Лешия 2

Итак, я напомню, дорогие друзья, что вче­ра мы с вами говорили о доисторических путях иска­ния Бога, о том, что с глубочайшей древности человек пытался найти свои пути к возвращению в потерянный рай. Но точно понять, как искал, мы не можем. Потому что нет главного памятника духовной культуры - сло­ва, произнесенного и написанного. Представьте себе на минуту, что от христианства - не дай Бог, чтобы это случилось на самом деле, - не осталось ни слов, ни книг. Как мало мы сможем восстановить! Именно в та­ком положении находятся ученые, изучающие религии далекого прошлого.

Но примерно пять тысяч лет назад человек научился писать, освоил письмо, и это помогло нам не только узнать, как он верил и чем он жил, но и взглянуть на то, как верили его предки, пока не владели письменнос­тью. Религия - очень консервативная форма культуры. Посмотрите, как много в нашей христианской тради­ции такого, что тянется из Византии, из первых веков, а то и вообще из ветхозаветного богослужения - ска­жем, чтение или пение псалмов. Мы целые тысячелетия привязываем к сегодняшнему богослужению в Церкви, и тот, кто не просто стоит в храме и молится, но знает историю молитвы и богослужения, ощущает, что бук­вально вся история, вся культура веков сконцентриро­валась в сегодняшнем религиозном действе. Так же и даже, наверное, еще в большей степени человек был традиционен, когда он научился писать, все-таки наше время - время довольно быстрого развития и быстрых изменений. Поэтому, читая первые письменные текс­ты, мы можем понять, во что верили люди за тысячеле­тия до того, как письмо появилось на свет, и увидеть, насколько правильны наши реконструкции доистори­ческой религиозной жизни.

Прежде чем начать разговор о вере в ранней исто­рии, посмотрим, почему и для чего возникло письмо. Ответ на этот вопрос не прост. Что-то, наверное, заста­вило человека начать писать, не случайно же это полу­чилось. Самые ранние письменные формы, очень ко­роткие, восходят ко второй половине четвертого тысячелетия до Рождества Христова, где-то середина, граница третьей и четвертой четверти четвертого тыся­челетия: это личные имена. В Египте и Месопотамии их писали на табличках, которые помещали в могилы умерших. Не как сейчас у нас пишут на надгробии, что­бы другие знали, а помещали туда, где никто никогда не прочтет. Это было имя, которым умерший должен быть вызван к вечной жизни. Вы помните, как в Апока­липсисе говорится, что каждому спасшемуся будет дан «белый камень и на камне ?написанное новое имя, ко­торого никто не знает, кроме того, кто ?получает» (Откр. 2,17).

Имя - весьма существенная часть личности: назы­вая вещь, мы как бы вызываем ее из небытия к бытию, и для человека древности было очень важно, чтобы имя звучало. Те из нас, кто ходит в церковь и подает поминальные записки, знают, как важно, когда свя­щенник во время проскомидии вынимает частички за умерших, произнося при этом их имена; и потом, в кон­це литургии оглашенных, перед алтарем, на солее, чи­таются имена живых и имена умерших. Имена должны быть произнесены. Но всем известно, что мы не вечны, дети наши не вечны, пройдет немного времени, и име­на забудутся. И вот, чтобы они не забылись, древний человек стал выписывать звуки имени - так появилось письмо. Несколько позже ему будет дано утилитар­ное употребление: например, стали указывать, куда, сколько и какие жертвы приносились в храмах. Но когда мы сталкиваемся с первыми развернутыми текстами, это опять же тексты религиозные, заупо­койные.

Первыми из развернутых письменных памятников до нас дошли так называемые египетские Тексты Пи­рамид. Датировка их совершенно точна: они написа­ны в пирамидах царей пятой и шестой династии Древ­него царства, в 2400-2200-х годах до Рождества Христова. Если собрать эти тексты, они образуют большую книгу. И они высекались в камне, навечно. Главные надписи писались в камере, где лежало тело умершего царя. Эта камера, после того как в нее вно­сили гроб с телом царя, полностью замуровывалась, в нее нельзя было войти, и тем не менее она была вся покрыта надписями, выбитыми в камне. Не забудем, что греческое слово «иероглиф» (rerrglufoj) означает в переводе «священное начертание»: иеро- «священ­ный», глифос - «черта, то, что выбито» - видимо, в камне.

