Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Zarubezhka.docx
Скачиваний:
3
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
140 Кб
Скачать
☆

Вопрос 15.

Жизнь и творчество Эразма Роттердамского. «Похвала глупости»: сатирическая картина общаства и философский взгляд на мир.

Дезидерий Эразм Роттердамский (1469 - 1536, Нидерланды) - крупнейший учёный Северного Возрождения, прозванный «князем гуманистов». Подготовил первое издание греческого оригинала Нового Завета с комментариями, положил начало критическому исследованию текста Священных писаний. Способствовал возвращению в культурный обиход литературного наследия античности. Писал преимущественно на латыни.

Родился 28 октября 1469 год в Нидерландах. Отец его, принадлежавший к одной из бюргерских фамилий городка Гауда, увлёкся в юности одной девушкой, которая отвечала ему взаимностью. Родители, предопределившие сына к духовной карьере, решительно воспротивились вступлению его в брак. Влюблённые, тем не менее, сблизились, и плодом их связи был сын, которому родители дали имя Гергард, то есть желанный, — имя, из которого, путём обычной в ту пору латинизации и грецизации, был впоследствии образован его двойной литературный псевдоним Desiderius Erasmus, заставивший забыть его настоящее имя.

Первоначальное образование получил сначала в местной начальной школе; оттуда перешёл в Девентер, где поступил в одну из основанных «общежительными братствами» школ, в программы которых входило изучение древних классиков.В 13 лет потерял родителей. Вскоре, после некоторых колебаний, принимает решение удалиться в монастырь.

В монастырских стенах провёл несколько лет. Основную часть свободного времени выделял на чтение любимых им классических авторов и на усовершенствование своих познаний в латинском и греческом языках, монастырский быт был чужд ему.

В скором времени обращает на себя внимание влиятельных меценатов выдающимися познаниями, блестящим умом и необыкновенным искусством владеть изящной латинской речью. Епископ Камбревзял его к себе в секретари для ведения переписки на латыни.

Благодаря подобным церковным покровителям Эразм смог оставить монастырь, дать простор своим давнишним влечениям к гуманистической науке и побывать во всех главных центрах тогдашнего гуманизма. Из Камбре он перебрался в Париж, который в ту пору ещё оставался центром схоластической учёности.

В Париже Эразм издал своё первое крупное сочинение — Adagia, сборник изречений и анекдотов, извлечённых из сочинений различных античных писателей. Эта книга сделала имя Эразма известным в гуманистических кругах всей Европы.

Во время своей поездки в Англию дружился со многими гуманистами, в особенности с Томасом Мором, автором романа «Утопия», Джоном Колетом, а позднее с Джоном Фишером и принцем Генрихом, будущим королём Генрихом VIII.

В Италии Туринский университет поднёс ему диплом на звание почётного доктора богословия; папа в знак особого своего благоволения к Эразму, дал ему разрешение вести образ жизни и одеваться сообразно обычаям каждой страны, где ему приходилось жить.

Во время третьего путешествия в Англию была, по словам самого Эразма, написана им знаменитая сатира «Похвала глупости». Оксфордский и Кембриджский университеты предложили ему профессуру.

Эразм остановил свой выбор на Кембридже, где «канцлером университета» был один из его близких знакомых, епископ Фишер. Здесь Эразм в течение нескольких лет преподавал греческий язык, в качестве одного из редких в ту пору знатоков этого языка, и читал богословские курсы, в основу которых им был положен подлинный текст Нового Завета. Это было большим новшеством в ту пору, так как большинство богословов тогдашнего времени продолжало следовать в своих курсах средневековому, схоластическому методу, который сводил всю богословскую науку к изучению трактатов Дунса Скота,Фомы Аквинского и ещё нескольких излюбленных средневековых авторитетов.

Характеристике этих адептов схоластического богословия Эразм посвятил несколько страниц в своей «Похвале Глупости».

