Поражения и победы любви

Совершенно ясно, что воспитание — далеко не единственный виновник кровавых безумий, но столь же очевидно, что если воспитание не поспособствует нравственному обновлению людей, то вскоре род человеческий придется заносить в «Красную книгу». Речь идет о людях, а не о несчастных, уничтожающих друг друга существах вроде разъяренных гиппопотамов.

Первейшее и бесконечно важное призвание воспитания — подведение личности к сознательному отказу от насилия. И от выгоды для себя за чужой счет. От самообмана и самоуспокоения. Если бы воспитание выполняло эту свою миссию, то некому было бы ни задумать преступления, ни осуществить преступный замысел.

Как воспитываются убийцы и иные злодеи? В.А. Сухомлинский отвечал: жестокостью. Добавьте к этому укорененную жалость к себе, страдающему, зависть к более удачливым, самоутверждение за счет власти, наслаждение властью над жизнью других людей, садо-мазохистское и некрофильное удовольствие от мучительной смерти, комплекс неполноценности и одновременно манию величия, фанатизм, богоборчество, коварство, лживость, самоуверенность и самоправедность. И вы получите список наиболее существенных компонентов злодейской натуры и вместе с тем — центральных моментов воспитания злоумышляющего против людей и человечества. Исполнители замыслов могут быть и попроще: трусами; нравственно тупыми людьми — без воображения, без развитых эстетических чувств.

Воспитанию приходится быть особенно бдительным в случаях обездоленного, травмированного детства: требуются специальные усилия по предотвращению нежелательного развития характера или по его исправлению.

Рассмотрим эти явления подробнее на сравнительно недавнем примере массового уничтожения людей.

I

Украинские крестьяне, видевшие депортацию кулаков 1930 г., говорили: «И мы думали, что нет худшей судьбы, чем судьба кулаков». Теперь, спустя два года, они попали под самый страшный из всех когда-либо наносившихся им ударов.

Указ, установивший цифры госпоставок зерна для Украины и Северного Кавказа, был подкреплен новым указом от 7 августа 1932 г., который обеспечивал законность конфискации зерна у крестьян. Указ требовал того, чтобы крестьяне Украины, Дона и Кубани вымерли вместе со своими малыми детьми.

Указ постановлял, что колхозная собственность, такая, как скот и зерно, отныне приравнивалась к государственной собственности. Виновные в посягательстве на нее будут рассматриваться как враги народа и приговариваться к расстрелу, который при наличии смягчающих вину обстоятельств может быть заменен тюремным заключением сроком не менее десяти лет с конфискацией имущества. Крестьянки, подобравшие несколько колосков пшеницы на колхозном поле, получали несколько меньшие сроки. Декрет постановлял также, что кулаки, которые пытались «заставить» крестьян выйти из колхозов, должны приговариваться к заключению в «концентрационные лагеря» на срок от пяти до десяти лет. В январе 1933 г. Сталин назвал этот декрет «основой революционной законности на текущий момент», и сам его сформулировал.

Как всегда, активисты, сначала поощряемые к максимальному террору, задним числом потом обвинялись в «перегибах». Вышинский с возмущением заявлял, что «некоторые представители местной власти» восприняли этот указ как сигнал к тому, «чтобы убивать или загонять в концентрационные лагеря как можно больше народу». Он упомянул случаи, когда за кражу двух снопов кукурузы приговаривали к смертной казни, и развлек аудиторию рассказом о молодом человеке, приговоренном к десяти годам заключения за то, «что резвился с девочкой ночью в хлеву, нарушая покой колхозных свиней».

Но и до опубликования августовского указа в украинской прессе можно было прочесть такие сообщения: «Недремлющее око ГПУ обнаружило и приговорило к суду фашистского саботажника, который прятал хлеб в яме под стогом клевера». После же указа мы видим, как постоянно возрастает степень применения закона, его суровость и сфера приложения. За один только месяц в харьковском городском суде было вынесено 1500 смертных приговоров.

В селе Новосельское (Житомирская область) один крестьянин был расстрелян за то, что у него обнаружили 10 кг пшеницы, собранной на полях его десятилетней дочерью. К десяти годам заключения приговаривали за «кражу» картофеля. Женщину приговорили к десяти годам тюрьмы за то, что она срезала сто початков зреющей кукурузы со своей же собственной делянки. За две недели до этого ее муж умер от голода.