Ученые смогли прочесть эти надписи. Они переведе­ны на многие языки мира, и сейчас в Москве делается первый перевод на русский язык. Должен вам сказать, что это тексты потрясающей силы. Конечно, в них надо войти; они писались для другой культуры, и сразу, лег­ко их не поймешь. Но сразу неверующий человек и Евангелие легко не прочтет: когда от нечего делать бе­рут почитать Евангелие, ломаются на первой же главе, на родословии Иисуса — идут имена, имена, становит­ся скучно, и Евангелие закрывают. Но здесь вхождение в текст, конечно, еще сложнее. Речь идет о победе над смертью и о телесном воскресении умершего человека. Попробую по памяти прочесть вам одну надпись, в пе­реводе, который сейчас готовится. Она сделана в гроб­нице царя по имени Тети, вот как она звучит: «Охо, охо! Восстань, о Тети! Собери кости свои, прими плоть твою, отряхни прах с членов твоих, прими питие твое, кото­рое не прокисло, и хлеб твой, не испорченный плесе­нью. Встань, Тети, взойди на небо, открыты для тебя врата неба. При вратах ты встал, у дверей, закрытых для грешников. Врата открываются тебе, привратник выхо­дит к тебе. Ведет он тебя к отцу твоему Гебу. Встречает тебя отец твой, обнимает тебя, ласкает тебя, ставит тебя впереди всех воскресших, звезд негибнущих. Восстань, о Тети, ты не подвержен смерти!» (373 речение).

Вот одна из многих сотен надписей, включенных в корпус Текстов Пирамид. Конечно, не все они столь поэтичны, некоторые содержат служебные ритуаль­ные формы, но суть их ясна: она связана с ритуалом - в узком смысле этого слова. Мы часто употребляем слово «ритуал» (сейчас даже вошло в быт такое стран­ное выражение, как «бюро ритуальных услуг») и тем не менее не отдаем себе отчет, в чем его смысл. Наше слово «ритуал» восходит к древнему индоевропейско­му корню rita (откуда и слово «ритм», и английское right), обозначающему порядок, строй мира, установ­ленный порядок бытия, сотворенного Богом. Человек понимал: он вышел из этого порядка, разорвал уста­новленный закон и надо в него вернуться. Как вер­нуться? Мы не знаем, какие приемы использовались для этого в доисторическое время, о них можно только догадываться; кое-что можно найти в этих текстах - как уже полузабытое, некогда использовав­шееся. Но когда эти тексты писались, человек был одержим вот какой идеей: он должен хотя бы на вре­мя, совершив определенные обряды очищений, вновь стать таким, каким был до грехопадения. И тог­да, в этом состоянии чистоты, пусть и временной, он может молиться Богу, смотреть на Него, надеяться, что, умри он в этом состоянии, достигнет соединения с Богом. Суть ритуала состояла в том, что человек вос­производил действия, происходившие в мире богов и связанные с победой над злом. Вы знаете, конечно, библейскую историю грехопадения: человек поддался соблазну врага человеческого рода. И вот сутью древ­него ритуала стало как бы проигрывание этой сцены наоборот: человек, точнее, некое богоподобное суще­ство, отказывался следовать за врагом рода человече­ского, а напротив, побеждал его. В Древнем Египте та­кой моделью для победы над злом служило предание об Осирисе.

Это был первый земнородный, его отцом была зем­ля (у египтян и это особый разговор почему мужским началом, отцом, является земля - Геб, а женским, ма­терью, небо - Нут). Предком Осириса, часто и Его на­зывают отцом, является Сам Творец. Осирис, первый царь мира, хорошо правит всей вселенной, но вызыва­ет зависть у своего злобного брата, который с помо­щью различных ухищрений в конечном счете его уби­вает. И кажется, зло восторжествовало. Но остается Изида, вдова убитого и одновременно его сестра. Она не только оплакивает погибшего мужа, но с помощью какой-то сверхъестественной силы на мгновение оживляет Осириса и зачинает от него сына - Гора. Этот сын потом в схватке побеждает убийцу и возвращает жизнь своему умершему отцу. Схватка очень жестокая, злобному врагу удается вырвать глаз у сына Осириса. Но этот глаз потом дается умершему, с его помощью он оживает.