«Они до такой степени поглощены своим усладительным вздором, что, проводя за ними дни и ночи, не находят уже ни минуты времени для того, чтобы хоть раз перелистывать Евангелие или Послания апостола Павла. Но, занимаясь своим учёным вздором, они вполне уверены, что на их силлогизмах так же держится вселенская церковь, как небо — на плечах Атласа, и что без них церковь не продержалась бы и минуты»

В 1511 году Эразм был удостоен чести стать Профессором богословия леди Маргарет Кембриджского университета.

Карл Испанский (будущий император Священной Римской империи Карл V) пожаловал ему чин «королевского советника», не связанный ни с какими реальными функциями, ни даже с обязанностью пребывания при дворе, но дававший жалованье в 400 флоринов. Это создало для Эразма вполне обеспеченное положение, избавлявшее его от всяких материальных забот, и предоставило возможность всецело отдаться своей страсти к научным занятиям.

Сатира, написанная Эразмом Роттердамским в 1509году. Содержание подано в жанре иронического панегирика, что было определено сочетанием двух тенденций, характерных для эпохи Возрождения, а именно: обращением к античным авторам (поэтому панегирик) и критикой общественного уклада жизни (поэтому иронический) . Автор пытается взглянуть на окружающую его современную действительность, а также на все человечество, на весь мир с точки зрения глупости. Затрагивая массу животрепещущих вопросов современности, Э. Роттердамский философски и юмористически рисует сатирический портрет всего человечества. . Его благодушный юмор и тонкая ирония жизнерадостны, перед нами гуманист, который смотрит на жизнь с оптимизмом, благодушием. Автор в отрицательных сторонах жизни видит предлог для того, чтобы от души посмеяться и побалагурить. Написано как пародия на панегирик — форму, в то время пользовавшуюся большой популярностью. Оригинальным является здесь то, что панегирик в данном случае произносится не от лица автора или какого-то оратора, а от лица самой олицетворенной глупости.

Госпожа Глупость произносит похвальную речь самой себе, так как благодарности от людей, которые, по ее мне­нию, обязаны ей многим, не дождешься. Госпожа Глупость не устает перечислять свои заслуги перед людьми: мол, люди даже жизнью своей обязаны только ей, так как мужчины влюбляются в женщин благодаря собст­венной глупости, когда же супруги ссорятся, то мирятся опять же по глупости. Дружба, по ее утверждению, — та же глупость, так как легче всего подружиться на пьяную голову, а чем человек пьянее, тем глупее. Госпо­жа Глупость называет тех, кого считает своими любимыми уче­никами. Среди них — «родовитые скоты», кичащиеся благородством собственного происхождения, богословы, которые веками ломают головы над вопросами, «может ли Бог превратиться в женщину, дьявола, осла, тыкву или камень?» Да еще веками вдалбливают эти «исти­ны» в головы своих учеников, чтобы те превзошли в глупости их самих. Глупость одаривает дурацким колпаком бесстыдных монахов, жадных и сладострастных госу­дарей, купающихся в роскоши отцов церкви. Не забы­вает она и купцов, которые «вечно воруют, лгут, бо­жатся, жульничают, надувают и при этом мнят себя первыми людьми в мире потому только, что пальцы их украшены золотыми перстнями». Предмет особой гордости госпожи Глупости — ее родо­словная. Отец ее — бог богатства Плутос, мать же — нимфа Неотита (юность), этим автор подчеркивает, что глупость объединяет людей всех возрастов: от юнцов до дряхлых стариков. Самая верная служанка госпожи Глупости — Себялюбие. Глупость — образ неоднознач­ный. Это не только невежество или отсутствие ума, но и природное свойство, присущее всем людям без исключения, ведь и писать стихи, и влюбляться без ума, и рожать детей — все это безумие и сумасбродст­во. По мнению Эразма Роттердамского, Глупость, как и всякая другая вещь, «имеет два лица», отличающихся друг от друга. Премудрость мудрствований ученых-богословов — не что иное, как глупость, а сумасбродство по­этов и влюбленных по-своему мудро, в нем заключен основной двигатель человеческого бытия. Сама герои­ня произведения далеко не глупа — она богата жиз­ненным опытом и жизненной мудростью.