Тех, кто совершал меньшие нарушения, отправляли в «отряды заключенных» при государственных хозяйствах, где им выдавали небольшую норму хлеба. В целом только неразбериха или намеренное попустительство могли защитить от жестокости нового закона. Так, женщина, арестованная вместе с одним из сыновей за попытку срезать немного ржи у себя на участке, смогла убежать из тюрьмы. Забрала второго сына, взяла несколько простынь, спички и кастрюли и жила почти полтора месяца в соседнем лесу, воруя по ночам с полей картофель и зерно. Когда она вернулась домой, то обнаружилось, что в суматохе предстоящей жатвы о преступлении забыли.

Рассказывают о случаях, когда людей судили на основании других, хотя и не менее жестоких указов: в селе Малая Лепетиха, около Запорожья, расстреляли несколько крестьян за то, что они съели труп лошади.

Для осуществления указов были снова задействованы сельские активисты, и снова в поддержку им мобилизовали членов партии и комсомола, присланных из городов.

Как и в деле высылки кулаков, активисты с недостаточно взнузданной совестью оказались перед страшной необходимостью навязывать волю партии невинным мужчинам, женщинам и детям. Но если в 1930 г. вопрос стоял о лишении имущества или о выселении крестьян, то сейчас речь шла уже непосредственно о жизни и смерти людей.

Некоторые активисты, даже те, у которых раньше была дурная слава, старались добиться справедливого отношения к крестьянству. Иногда под воздействием всего происходящего некоторые активисты выказывали вызывающее неповиновение властям. Один молодой коммунист, посланный в деревню Мерефа Харьковской области, доложил начальству по телефону, что он может выполнить госпоставки мяса, но только человеческими трупами. Затем он исчез из этих мест.

Несмотря на все «отклонения», кампания продолжалась. Несговорчивых коммунистов ликвидировали, заменив их более сговорчивыми.

К этому времени на Украине были созданы так называемые «буксирные бригады», участники которых мало чем отличались от обычных головорезов. Техника их работы сводилась к избиению людей и к поиску зерна с помощью специального инструмента, щупа, — стального прута толщиной в пять восьмых дюйма в диаметре, длиной от трех до десяти футов, с рукояткой на одном конце и острием или подобием сверла на другом. Вот как описывал работу бригад один из крестьян:

«Бригады эти имели следующий состав: член правления сельсовета или просто депутат, два-три комсомольца, один коммунист и местный учитель. Иногда в них включали председателя или члена правления сельпо, а во время летних каникул — и нескольких студентов.

В каждой бригаде свой «специалист» по поиску зерна. Он-то и был вооружен «щупом».

Бригада переходила из дома в дом. Сначала входили в дом и спрашивали: «Сколько зерна у вас есть для советской власти?» «Нет нисколько. Не верите, ищите сами», — следовал обычный короткий ответ.

Начинался обыск. Искали в доме, на чердаке, в погребе, кладовке и в сарае. Переходили во двор, в коровник, свинарник, амбар, на сеновал. Измеряли печь и прикидывали, достаточно ли она велика, чтобы вместить зерно за кирпичной кладкой. Ломали балки чердака, поднимали пол в доме, перекапывали весь двор и сад. Если какое-то место казалось подозрительным, то в ход шел лом».

В 1931 г. еще были случаи утайки зерна, которое находили при обыске, обычно 100 фунтов, иногда 200. Но уже в 1932 г. такого не было ни разу. Большее, что могли найти, — это 10—20 фунтов. Но даже этот «излишек» отбирался.

Педантичные исполнители забирали не только продукты и живность, но «все ценное и излишки одежды», включая иконы в окладах, самовары, расписные ковры и даже металлическую кухонную посуду. И все деньги, которые обнаруживали.

Сами представители государства и партии от голода не страдали — они получали хороший паек. Они научились есть сами, когда вокруг них миллионы людей умирали от голода. О результатах подобной политики можно узнать, например, из письма одной женщины мужу в армию: «Почти все в деревне опухли от голода, кроме председателя, бригадиров и активистов».