Здесь речь идет об очень непростых образах; спе­циалисты по Египту о многом спорят, и мы сейчас не будем вдаваться в подробности, важно, что любой умерший считался Осирисом. И любой умерший, вку­шая жертву, которая символически была глазом Гора, сына Осириса, получал вечную жизнь, воскресение, причем воскресение телесное. Египетская мумия - это как раз образ телесного воскресения умершего. Егип­тяне мумифицировали своих умерших, как бы желая показать: твое тело хранится в неприкосновенности. Они не очень верили, что тело действительно пребудет неразрушимым (и на самом деле, не столько искусство мумификации, сколько исключительно сухой климат Египта позволил этим мумиям сохраниться до сего дня). Кроме мумий египтяне делали еще и статуи умер­ших, с очень точным портретным сходством, - они, кстати говоря, послужили началом современного скульптурного портрета. Эти статуи тоже ставили вну­три гробниц, в замурованных камерах, не для того, чтобы на них смотрели удивленные прохожие: они были моделью, по которой в будущем восстановится тело.

Изучая книгу Текстов Пирамид, мы совершенно яс­но видим, что древние верили в телесное воскресение умершего. И еще одна очень важная деталь: читая эту книгу, мы начинаем понимать, откуда возникла идея царской власти - тоже из принципа ритуала. Чтобы до­стичь какой-то земной цели, к каковым относится бо­гатство, здоровье, рождение наследника, не говоря уже о целях высших и небесных, человек совершал ри­туальное действие. То есть он, совершив очищение, на время сам входил в мир богов или просил жреца, вы­ступал как заказчик ритуала. Войдя в мир богов, он там побеждал зло, которое мешает реализации всего доб­рого, после чего доброе происходило в этом мире.

Древний человек понял, что должно быть какое-то земное существо, которое постоянно находится в со­стоянии ритуальной чистоты и ритуального действия, является символическим отражением Бога на земле. Этим существом стал царь, и так появился до того не­известный институт царской власти.

Царская власть возникает именно как религиозное действо - и такой она остается до последнего време­ни: как бы ни упрощались царские ритуалы, даже со­временные монархи Европы сохраняют определенные священные функции. Нас иногда смущает, что в древ­ности большинство царей не управляли страной, в на­шем смысле слова, хозяйственными, административ­ными делами всегда занимался первый министр, визирь, а царь был вроде и ни при чем. Это иногда объясняют тем, что царей удавалось оттеснить. Ниче­го подобного, царь и не должен был заниматься ад­министративными делами, его главной задачей было религиозное действо. В Египте царь считался един­ственным посредником между Богом и людьми, и все жрецы были его представителями, а политические функции выполняли министры. Но поскольку полити­ка - это тоже часть общей жизни, а потому в некото­ром роде священнодействие, то, конечно, и она в об­щем плане направлялась царем, но именно как религиозное действо, а не как чисто мирская деятель­ность, как суета. Религиозный аспект политики - это различение добра и зла, божественного и противобо- жественного в государственной, в общественной жиз­ни. Именно такое различение, связанное с идеей суда, суждения, и находится в ведении Государя (и горе для страны, если царь не отличает правду от неправды или различает их превратно). А практическая политика, следующая из этого различения, осуществляется мини­страми.

Раннее государство было целиком направлено на идею спасения. Когда мы смотрим на картинки египет­ских пирамид, то вслед за древними греками думаем: какими ужасными деспотами были эти египетские ца­ри! Как безжалостно они принуждали свой народ стро­ить для себя такие невероятные, колоссальные гробни­цы! И только потом с удивлением узнаем, что никто не заставлял строить пирамиды. Конечно, работа была организована, но это не был подневольный, рабский труд, люди строили царю гробницу вовсе не по при­нуждению или потому, что хотели царю угодить. Они хотели угодить себе. Являясь, по представлениям древних, ритуальным богом, царь в себе, в своей пло­ти, спасал своих верных подданных. Те, кто были вер­ны царю, воплощенному ритуальному божеству, вмес­те с ним шли в вечность. Царь являлся спасителем своих людей. Это означает, что в природе царя древ­ние видели соединение двух начал: чисто человеческо­го, подобного всем остальным людям, и божественно­го, и надеялись, что царь как бы перебрасывает собой мост из этого мира в мир вечности, и именовали царя богом - нечер, по-египетски «чистый», и это же слово означает - «Бог».