Вопрос 16. Своеобразие художественного метода Ф. Рабле в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль». Гротескно-комическая стихия романа. Связь с народной культурой. Оценка романа в современном литературоведении. Концепция М. М.Бахтина.

Излюбленный приём Рабле — гротеск, гипербола («супергипербола», по выражению А. Дживелегова). Это связано с личностями главных героев — великанов Гаргантюа и Пантагрюэля. Подчас они спокойно уживаются с обычными людьми (едят с ними за одним столом, плывут на одном корабле), но далеко не всегда. Гаргантюа садится отдохнуть на собор Парижской Богоматери и принимает пушечные ядра за мух, Пантагрюэля приковывают к колыбели цепями, служащими для перекрытия гаваней. Кульминации этот приём достигает, когда Пантагрюэль, высунув язык, укрывает от дождя свою армию, а один из его приближённых случайно попадает в рот своему господину и обнаруживает там города и деревни.

Много места в романе уделяется грубоватому юмору, связанному с человеческим телом[1], много говорится об одежде, вине, еде и венерических заболеваниях (пролог первой книги начинается со слов «Достославные пьяницы и вы, досточтимые венерики (ибо вам, а не кому другому, посвящены мои писания)!»). Это совершенно нетипично для средневековой романистики, считавшей перечисленные темы низкими и не достойными упоминания.

Характерная особенность «Пантагрюэля» — обилие крайне подробных и в то же время комичных перечислений блюд трапез, книг, наук, законов, денежных сумм, животных, смешных имён воинов и тому подобного. Объёмные и скрупулeзные перечни порой образуют целые главы (книга IV, глава LX «О том, какие жертвы приносили своему богу гастролатры в дни постные» и т. д.).

«Гаргантюа и Пантагрюэль» неразрывно связан с народной культурой Франции позднего Средневековья и Возрождения. Из неё Рабле позаимствовал и своих главных героев, и некоторые литературные формы (например, блазоны или так называемые coq-à-l'âne — словесные бессмыслицы), и, главное, сам язык повествования — со множеством непристойных словесных оборотов и комических аллюзий разнообразных священных текстов, язык, проникнутый атмосферой весёлого народного праздника, откуда гонят всякую серьёзность. Этот язык разительно отличался от того, которым были написаны средневековые схоластические трактаты или латинизированные богемные сочинения некоторых современников Рабле (подражание латыни высмеяно в главе о лимузинце второй книги романа).

После Рабле его основные приёмы использовали другие французские писатели XVI века: Бонавентура Деперье, Ноэль дю Файль и другие.

Гуманистический идеал человека воплощен в книге в образе Пантагрюэля. Имя героя, его внешность и манера поведения заимствованы из народных книг («Великие и неоценимые хроники великого и огромного гиганта Гаргантюа»), без которых не обходилась ни одна ярмарка. Философия героя названа «пан-тагрюэлизмом», она воплощает соединение жажды телесных наслаждений с жаждой знаний.

И.О. Шайтанов подчеркивает пародийную доминанту в поэтике первой книги: начало романа пародирует Библию, показывая, как от фантастических персонажей Фарибота – великого охотника до супов, и мифологического Атласа, подпиравшего плечами небо, ведет свой род Гаргантюа, который родил грозного Пантагрэюля (Шайтанов И.О. История зарубежной литературы. Эпоха Возрождения: в 2 т. – М., 2001. – Т. 2. – С. 114.).