На ранних стадиях голода в больших селах, где легче скрыться от посторонних глаз, женщины ради еды соглашались на сожительство с партийными чиновниками. В районных центрах партийные чиновники просто роскошествовали. Вот описание предназначенной для них столовой в Погребищах:

«День и ночь ее охраняла милиция, отгоняя голодных крестьян и их детей от столовой. Здесь по очень низким ценам районному начальству подавали белый хлеб, мясо, птицу, консервированные фрукты (компоты) и сладости, вина и деликатесы. В то же время работники столовой получали так называемый «микояновский паек», состоявший из двадцати различных наименований продуктов. А вокруг этого оазиса свирепствовали голод и смерть».

Как в деревне, так и в городе официально поощрялась жестокость. Наблюдатель (сторож) на Харьковском тракторном заводе видел, как старика, просившегося на работу, прогнали со словами: «Пошел вон, старик... катись помирать в поле!»

В селе Харсин Полтавской области женщину на седьмом месяце беременности избили доской за то, что она рвала в поле озимую пшеницу. Вскоре после этого она умерла. В Бильске вооруженный часовой застрелил Настю Слипенко, мать троих детей, жену арестованного, за то, что она ночью выкапывала колхозную картошку. Трое ее детей умерли с голоду. В другой деревне этой же области сын крестьянина, у которого экспроприировали все имущество, был забит до смерти сторожем-активистом за то, что собирал кукурузные початки на колхозном поле.

В Малой Бережанке Киевской области председатель сельсовета расстрелял семь человек, из них троих детей четырнадцати и пятнадцати лет (двух мальчиков и девочку), застав их за сбором зерна в поле. Правда, он был посажен в тюрьму и приговорен к пяти годам исправительно-трудовых работ.

Теперь бригады производили официальные обыски каждые две недели. Забирали уже и картофель, и горох, и свеклу. Если кто-то не выглядел голодающим, это вызывало подозрение. В таких случаях активисты проводили обыск особенно тщательно. Однажды активист после такого обыска в хате крестьянина, который чудом не опух от голода, в конце концов нашел-таки мешок муки, смешанной с корой и листьями, и высыпал муку в деревенский пруд.

Существуют свидетельства, как наиболее безжалостные члены бригад настаивали на том, чтобы умирающих свозили на кладбище вместе с трупами, чтобы сократить число ездок. В течение нескольких дней дети и старики лежали живыми в общих могилах. Председатель сельсовета в Германовке Киевской области увидел в общей могиле труп крестьянина-единоличника и приказал выбросить его из могилы. Прошла неделя, пока председатель позволил захоронить его.

Один активист рассказывает о том, что он мысленно был способен, следуя сталинскому курсу, обвинять в злоупотреблениях отдельных «плохих» коммунистов, но, продолжает он, «подозрение, что все ужасы были не случайными, а запланированными и санкционированными верховной властью, уже закрадывалось в мое сознание... Мне легче было пережить стыд за все происходящее, пока я мог винить в этом отдельных людей...».

Но даже и такие, наиболее человечные активисты постепенно ко всему привыкали. «Я уже привык к атмосфере ужаса; я развивал в себе внутреннее сопротивление действительности, которая еще вчера ломала меня», — писал позднее о себе очевидец событий 1932—1933 гг.

Люди всеми силами старались хоть как-то уберечь оставшееся... Измельчали доски от бочек, в которых прежде хранили масло, и варили дерево, чтобы извлечь из него остатки жира. Все старые кости выпаривались в котлах, измельчались и съедались.

Из-под снега вырывали желуди и пекли из них некое подобие хлеба, иногда добавляя немного картофельных очистков или отрубей. По этому поводу один партработник сказал, выступая в сельсовете: «Посмотрите на этих паразитов! Они отправились голыми руками откапывать желуди из-под снега — они готовы делать что угодно, только бы не работать».

Далеко не все зерно экспортировалось или отправлялось в города и армию. Местные амбары были полны «государственными резервами». Так, зернохранилище в Полтавской области, по имеющимся сведениям, «почти трещало» от зерна. Это зерно хранили «на всякий пожарный случай», такой, как война, например.