Гробница царя была орудием спасения всего наро­да. Именно поэтому египетский царь жаловал своим верным подданным - в первую очередь министрам, близким ему людям, но также и любому отличившему­ся египтянину - не звезду героя Древнего Египта, а эле­менты погребального ритуала: гроб, гробничный вход, а то и всю гробницу за счет государства, и позволял возвести такую гробницу поближе к своей собствен­ной. И эти дары считались самыми дорогими - не так важно получить орден на шею, как получить увере­ние, что ты сам будешь царем вечности, ведь Тексты Пирамид ясно говорят, что царь спасает верных сво­их как часть своей плоти. То есть он и они едины в веч­ности, если уже здесь, на земле, пребывали в един­стве.

Читая Евангелие, мы не всегда, может быть, пони­маем либо принимаем как красивый эпитет, как фигу­ру речи те слова, которыми Нафанаил приветствует Иисуса: «О Равви, Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев!» (Ин.1,49). Однако для древнего иудея, как и для любо­го древнего восточного человека, понятие «царь» во­все не было красивым риторическим элементом, для них царь - это спаситель. Другое дело, что евреи не верили, что земной царь может спасти. Но весь осталь­ной Восток верил. В псалме говорится: «Не надейтесь на князей, на сынов человеческих - в них нет спасе­ния» (Пс.145,3). Этим автор псалма ясно указывал, что вокруг него другие народы, и многие из израильтян, подражающих иноземцам, надеются на это. Конечно,

с сегодняшней христианской точки зрения это была ошибка. Но древние ошибались не сущностно, а во временном смысле: для них каждый правитель был спасителем. На самом же деле их правители были лишь образом, отблеском того Спасителя, который должен был прийти, того истинного Царя, Царство Ко­торого не от мира сего. И неверно считать, что хитрые фараоны использовали эту веру народа в идеологиче­ских целях. Конечно, люди есть всякие, и цари были всякие: хитрые, коварные, гадкие, а были и очень до­стойные. Но народ ждал от царя - и царь был обязан соединять земное и небесное, предстательствуя за сво­их верноподданных перед Богом Вседержителем.

Царь приносил жертвы за всех умерших египтян - конечно, не сам, огромная армия жрецов приносила жертвы от его имени, - но заупокойная формула гла­сила: приносят царь и Осирис жертву за такого-то и такого-то человека. Пусть царь его и в глаза не видел, и имени его не знает, но символически любой умер­ший египтянин-простолюдин и царь связывались жер­твой. В титул царей Египта входило имя Гора, сына Осириса: как Гор, сын Осириса, оживил отца, так царь оживляет любого умершего, дает ему вечную жизнь. Если обширнейшую и сложнейшую веру египтян свести к одному зерну, оно будет в идее дарования вечной жизни. Уповая на спасение через царя, египтяне фак­тически ожидали грядущего Мессию, обманываясь во временах и сроках, но не в сути своего ожидания. Та­ков был путь Египта.

Нас всех учили в школе, что и в Египте, и в Месо­потамии была масса богов. Первое сомнение в мно­гобожии этих народов зарождается, когда начинаешь изучать современную Индию, потому что в некото­ром роде современная Индия очень похожа на Древ­ний Египет. На первый взгляд там тоже масса богов: сотни статуй, имен, изображений, часто шокирую­щих. И народ действительно им поклоняется. Но ес­ли вы побеседуете с современным образованным индийцем, верующим индуистом, или прочтете ка­кой-нибудь серьезный индийский текст трехтысяче­летней давности, то узнаете, что все эти боги суть не что иное, как проявление энергий Единого Бога Творца. Энергии персонифицируются, что для нас непривычно, но если бы мы стали персонифициро­вать благость Бога, Его силу, Его мудрость, у нас то­же получился бы пантеон. Нигде, ни в Египте, ни в Месопотамии, ни в Индии, боги не находятся в отно­шениях конфликта (как, скажем, в Древней Греции), это не какая-то мифологическая игра, а именно про­явление единой силы в ее многообразии. Наши представления о многобожии сформировались под влиянием греческой религии, которую до нас доне­сли Гомер и Гесиод. Но в их поэмах греческая рели­гия очень своеобразна, не похожа на многие иные религии Древнего мира.

Что касается религии Египта, до нас дошло доволь­но много текстов (например, знаменитая сотая станца Лейденского папируса, XIII век до Р.Х.), в которых пря­мо говорится, что есть один БогТворец, который из ни­чего сотворил мир. Вот эта станца:

«Первый, вошедший в бытие в начальные времена, Сокрытый, вошедший в бытие в начале - Незнаемо таинственное естество Его.