В предисловии к роману Рабле подчеркивает его связь с народной культурой: «Правда, такие выдающиеся произведения, как Феспент, Неистовый Роланд, Роберт-Дьявол, Фьерабрас, Гийом Бесстрашный, Гюон Бордоский, Мандевиль и Мата-брюна, обладают некими таинственными свойствами, но с той книгой, о которой здесь идет речь, они сравнения не выдерживают. Громадная выгода и польза от вышеупомянутой гарган-тюинской хроники общеизвестна, непреложное чему доказательство состоит в том, что у книгопродавцев она разошлась за два года в таком количестве, в каком Библия не расходилась в течение девяти лет». Перечисленные Рабле произведения принадлежат к героическому, или рыцарскому, эпосу.

Народная книга генетически связана с элементами архаического мифологического мышления, сохранившимися в народном сознании и устном народном творчестве. Герой архаического эпоса проходил, как обобщал В.М. Жирмунский (Жирмунский В.М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. – М.; Л., 1962.), некоторые типологические этапы биографии: чудесное рождение, имел отличия от обычного человека во внешности или способностях, воспитывался кузнецом в лесу, обучался боевому искусству, совершал первые юношеские подвиги, добывал чудесное оружие или волшебные предметы и т.д. Рабле подчеркивает, что в год рождения грозного Пантагрэюля «во всей Африке стояла великая сушь: дождя не было тридцать шесть месяцев, три недели, четыре дня и тринадцать с лишком часов...», но в день рождения Пантагрюэля из земли проступают крупные капли влаги, которые однако, не утоляют жажды, потому что оказываются солоней рассола. Это чудесное событие послужило поводом назвать новорожденного Пантагрюэлем: «отец и дал ему такое имя, ибо панта по-гречески означает «все», а грюэль на языке агарян означает «жаждущий», и понимать это надо было, во-первых, так, что в день его рождения весь мир испытывал жажду, а во-вторых, что отец в пророческом озарении уже провидел тот день, когда сын его станет владыкою жаждущих...» Новорожденный Пантагрюэль отмечен необычным качеством – он волосат, как медведь, а совершая свой первый юношеский подвиг, побеждает и съедает медведя, а потом освобождается от четырех цепей, которыми его после этого подвига привязывают.

Прочие юношеские подвиги Пантагрэюль совершает во время учебы в Пуатье: отламывает от скалы огромный камень и устанавливает его на четырех столбах, чтобы на нем школяры в свободное время могли пить вино, есть ветчину и пирожки и вырезать ножиком свои имена, а также находит могилу своего ужасающего предка с не менее ужасным изображением на надгробном камне. Пантагрюэль получил степень лиценциата права, как он учился – неизвестно, но точно известно, что в Орлеане он в совершенстве постиг науку игры в мяч, «а чтобы ломать себе голову над книгами – от этого Пантагрюэль всячески себя оберегал, так как боялся испортить зрение, тем паче что один из профессоров твердил на лекциях, что нет ничего опаснее для зрения, чем болезнь глаз». Продолжать образование Пантагрюэль отправляется в Париж, где получает письмо от отца, который советует ему выучить греческий и латинский, из свободных наук преуспеть в геометрии и музыке, выучить гражданское право, а также: «Что касается явлений природы, то я хочу, чтобы ты выказал к ним должную любознательность; чтобы ты мог перечислить, в каких морях, реках и источниках какие водятся рыбы; чтобы все птицы небесные, чтобы все деревья, кусты и кустики, какие можно встретить в лесах, все травы, растущие на земле, все металлы, сокрытые в ее недрах, и все драгоценные камни Востока и Юга были тебе известны.

«С великою досадою принужден я поместить в сию Библиотеку многих сочинителей, из коих одни писали скверно, иные бесстыдно и без всякого приличия, другие как еретики, и всех хуже некий, именуемый Франсуа Рабле, насмешник над Богом и миром…» Так извинялся перед ценителями словесности Антуан Дювердье, автор «Библиотеки» (1585), одного из первых во Франции каталогов печатных книг. В 1623 году ревностный поборник католицизма иезуит Франсуа Гарасс (или, в латинском варианте, Гарассус), обрушиваясь на щеголей-либертенов в памфлете «Занятное учение нынешних остроумцев, либо себя таковыми полагающих», не находит более убедительного доказательства их нравственного падения, нежели описание их идеальной библиотеки, где, наряду с творениями Помпонацци, Парацельса, Макиавелли, выделяется главная книга - «анти-Библия»: «…У либертенов всегда в руках книга Рабле, наставление в разврате».

