неформаль­ных групп лишь условно. В данном слу­чае мы сталкиваемся именно с организа­цией, характеризующейся своеобразной «служебной иерархией» и отлаженным механизмом действия институализиро­ванных ролей. Иное дело, что эти орга­низации — институты, как принято гово­рить в пенитенциарной науке, «другой жизни», другого, преступного, но обще­ства.

Научная психологическая школа А. В. Петровского, являющаяся теорети­ко-методологическим основанием как образовательной, так и научно-исследо­вательской деятельности факультета социальной психологии, за 13 с лишним лет его существования получила новый импульс своего развития, по меньшей мере, в связи с двумя обстоятельствами.

Во-первых, в научном плане идеи, высказанные и апробированные в кон­це XX в., получив подтверждение своей эвристичности и в начале XXI, были развернуты сотрудниками факультета в новых поисковых научных направле­ниях и на новых предметно-проблем­ных полях. Так, на базе теории деятель­ностного опосредствования и концеп­ции персонализации была разработана и апробирована в реальной экспери­ментатике концептуальная модель за­рождения, формирования, развития и реализации отношений авторитетности в контактных группах разного типа, позволяющая, с одной стороны, диагно­стировать степень интенсивности и на­сыщенности отношений межличност­ной значимости, а с другой — опреде­лять качественный уровень их сформи­рованности как в сообществе в целом, так и в конкретной диаде «индивид как источник информации», «индивид как референтное лицо», «индивид как авто­ритетное лицо». Эвристичность этой модели и в теоретическом, и в собст­венно экспериментальном плане была подтверждена применительно к груп­пам разного уровня социально-психо­логического развития и к организаци­ям разного типа и профессиональной направленности. Основные идеи тео­рии деятельностного опосредствования и концепции персонализации были си­стемно экстраполированы сотрудника­ми факультета социальной психологии МГППУ в сферу психологии управле­ния и в область этнопсихологической проблематики. На базе реальной экспе­риментатики и результатов интерпре­тации наработанной эмпирики было четко показано, что социально-психо­логические феномены организацион­ной культуры не могут быть ни адек­ватно выявлены, ни в дальнейшем пси­хологически полноценно описаны и по­няты без учета таких переменных, как уровень социально-психологического развития организации и характер имен­но личностной задачи, на которую ак­центированно ориентированы члены конкретного сообщества. Немаловаж­ного содержательного продвижения удалось достичь, опираясь на базовые положения теории деятельноcтного опосредствования и концепции персо­нализации, и в такой крайне актуаль­ной сегодня области, как исследование феномена идентичности (этнической, личностной, гендерной, профессио­нальной и др.). Так, в частности, одно­значно доказано, что определить, на­сколько в социальном и личностном плане достигнута адекватная идентич­ность, возможно лишь при учете все тех же переменных, а именно: степени реа­листичности удовлетворения социо­генной потребности «быть личностью» и уровня социально-психологического развития конкретного референтного для индивида сообщества. В целом именно в логике подходов к понима­нию группы и личности, содержащихся и разрабатываемых в рамках научной психологической школы А. В. Петров­ского, в течение последних 13 лет со­трудниками и аспирантами факультета социальной психологии МГППУ было защищено около 40 докторских и кан­дидатских диссертаций, опубликовано около 500 статей в сборниках научных трудов, в ведущих научных, научно-ме­тодических и научно-популярных жур­налах. Среди них — исследования А. В. Петровского (Петровский А. В. Психология и время. Спб., 2007, и др.), М. Ю. Кондратьева (Кондрать­ев М. Ю. Подросток в замкнутом круге общения. М.; Воронеж, 1998; Кондра­тьев М. Ю. Социальная психология за­крытых образовательных учреждений. Спб., 2005; Социальная психология. Сло­варь / Под ред. М. Ю. Кондратьева // Психологический лексикон: В 6 т. / Под ред. А. В. Петровского. М., 2005;