Не пришел ни один бог в бытие прежде Его,

Не было иного бога с Ним,

Дабы мог он поведать об образе Его.

Нет матери у Него,

От которой могло бы быть познано имя Его,

Нет отца у Него, который бы родил Его И который бы мог сказать: это - я.

Создавший Сам яйцо Свое (т. е. - родивший Себя Сам. - Авт.),

Дух непостижимый рождением Своим,

Сам сотворивший великолепие Свое,

Бог прекрасный, Сам введший Себя в бытие.

Все боги вошли в бытие, когда Он положил начало Себе».

(Р. Leiden /, 350, /V 9~11)

В Британском музее еще со времен походов Напо­леона в Египет хранится огромный черный гранитный камень. Современные египетские крестьяне использо­вали его в качестве жернова водяной мельницы; и так крепок был этот гранит, что на нем сохранились, не­смотря на многовековое истирание, древнеегипетские иероглифы. В конце XIX века английский ученый Джеймс Генри Брестед сумел прочесть текст, написан­ный на камне. К сожалению, то, что было ближе к дыр­ке, через которую проходила ось жернова, стерлось совсем, но по краям текст не поврежден и читается до­вольно легко. Это знаменитый теперь среди египтоло­гов Памятник Мемфисского богословия. Возраст над­писи датируется восьмым веком до Рождества Христова, но язык и все, что связано с этим текстом, яс­но говорит о его глубочайшей, не менее чем двух с по­ловиной тысячелетней, древности. Просто его несколь­ко раз переписывали. Возьмем Библию, например Ветхий Завет современного типографского издания. Никто же не подумает, что он написан в наше время, очевидно, что это просто перепечатка и перевод на но­вый язык того, что было написано давным-давно в Древней Иудее. Примерно такая же история с мель­ничным камнем.

Когда Брестед перевел этот текст и впервые опуб­ликовал его в немецком египтологическом журнале в 1901 году, весь ученый мир был потрясен. В тексте говорилось, что Бог Творец замыслил все в сердце, произнес своим языком, и все стало быть, все появи­лось на свет. Мы раньше думали, писал Брестед, что это греческая философия ввела понятие логоса, творя­щего слова (оно появилось до Евангелия от Иоанна - в греческой послеплатоновской философии это до­вольно обычный образ), оказалось же, что греки не лу­кавили, когда говорили, что всему научились у егип­тян. Действительно, в египетском тексте все это было сказано задолго, за много тысяч лет до греков. Итак, оказывается, что эту величайшую истину о творении мира из ничего словом - «замыслил в сердце и про­изнес языком» - знали уже египтяне, а возможно, знали и задолго до них. Но написано это было впер­вые именно египтянами и дошло до нас на черном гранитном камне - камне Шабаки, как его называют ученые по имени того царя XXV династии, который повелел воспроизвести надпись в VIII веке до Рожде­ства Христова.

Итак, исследуя древнейшие письменные тексты - а древнейшая письменность - это Египет и Месопота­мия, - мы видим, что человек был бесконечно мудр, он только иначе мыслил, чем мы, его богословие было иным. Это было богословие образа, а не формулы, как наше, возникшее благодаря знакомству Святых Отцов с греческой классической философией и дискурсивно­диалектическим методом презентации мысли. Тем не менее это было глубочайшее знание. Ошибкой древ­них было не многобожие, нет, они так же верили в Единого Бога Творца, так же ждали воскресения, побе­ды над смертью; их заблуждение заключалось в том, что они переносили на конкретного ритуального бого­человека то, что должно было случиться в будущем. Но, может быть, они и знали, что это должно случиться в будущем, и понимали, что этот ритуальный богоче­ловек, реальный египетский или шумерский царь лишь символ... Символ, как я говорил на прошлой лек­ции, эпифанический, то есть не просто изображение, но одновременно и какая-то предреализация будуще­го события. Кто знает? В любом случае можно сказать, что древний человек жил напряженной идеей поиска спасения.