Слава Рабле на протяжении столетий была неотделима от яростных нападок на него. Но уже в XVI веке произведения этого писателя стали почти обязательной принадлежностью библиотек. Примерно в каждой третьей личной библиотеке во Франции на излете Возрождения имелись издания «мэтра Франсуа» (Библия была в каждой второй) - при том, что «Гаргантюа и Пантагрюэль» регулярно вносился во все Индексы запрещенных книг. Читать Рабле и владеть его книгой считалось грехом. Но - не согрешишь, не покаешься: вот, например, что писал другу в начале XVII века один образованный человек: «У меня долго находилась книга Рабле, но не моя: мне дал ее прочесть г-н Гийе. Каждый год он каялся на исповеди, что имеет книгу Рабле, но не в доме, а я - что у меня она есть, но чужая…»

В отличие от подавляющего числа своих современников, Рабле не переживал периодов забвения и, более того, не превратился в «музейного» классика, интересного лишь историкам литературы. До сих пор споры вокруг его романа и во Франции, и за ее пределами нередко выходят за рамки чистой науки. Достаточно вспомнить, какой эффект произвела и у нас в стране, и за рубежом знаменитая книга М. М. Бахтина [1], или какую откровенную неприязнь питал к создателю «Пантагрюэля» А.Ф. Лосев. Мировая известность врача из Шинона привела к не вполне адекватному его восприятию. Уже либертены, почитавшие Рабле, видели в его сочинении своего рода «энциклопедию французской жизни» Возрождения, исчерпывающее воплощение его духа и культуры. Подход этот, во многом справедливый, привел тем не менее к смещению исторической перспективы: громадная фигура Рабле, разрастаясь до размеров всей ренессансной культуры Франции, заслонила собой подавляющее большинство современников. «Мэтр Франсуа», наподобие своих великанов, одиноко вознесся над толпой безликих, полузабытых теней и над бесцветным морем книжной продукции XVI века. Поэтому до сих пор не утратили актуальности слова, написанные четыре столетия назад врачом Жаном Беркье: «Имя Рабле всем известно, всяк о нем говорит, но по большей части не вполне понимая, что это такое». Смысл же «Гаргантюа и Пантагрюэля» невозможно понять, изолировав его от самого широкого исторического и литературного контекста его эпохи.

Маленький томик ин-кварто под названием «Ужасные и устрашающие деяния и подвиги знаменитейшего Пантагрюэля, короля дипсодов, сына громадного великана Гаргантюа, написанные недавно мэтром Алькофрибасом Назье» появился в ноябре 1532 году, накануне традиционной лионской ярмарки. Выпустивший его печатник Клод Нурри специализировался на рыцарских романах, «пастушеских календарях» и прочих сочинениях того рода, который впоследствии получил название «ярмарочной» литературы. И рассказчик его новой книжки, «мэтр Алькофрибас», обращался к читателям в точности как ярмарочный зазывала, нахваливая свой товар со всеми проклятиями и божбой, предусмотренными средневековым жанром «крика разносчика». Что заставило Рабле, чье имя скрывалось за прозрачной анаграммой, создать подобную книгу? Ведь шинонский врач, в отличие, скажем, от Клемана Маро, дурно знавшего латынь и вовсе не знавшего греческий, обладал обширной гуманистической образованностью. Монах-францисканец, он принадлежал в юности в Пуату к кружку эллинистов; затем, перейдя на службу к епископу Жоффруа д’Эстиссаку, увлекся медициной, оставил орден (подобные штудии были запрещены уставом францисканцев) и снискал успех своими лекциями в Монпелье, где получил в 1530 году звание бакалавра медицины; в 1532-м он практиковал в Лионе. В том же году у одного из крупнейших лионских либрариев и печатников, Себастьяна Грифиуса, вышли подготовленные Рабле издания «Афоризмов» Гиппократа и латинских посланий итальянского врача Манарди, в посвящении которых, обращаясь к своему другу, юристу из Пуату Андре Тирако, ученый-гуманист негодовал на людей, «что не могут и не хотят избавиться от плотного и едва ли не киммерийского тумана готической эпохи и обратить взоры к сияющему светочу солнца» - знания.