Кондратьев М. Ю., Кондратьев Ю. М. Психология отношений межличност­ной значимости. М., 2006; Кондрать­ев М. Ю. Социальный психолог в обще­образовательном учреждении. М., 2007; Кондратьев М. Ю., Ильин В. А. Азбука социального психолога-практика. М., 2007; Кондратьев М. Ю. Социальная психология в образовании. М., 2008; Антология социальной психологии возраста / Под ред. М. Ю. Кондратьева. М., 2010; Социально-психологические проблемы образования: Вопросы тео­рии и практики: Сб. науч. трудов. Вып. 1—8 / Под ред. М. Ю. Кондратьева. М., 2001—2010 и др.), В. А. Ильина (Иль­инВ. А. Археология детства. М., 2001; Ильин В. А. Социально-психологичес­кие основы командообразования: мето­дология и базовые техники. М.; Воро­неж, 2005; Ильин В. А. Тенденции пси­хосоциального развития российского общества. Уфа, 2008 и др.), О. Б. Кру­шельницкой (Крушельницкая О. Б. Подросток в системе референтных от­ношений. М., 2007 и др.), А. В. Погоди­ной (Погодина А. В. Социально-психо­логическое обеспечение формирования и развития организационной культуры. М., 2010 и др.), Н. Н. Толстых (Тол­стых Н. Н. Хронотоп: культура и онто­генез. Смоленск; М., 2010 и др.), О. В. Хухлаевой (Хухлаева О. В. Этно­педагогика: социализация детей и под­ростков в традиционной культуре. М., 2010; Хухлаева О. В. Кризисы взрослой жизни. М., 2009 и др.), Л. Б. Шнейдер (Шнейдер Л. Б. Личностная, гендерная и профессиональная идентичность: те­ория и методы диагностики. М., 2007; Шнейдер Л. Б. и др. Социальные и лич­ностные последствия употребления психоактивных веществ в подростко­вой и молодежной среде. М., 2010; Шнейдер Л. Б. и др. Социально-психо­логические особенности национально­го менталитета. М., 2009; Шнейдер Л. Б. Профессиональная идентичность. М., 2001 и др.) и многих других преподава­телей и сотрудников факультета соци­альной психологии МГППУ.

Во-вторых, научная психологическая школа А. В. Петровского до приобрете­ния ею естественным путем статуса науч­ной школы именно образовательного уч­реждения развивалась в рамках, что на­зывается, академической науки. Не слу­чайно эта научная школа была одной из базовых в Психологическом институте РАО. Статус же научной психологичес­кой школы в реально функционирую­щем, значительном по своим размерам и объемам собственно образовательной де­ятельности университете придал науч­ным разработкам жестко определенную практикоориентированную направлен­ность, привязанную при этом к возмож­ности и необходимости реальной апроба­ции в условиях образовательного про­цесса в современном вузе. С одной сторо­ны, подобная ситуация позволила еще раз отточить эвристичность основных научных позиций на «оселке» реальной образовательной практики, а с другой — добиться твердой теоретико-научной обоснованности тех учебных программ, которые обеспечивают на должном уров­не профессиональную подготовку магис­тров, бакалавров и специалистов-психо­логов, которые напрямую в рамках своей профессиональной деятельности связа­ны с обеспечением эффективности обра­зовательного процесса в таком гиперме­гаполисе, как Москва. Возможность под­готовить профессионально грамотных школьных психологов для психолого­коррекционной, психолого-экспертной, психолого-диагностической, психолого­исследовательской и психолого-поддер­живающе-сопроводительной работы по специализациям «Социальная психоло­гия» (профессор О. Б. Крушельницкая), «Социальная психология развития» (профессор Н. Н. Толстых), «Этнопсихо­логия» (профессор О. Е. Хухлаев), «Пси­хология управления» (профессор А. В. Погодина) (а именно подобные спе­циализации в рамках специальности «Психология» обеспечиваются на фа­культете социальной психологии МГППУ) позволяет существование в ка­честве базовой научной школы данного факультета именно научной психологи­ческой школы А. В. Петровского.