Религиозная традиция Месопотамии, совсем не по­хожая на египетскую, впоследствии очень смущала и греческих языческих писателей, и ранне-христианских авторов. Дело в том, что в Месопотамии появилась идея так называемого священного брака - иерогамия. В чем был его смысл? Главной ритуальной моделью Месопотамии был миф о Инанне и Думузи. Инанна, ин нана, на шумерском языке «царица неба», божествен­ное существо, - дочь, как ее называли, и одновремен­но супруга - явно женская энергия высшего небесного Бога. Итак, Инанна вступает в брак с земным челове­ком Думузи, и в результате Думузи не умирает полно­стью, он часть времени проводит в подземном мире, а часть - в мире богов. То есть смерть уже всецело не владеет человеком, она разрушена.

Думузи - муж Инанны, а поскольку муж и жена ста­новятся одной плотью и передают друг другу свои ка­чества (помните библейское «и будут двое одна плоть», замечательные слова, которые помогают нам жить в браке, несмотря на все его трудности), Думузи получает божественные качества. Эта логика приводит к тому, что в Месопотамии царь каждого города еже­годно в новогодний праздник (а новолетие - это праздник возобновления бытия, к концу года как бы бытие кончается, а в новолетие возобновляется вновь) вступает в священный брак с верховной жрицей Инан­ны, которая символизирует саму богиню. Не надо ду­мать, что в этом браке был какой-то закамуфлирован­ный сексуальный план; царь имел гарем, и для него не представляло особого интереса раз в год соединиться еще с одной женщиной. Это было чисто религиозное действо, человеческая и божественная природы со­единялись в браке. И царь как человек, соединяясь в браке со жрицей богини, тем самым соединял с бо­жеством весь народ, весь свой город. Он был посред­ником между миром богов и миром людей - но иным образом, нежели в Египте.

Обе эти формы, достаточно своеобразные, сохра­нялись на протяжении многих веков. Однако где-то на грани третьего и второго тысячелетий египетская и ме­сопотамская ритуальные культуры переживают глубо­чайший кризис: происходит нечто подобное современ­ным революциям.

Революция в Египте дошла до нас в известном текс­те «Речения Ипуэра» - он переведен на русский язык академиком Коростовцевым, и те, кто хочет, могут его прочесть; хотя переводчик кое-где увлекся красотами стиля и передал текст не очень точно, но в целом пере­вод хорош. Ужасная гражданская революция, страш­ная катастрофа, которую пережил Египет, прекрасно известна историкам, она читается и в памятниках. При­мерно триста лет длилась эпоха безвременья (триста лет - мы с вами еще можем быть оптимистами): были уничтожены царские гробницы, сожжены мумии ца­рей, разграблены и уничтожены храмы. Жрец Ипуэр, очевидец этих событий, восклицает: «Тайны страны умерших (это те самые тексты, которые писались в за­упокойных камерах) раскрыты! Те, кто обладали влас­тью, стали ничем. Те, кто были ничем, те стали обла­дать всем. Жизнь повернулась, подобно гончарному кругу». Здесь академик Коростовцев перевел не очень точно, и этот перевод вошел в школьные учебники: «Жизнь перевернулась, подобно гончарному кругу». Гончарный круг, как известно, не переворачивается, а поворачивается. Итак, жизнь повернулась полно­стью, но потом произошла стабилизация.

В Месопотамии было нечто похожее, но там было одновременно еще и нашествие варваров, касситское завоевание. В Египте же разразилась типичная граж­данская война, междоусобная брань. Любая катастро­фа такого масштаба происходит не просто из-за борь­бы за власть, когда поднимается вся масса народа, в этом всегда есть какая-то духовная причина. Мы мо­жем только догадываться о ней, потому что никто из тогдашних людей не проанализировал события глубо­ко и мировоззренчески, жрец Ипуэр скорее описал происходящее и, как сторонник традиционного хода вещей, ужаснулся ему.

Исходя из большой суммы данных (еще один очень интересный текст, касающийся этого времени, «Пророчество Неферти»), можно реконструировать следующую духовную картину. Вера в царя-спасителя поколебалась, царь все-таки оказался обычным чело­веком, слабым существом, не дающим надежды на спасение. Во многом это, видимо, было связано с эти­кой. В изречениях Ипуэра есть обличения по адресу царя, что для Египта совершенно несвойственно: «Ты правитель, в твоих руках сила, власть и мудрость. А ты все упустил. Ты оставил страну на разграбление. Ты не сохранил единства страны. Ты сам не сохранил того порядка в себе, который мог быть сохранен в стране». Оказывается, ритуальный бог - царь должен был по­стоянно в себе воспроизводить правильные ритуаль­ные формы.