Конечно, отчасти обращение Рабле к народной традиции объясняется самим характером французского гуманизма, который в значительно большей мере, нежели итальянский, проявлял интерес к национальной литературе и проблемам национального языка. Становление абсолютизма стало одним из важных факторов, повышающих статус народного наречия: «королевское знание» было знанием французским par excellence. Кроме того, соперничество с Италией, обострившееся на рубеже XV—XVI веков, заставляло искать в средневековом наследии образцы, доказывающие превосходство французской культуры над заальпийской. Возник целый пантеон средневековых авторов - «аналогов» великих писателей древнего Рима и Италии: считалось, например, что Кретьен де Труа или Гильом де Лоррис и Жан де Мен, создатели «Романа о Розе», прославили национальный язык и словесность не менее, нежели Овидий или Вергилий словесность латинскую, а Данте, Петрарка и Боккаччо итальянскую. Однако «ярмарочная» литература отнюдь не принадлежала к этому пантеону. Обращение к ней Рабле стало блестящим экспериментом - возможно, навеянным аналогичными опытами современных итальянских писателей, в частности Боярдо и Ариосто, однако совершенно новым по духу: его роман стал гигантским тиглем, где сплавились воедино едва ли не все средневековые жанры, приемы, стили и типы персонажей.

Каждая из четырех первых книг романа (атрибуция пятой книги, изданной в окончательном виде лишь в 1564 году, спустя 11 лет после смерти Рабле, во многом проблематична) в самом общем виде ориентируется на определенный жанр, а нормы ее восприятия сформулированы Рабле в его знаменитых прологах. В «Пантагрюэле», обращаясь к читателю, мэтр Алькофрибас называет своим источником и образцом «Великие и бесподобные хроники об огромном великане Гаргантюа», «книгу в своем роде единственную, равных себе не имеющую и беспримерную». Первая (хронологически) книга подчиняется канонам хроники - жанра, который еще в конце XV века был одним из ведущих в национальной словесности: недаром свод «Великих французских хроник» стал первым сочинением на народном языке, отпечатанным французскими типографами. Вершины своего развития хроника достигла при дворе герцогов Бургундских, хронистами которых были такие крупные поэты «осени средневековья», как Жорж Шатлен, Жан Молине или Жан Лемер де Бельж. Должность придворного хрониста, или, как его называли в Бургундии, инцидиария, означала не только приближенность к государю, но и высочайшее признание литературных заслуг.

Итак, «Пантагрюэль» задуман в продолжение «Великих хроник», назван автором «хроникой» и ориентирован, пусть и пародийно, на поэтику этого жанра. Однако его, как и последующие книги, принято называть «романом». Не ошибка ли это?