Молоко, отобранное у крестьян, тоже часто перерабатывалось на масло на заводах, расположенных неподалеку от голодающих деревень. Туда допускались только партработники и представители власти. Очевидец рассказывает, что хмурый завхоз завода показал ему нарезанное на бруски масло. Бруски были завернуты в бумагу с надписью на английском: «СССР. МАСЛО НА ЭКСПОРТ».

Запасы продовольствия имелись, но голодающие не получали его. Это было ужасно, особенно когда зерно хранилось открытым способом и гнило. Груды зерна лежали на станции Решетиловка Полтавской области. Зерно гнило, но охранялось сотрудниками ОГПУ. Огромные пирамиды зерна, которые курились от гниения.

Картофель тоже был свален в кучи и гнил. Как свидетельствуют очевидцы, несколько тысяч тонн картофеля было собрано в поле возле Люботина и окружено колючей проволокой. Он уже начал портиться, тогда его передали из картофельно-овощного треста в трест спирто-водочных изделий, но и там его держали в поле до тех пор, пока он стал непригоден даже для производства алкоголя.

Бухгалтер на зерноэлеваторе был приговорен к смертной казни за то, что платил рабочим за их труд мукой, и когда через два месяца его все-таки выпустили (сам он тоже голодал), он умер на следующий день от истощения.

Известны случаи крестьянских восстаний того времени. Единственной целью этих восстаний было стремление людей получить зерно из зернохранилищ или картофель на спирто-водочных заводах. В деревне Пустоваровка восставшие убили секретаря партячейки и забрали картофель, после чего было расстреляно 100 крестьян. В Хмелеве участницы «бабьего бунта» атаковали зернохранилище, три из них были осуждены. Подобные акты были спонтанными и нескоординированными отчасти из-за физической слабости людей. К тому же ОГПУ с помощью шантажа и угроз сумело к этому времени создать в больших деревнях сеть сексотов (секретных сотрудников —тайных осведомителей).

Но все же бунты вспыхивали даже в 1933 г., в самый пик голода. К концу апреля крестьяне Ново-Вознесенска Николаевской области пытались силой взять зерно из кучи (оно уже начало гнить на открытом воздухе) и были расстреляны охранниками ОГПУ из пулеметов. В мае 1933 г. голодные сельчане захватили склад зерна в Сагайдаке Полтавской области, но многие умерли от истощения, так и не донеся его домой, остальных на следующий день арестовали — многих расстреляли, другим же дали от пяти до десяти лет. Такие акции были следствием крайнего отчаяния.

Власти не пропускали украинских крестьян на территорию России; и если кому-то удавалось пробраться, и он возвращался с хлебом, который еще можно было там достать, то на границе хлеб отнимали, а самого крестьянина нередко сажали.

ГПУ пыталось не пускать голодающих и в зоны, пограничные с Польшей и Румынией; есть сведения, что сотни крестьян из пограничных районов были убиты при попытке перебраться через Днестр, чтобы попасть в Румынию.

Но все-таки большинство крестьян до самой весны, когда голод достиг своей высшей точки, все еще пытались продержаться на всевозможных суррогатах в надежде на следующий урожай и помощь правительства! Помощь, которой они так и не дождались.

А пока люди отдавали все что имели в обмен на хлеб. Крестьянину совсем не легко было легально переехать в город, даже в пределах Украины. Жены высоких чиновников, у которых были большие пайки, продавали излишки на киевском базаре, беря у крестьян по дешевке их немудреные ценности. Богато расшитая скатерть шла за буханку хлеба в четыре фунта, хороший ковер — за несколько буханок. А «красиво вышитые кофты из шерсти или полотна обменивались на одну или две буханки хлеба».

Однако государство предусмотрело и другие, гораздо более эффективные способы выкачивания из крестьянской семьи ее ценностей. Даже в малых райцентрах или больших селах имелись магазины торгсина («торговля с иностранцами»), которыми крестьянам позволяли пользоваться. В них торговали только на валюту или на драгоценные металлы и камни и купить можно было любые товары, в том числе и продукты питания.

У многих крестьян имелись какие-то золотые украшения или монеты, за которые они могли получить немного хлеба. Создание торгсинов было обусловлено стремлением правительства изыскать все возможные ресурсы для использования их на мировом рынке. В торгсинах золотые кресты или серьги шли за несколько килограммов муки или жира. За серебряный рубль некий учитель получил «50 граммов сахара или кусок мыла и 200 граммов риса».