Вы знаете, что и для монарха, буквально до послед­него времени, сохраняется так называемый царский ритуал. Думаю, никому из вас, встреться вы случайно с английской королевой, не придет в голову подойти и сказать: «Привет! Ну, как поживаешь?» - и пожать ей руку. Для нас естественно благоговение перед коро­лем. Когда однажды в Австралии встречали королеву Елизавету II, премьер-министр - не знаю, может быть, он выпил - чуть приобнял ее за талию, так как она ос­тупилась, такой чисто инстинктивный жест. Ему, одна­ко, пришлось подать в отставку - есть вещи, которые недопустимы даже в отношении современного, совер­шенно секуляризованного монарха. И сам монарх ско­ван ритуальными ограничениями, он во всем должен воспроизводить божественное и должен быть чужд всему падшему, земному. А человек, имеющий колос­сальную власть, очень слаб, он ведь все-таки человек. И это, видимо, привело к кризису веры в то, что царь спасает. Именно это вызвало крах древнеегипетской монархии. Потом монархия восстановилась, и фор­мально вся титулатура осталась неприкосновенной, но внутренне уже никто всерьез не верил, что царь являет­ся спасителем. Это ушло, осталась только форма. И уже не воздвигали пирамид, а строили намного более скромные гробницы: невозможно было поднять народ на гигантские дела ради царя.

В мире наметилось новое видение: не ритуальное спасение через уподобление какому-то действию в ми­ре богов, совершаемому прообразом божества - ца­рем, а нечто иное. Оно появляется в Египте, в Месопо­тамии, позднее распространяется на периферию тогдашнего культурного мира и захватывает почти все страны. Переходное время занимает почти все второе тысячелетие.

Суть непростого процесса состояла вот в чем. Чело­век обнаруживает в себе самом нечто божественное, некую божественную частицу. Возможно, это знание было и раньше, но, безусловно, оно связано с углуб­ленной молитвой. Опыт молитвы всегда, в любой куль­туре, в любой традиции, открывает в человеке божест­венную искру - а она есть в нем всегда. И человек начинает понимать, что все эти огромные, громоздкие государственные формы спасения вроде бы и не нуж­ны, что основа спасения находится в глубине сердца. Что сутью спасения является верность не царю, а Богу, Творцу, а царь — только правитель, не более.

С этой мыслью входит в историю еврейский народ, но одновременно она же глубоко преображает культу­ры Южной Азии. Египет и Месопотамия, страны очень древние, с устоявшейся цивилизацией, тоже пережили этот кризис. Появился ряд интереснейших скептичес­ких текстов, где вообще выражается сомнение в веч­ной жизни. Что касается Египта, вспоминается замеча­тельный текст - заупокойная стела Таимхотеп - жены верховного жреца города Мемфиса Пшерниптаха. Женщина умерла молодой, лет тридцати четырех; она оставила предсмертную речь, как было принято в Егип­те, - возможно, это действительно была ее речь, воз­можно, стилизация, этого мы никогда не узнаем.

О брат, супруг, друг, первосвященник!

Не уставай пить и есть, хмелей,

Наслаждайся любовью, празднуй,

Следуй желанию сердца день и ночь - Да не печалится сердце твое,

Да будут благими для тебя годы, проводимые на земле! Весь Запад - страна сна,

Мрак лежит на этой обители,

На этом месте спящих в своих мумиях,

Не пробуждающихся, чтобы видеть Своих братьев, своих отцов и матерей,

Забыло сердце и жен и детей.

Вода жизни, напояющая всех, ее жажду я!

Струится она для того, кто на земле.

Жажду я воды, текущей позади меня.

Не ведаю я, где она, с тех пор как прибыла в эту юдоль.

Полный пессимизм - и не забывайте, что это жена верховного жреца. Это честный текст, видимо, так действительно чувствовали тогда многие. И вдруг в этом же тексте удивительный прорыв надежды:

Дай мне струящейся воды !

Скажи мне: «Недалеко ты от воды!»

Обрати лицо мое к северу, к краю вод!

Быть может, тогда упокоится сердце мое от снедаю­щей его тоски.

<...>

О вы все, пришедшие в этот город мертвых, Воскуряйте мне благовония, возливайте мне воду В каждый праздник Запада.