Безусловно, произведение Рабле обладает всеми внешними признаками романа в современном понимании, от объема до единства героя. Его принадлежность к романному жанру доказывается и в известных работах М.М. Бахтина. Однако современники также считали «Пантагрюэля» романом - вкладывая в это обозначение несколько иной смысл. Так, в 1533 году некий парижанин по имени Жак Легро составил для себя список книг, который собирался в ближайшее время прочесть. В этом своеобразном каталоге (известном как «опись Жака Легро») содержится более 30 рыцарских романов - и среди них «Пантагрюэль», который в глазах горожанина, по-видимому, ничем принципиально не отличался от «Роберта Дьявола», «Фьерабраса» и «Гюона Бордоского», в свою очередь, упомянутых в «хроникальном» прологе мэтра Алькофрибаса. В один ряд с «Ланселотом» и «Ожье Датчанином» ставит книги Рабле и автор написанного 15 лет спустя трактата «Теотим» - доктор богословия и «гроза еретиков» Габриель де Пюи-Эрбо (в латинском варианте Путербий), тот самый «бесноватый путербей», которого за его нападки походя, в числе других порождений Антифизис, уничтожил Рабле в «Четвертой книге». В 1552 году протестант Пьер Дюваль издает стихотворный трактат «Триумф правды», в котором, помимо прочего, содержится перечень «пустых и никчемных» книг, выпускаемых французскими печатниками; среди них - те же «Фьерабрас» и «Ожье Датчанин», «Амадис Галльский», «Рено де Монтобан», а также, выделенный особо, «Пантагрюэль, что превзошел их всех».

Таким образом, «Пантагрюэль» воспринимался во времена своего создания как рыцарский роман. Этот средневековый жанр в эпоху Возрождения не только превратился в одну из самых популярных разновидностей «народных» книг, но и послужил материалом для целого ряда шедевров, от «Неистового Роланда» Ариосто до «Дон Кихота» Сервантеса. Однако в период позднего средневековья законы романа совпадали с канонами хроники: уже в XIII веке, когда появились первые прозаические обработки старинного эпоса и рыцарского романа, принцип исторической достоверности распространился практически на всю сферу повествовательной прозы: «истории» для того и перелагались прозой, чтобы их «правдивость» не искажалась более в угоду стихотворному метру и рифме. И к началу XVI века, когда и хроника, и рыцарский роман утратили свои высокие позиции в культуре, перешли в сферу «народной» литературы, риторика исторической достоверности пышным цветом расцвела в различных смеховых жанрах, оформляя рассказы о невероятных приключениях либо волшебников и великанов, либо плутов типа Тиля Уленшпигеля - рассказы, которые в народной среде, впрочем, нередко воспринимались всерьез.

«Гаргантюа», вышедший два года спустя (1534) и ставший в последующих изданиях первой книгой романа, внешне развивает успех «Пантагрюэля»: он остается в русле народных хроник, причем Рабле использует «родственный» принцип циклизации, который был характерен для позднесредневековых романных сводов, - история сына дополняется историей отца. Но поэтические установки, изложенные в его прологе, меняются: если в «Пантагрюэле» рассказчик клянется, что его история в высшей степени правдива, то в «Гаргантюа» мэтр Алькофрибас настаивает на том, что его творение имеет не только буквальный смысл. Силены, Сократ, откупоренная бутылка, мозговая кость - все это изобилие метафор предостерегает читателя от «скороспелого вывода», что книга содержит одни лишь «нелепости, дурачества и разные уморительные небывальщины». Под их оболочкой скрывается ценнейшая «мозговая субстанция», которую можно извлечь «после прилежного чтения и долгих размышлений». «Пантагрюэль» требует веры, «Гаргантюа» - истолкования: поэтика хроники сменяется поэтикой аллегории.

Аллегорическая интерпретация в культуре средних веков и раннего Возрождения была неотъемлемой принадлежностью «поэзии» в широком смысле - тех «басен поэтов», которые еще Боккаччо в трактате «Генеалогия языческих богов», популярном и во Франции, защищал от невежественных нападок. Такой подход к литературе, в том числе и античной (здесь пальма первенства по праву принадлежит «Метаморфозам» Овидия - «Библии поэтов», как они были названы в одном из изданий XV века), стал необходимым связующим звеном между средневековой дидактикой и современным пониманием литературы как художественного вымысла. Еще в 1526 году Клеман Маро, подготовивший для печати «Роман о Розе», снабдил его «Моральным толкованием», в котором писал: «Если мы в понимании своем продвинемся не далее оболочки буквального смысла, то лишь получим удовольствие от вымыслов и историй, не постигнув особенной пользы, которую в моральном разумении приносит сердцевина духовная, то есть происходящая из внушения Святого Духа». Если вынести за скобки разницу интонаций, то «сердцевина духовная», которую обнаруживает Маро в романе Гильома де Лорриса и Жана де Мена, - это та же «мозговая субстанция», которую призывает «высосать» из своей книги Алькофрибас.