В одном из сел Житомирской области местные помещики и другие богатые жители были католиками. На католическом кладбище до революции покойников хоронили с кольцами или другими драгоценностями. В 1932—1933 гг. жители этой деревни тайно вскрывали могилы и на добытые украшения покупали еду в торгсинах. Относительная смертность здесь была ниже, чем во всей округе.

Сталин и его сподвижники в конце 1932 г. вновь стали оказывать жестокое давление на украинские власти.

На совместном заседании Политбюро и Центрального Исполнительного Комитета в Москве 27 ноября 1932 г. Сталин сказал, что прошлогодние трудности в поставке хлеба объясняются «проникновением в колхозы и совхозы антисоветских элементов, которые организовали саботаж и срывы», и «неверным, антимарксистским подходом значительной части сельских коммунистов к проблеме колхозов и совхозов...». И добавил, что эти «сельские и районные коммунисты слишком идеализируют колхозы», полагая, что раз они уже организованы, то в них не может возникнуть никакого саботажа или чего-то антисоветского. «А если они сталкиваются с реальными фактами саботажа или явлениями антисоветского характера, то проходят мимо них... и не понимают, что такой взгляд на колхозы не имеет ничего общего с ленинизмом!».

«Правда» от 4 и 8 декабря 1932 г. призывала к решительной борьбе с кулаками, особенно на Украине. В номере от 7 января 1933 г. в редакционной статье она писала, что Украина оказалась в хвосте в деле выполнения поставок по зерну, потому что Компартия Украины допустила ситуацию, когда «классовый враг на Украине сумел сорганизоваться».

В январе 1933 г. Сталин сказал, что причины трудностей, связанных со сбором зерна, следует искать в самой партии. Первый секретарь Харьковского горкома Терехов заявил прямо, что на Украине свирепствует голод. Сталин усмехнулся и назвал его фантазером. Все дальнейшие попытки обсудить вопрос пресекались просто взмахом руки.

С докладом выступил Каганович. Он также утверждал, что «в деревне все еще есть представители кулачества... кулаки, которых не депортировали, зажиточные крестьяне, тяготеющие к кулачеству, и кулаки, избежавшие ссылки, спрятанные родственниками, а иногда и «мягкосердечными» членами партии... на деле оказавшимися предателями интересов трудящихся». И, наконец, есть еще «представители буржуа — белогвардейцев, петлюровцев, казаков, социально-революционной интеллигенции». Сельская интеллигенция в это время состояла из учителей, агрономов, врачей, и поэтому перечисление всех этих групп в качестве объектов для будущей чистки от антисоветских элементов выглядело угрожающе.

Снова прозвучал призыв к борьбе с «классовым врагом». «Каковы же, — спрашивал Каганович, — проявления классовой борьбы в деревне? Прежде всего, организующая роль кулака в саботировании сбора зерна для госпоставок и сева».

Новый всплеск истерической жестокости принес очень мало зерна. Истощились последние запасы, и отбирать стало нечего.

Люди умирали всю зиму. Но, по данным всех источников, становится очевидно, что массовые масштабы голодная смерть приняла только в начале марта 1933 г.

Когда снег стаял, начался черный голод. Люди ходили с отекшими лицами, ногами и вздутыми животами. Им нечем было мочиться. Теперь они ели все подряд. Они ловили мышей, крыс, воробьев, муравьев, земляных червей. Они перемалывали в муку кожу и подметки; варили и ели клей. Когда выросла трава, они стали выкапывать корни, ели листья и почки. В ход шло все, что можно: одуванчики, лопухи, колокольчики, ивняк, крапива...

В тех районах, где водились улитки, их варили и пили отвар, а ракушки перемалывали, смешивали с листьями и съедали или, скорее, заглатывали. Это помогало от отеков и продлевало жизнь. В южных районах Украины и на Кубани иногда можно было спастись от голодной смерти ловлей сурков и других мелких животных. В других районах можно было ловить рыбу, хотя за ловлю рыбы в реке, прилежащей к деревне, можно было получить срок. В Мельниках отбросы с местного спиртоводочного завода, признанные непригодными для корма скоту, были съедены окрестными крестьянами.

Был страшный голод. Вымирали целые семьи, дома разваливались, улицы деревень пустели.

Голод — холодящее душу мрачное слово. Нет ничего страшнее для мужчины — главы семьи, — чем чувство собственной беспомощности. Нет ничего ужаснее для матери, чем вид ее истощенных, изможденных детей, за время голода разучившихся улыбаться.

Если бы это длилось неделю или месяц, а это длилось месяцами, когда семье нечего было ставить на стол.

Первыми от голода умирали мужчины. Потом дети. И позднее всех — женщины. Но, прежде чем умереть, люди часто теряли рассудок, переставали быть человеческими существами.

Солдат рассказывает, что, когда поезд, в котором он ехал со своими товарищами, проходил по территории Украины, все пришли в ужас. Солдаты стали раздавать свои пайки просящим крестьянам, и об этом доложили их начальству. Однако командир корпуса Тимошенко прибег к очень мягкому наказанию. Когда подразделения развернулись на местности, «мужчины, женщины и дети вышли на дорогу, которая вела в лагерь. Они стояли молча. Стояли, страдая от голода. Их прогнали, но они собрались в другом месте. И снова — стояли, страдая от голода». Политинструкторам пришлось провести большую работу среди солдат, чтобы вывести их из состояния подавленности. Когда начались маневры, за полевыми кухнями потянулись изморенные голодом крестьяне. Когда солдаты получали пищу, они отдавали ее голодающим. Командиры и комиссары делали вид, что ничего не замечают.

Постановление, запрещавшее передвижение по дорогам без специальных документов, стали применять с особой строгостью весной. Приказ от 15 марта по Северодонецкой дороге запрещал всем железнодорожникам пропускать крестьян без командировочного предписания от председателя колхоза.

Запрет принимать крестьян на работу на промышленные предприятия иногда нарушался. Иногда можно было получить работу по перестройке железнодорожного полотна, идущего к сахарному заводу, где люди, не видевшие хлеба уже шесть месяцев, получали 500 граммов в день плюс 30 граммов сахара. Но чтобы получить паек, нужно было выполнить норму — выкопать 8 кубометров земли в день, а это лежало за пределами физических возможностей голодных людей. Кроме того, хлеб выдавали только на следующий день после выполнения нормы; люди умирали на работе или ночью.

В совхозе около Винницы овощеводческому хозяйству, где выращивали помидоры, огурцы и сельдерей, требовались тысячи рабочих. По окрестным деревням были разосланы объявления, предлагавшие работу за килограмм хлеба, горячую пищу и два рубля в день. Откликнулись многие, но больше половины из них уже были нетрудоспособны. Каждый день кто-нибудь умирал после первого же приема пищи, наиболее опасного для человеческого организма, истощенного длительной голодовкой.

В апреле отменили хлебные карточки, и горожане смогли во вновь открывшихся булочных покупать по килограмму хлеба на человека в день (хотя и по высокой цене). На крестьян это положение не распространили.

Теперь те, кто был еще в состоянии передвигаться, окончательно отчаявшись, покидали села. Если им не удавалось добраться до города, они слонялись вокруг железнодорожных станций. К этим маленьким украинским станциям обычно примыкали небольшие садики. Туда-то железнодорожники, сами уже качавшиеся от голода, сносили трупы. В окрестностях Полтавы трупы, найденные вдоль путей, сваливали в вырытые глубокие рвы. Когда крестьяне не могли добраться до станций или их туда не пускали, они стояли вдоль путей и просили хлеб у пассажиров проходящих поездов. Иногда им бросали корки. Но позднее у многих уже не было сил даже на нищенство.

Несмотря на блокированные дороги и строгий контроль, кое-кому все-таки удавалось пробраться в город. Днепропетровск был переполнен голодающими крестьянами. По словам одного железнодорожника, больше половины крестьян, которым удавалось добраться до Донбасса в поисках пропитания, «доживали свои последние дни, часы, минуты».

Жуткие, внушающие суеверный страх картины можно было видеть в городах. Люди, как обычно, спешили по делам, а между ними на четвереньках ползли голодные дети, старики, девушки, у которых уже не было сил просить, и никто не замечал их.