Таким образом, призывая читателей последовать примеру собаки, «самого философского животного в мире», и насладиться «высоким» смыслом, заложенным в его произведении, Рабле определяет его уже не как историю, но как вымысел: две части и два пролога одного и того же повествования включаются в разные и отчасти даже противоположные поэтические системы.

Однако эти системы обладали, бесспорно, одной общей чертой. Обе они получили развитие в эпоху «осени средневековья» и к 30-м годам XVI века во многом устарели. Алькофрибасовы прологи - это смеховая игра с канонами и приемами средневековой словесности. И если Рабле поминает скрытые в его книге «величайшие таинства и страшные тайны, касающиеся нашей религии, равно как политики и домоводства», то лишь затем, чтобы обозначить один из прежних принципов восприятия литературы, немедленно оставляя его на долю «дураков» и «межеумков» (в число которых, между прочим, попадают у него Плутарх и Полициано). Автор стремится как можно точнее указать предмет своей пародии - сугубо средневековое понимание словесности и книги. В прологе «Пантагрюэля» Алькофрибас расхваливает читателям не только содержание своей истории, но и «целебные» свойства собственной книги и ее образца - народных хроник, чтение которых помогает подагрикам и венерикам, подобно тому как житие св. Маргариты помогает роженицам. Но восприятие книги (в первую очередь, конечно, Библии) как сакрального предмета, обладающего магической силой и способного избавлять от хворей, - характерная черта народной, по преимуществу бесписьменной культуры средних веков. Заявляя, что и его творение того же сорта, Алькофрибас пародийно задает для нее средневековые правила восприятия.

Выдающийся русский мыслитель М. М. Бахтин (1895–1972) в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (1940, 1-е изд. — 1965) дал глубокую трактовку романа великого французского писателя XVI века Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Он отмечал: «Рабле — труднейший из всех классиков мировой литературы, т. к. он требует для своего понимания существенной перестройки всего художественно-идеологического восприятия, (…) требует глубокого проникновения в мало и поверхностно изученные области народного смехового творчества». Бахтин выделил три основных вида форм проявления и выражения народной смеховой культуры: 1) обрядово-зрелищные формы (празднества карнавального типа, различные площадные смеховые действа и пр.); 2) словесные смеховые (в том числе пародийные) произведения разного рода: устные и письменные, на латыни и на народных языках; 3) различные формы и жанры фамильярно-площадной речи (ругательства, божба, клятва и др.) — все они отражают единый смеховой аспект мира и тесно взаимосвязаны. Бахтин характеризует карнавальный смех как праздничный, всенародный, универсальный (направленный на все и на всех), амбивалентный (веселый, ликующий — и насмешливый, высмеивающий, и отрицает — и утверждает, и хоронит — и возрождает). Отсюда вытекает новое представление о характере смеха у Рабле: это и не сатирический, как считали многие исследователи, и не чисто развлекательный, бездумно веселый смех, а карнавальный, амбивалентный: «Величайшим носителем и завершителем этого народно-карнавального смеха в мировой литературе был Рабле. Его творчество позволит нам проникнуть в сложную и глубокую природу этого смеха», — отмечал Бахтин, открывший в ходе пристального изучения романа Рабле целую исчезнувшую, почти не оставившую письменных памятников культуру — народную смеховую культуру средневековья и Ренессанса.