В Харькове, Днепропетровске и Одессе стало обычным делом по утрам собирать на улицах города трупы. В 1933 г. в Полтаве подбирали в день по 150 трупов. То же происходило и в Киеве.

Живых беженцев время от времени вылавливали и выгоняли из города. В Харькове еженедельно производились специальные операции по сгону голодных крестьян, которые осуществляла милиция с помощью специально мобилизованных для этого отрядов местных коммунистов. Делалось это часто самым безжалостным способом, как вообще все операции, направленные против крестьян. Один из очевидцев, рабочий, так описывает результаты милицейского рейда в Харькове 27 мая 1933 г.: «Пойманных крестьян посадили в вагоны, свезли в ров около станции Лизово и бросили умирать голодной смертью. Нескольким крестьянам все же удалось выбраться и сообщить крестьянину в соседней деревне Жидки, что его жена и ребенок лежат в Лизове во рву. Но этот человек умер от голода дома, а мать с ребенком погибли во рву на следующий день».

Из сельского населения Украины, составлявшего в начале 30-х годов 20—25 миллионов человек, от голода умерло около 5 миллионов, т.е. почти одна пятая. Уровень смертности в разных селах и даже деревнях был различным и колебался от 10 до 100 процентов.

Наибольшего показателя смертность достигла в зерновых областях: Полтавской, Днепропетровской, Кировоградской и Одесской — в среднем 20—25 процентов от общей численности населения (во многих селах этих областей смертность была еще выше). В Каменец-Подольской, Винницкой, Житомирской, Донецкой, Харьковской и Киевской областях показатель смертности был чуть ниже — около 15—20 процентов. На самом севере Украины, в районах, где выращивали сахарную свеклу, процент смертности был самым низким — отчасти благодаря тому, что в лесах, реках и озерах водилась живность и имелись растения, которые использовались в пищу.

Врачи, находившиеся на государственной службе, фиксировали смерть от разных заболеваний, таких, например, как «внезапная болезнь», и т.п. В селе Романково, удачно расположенном в шести километрах от больших металлургических заводов Каменска, где работали многие селяне, получая за работу продукты, за пять месяцев 1933 г. умерли 588 человек из общего числа 4—5 тысяч жителей. Сохранились свидетельства о смерти за август, сентябрь и середину октября. Почти во всех свидетельствах в графе «причина смерти» указано: «истощение» или «дизентерия»; в свидетельствах пожилых людей значится: «старческая слабость».

Один из врачей рассказывает, что на собрании медперсонала Киева был зачитан приказ, строжайше запрещавший медицинскую помощь всем крестьянам, нелегально проживающим в городе.

Начиная с зимы 1932/33 гг. свидетельства о смерти выдавать перестали, но многие люди самостоятельно вели списки умерших односельчан; в отдельных селах этим занимались даже официальные лица.

Сохранились короткие записи событий, которые велись теми, кто выжил: «Судьба села Ярески», «Гурск потерял 44 процента своего населения», «Голод опустошил село Плешканы», «430 смертей от голода в селе Черноклови», «Опустошение голодом села Стрижевка» и т.д. На окраинах деревень и даже маленьких городов Киевской и Винницкой областей на мерзлой земле лежали груды человеческих тел, и не было никого, кто был бы в силах выкопать могилы.

В деревне Маткивцы Винницкой области стояло 312 домов, и население достигало 1293 человек. Троих мужчин и двух женщин расстреляли за сбор колосьев зерна на своих собственных участках, 24 семьи были депортированы в Сибирь. Весной 1933 г. многие умерли. Остальные бежали. Вокруг пустой деревни был поставлен кордон и повешен черный флаг, оповещавший о якобы эпидемии тифа.

В Шиловке, которая очень пострадала в кампании раскулачивания, смертность от голода была такой, что фургон забирал трупы дважды в день. Однажды возле здания местного кооператива нашли сразу 16 трупов.

Пережившие голод говорят о смерти простыми, лишенными эмоций словами. «В одной хате шла постоянная война. Все напряженно следили друг за другом. Отнимали друг у друга крошки. Жена набрасывалась на мужа, а муж на жену. Мать ненавидела детей. В другой семье до самого конца царила любовь. У одной женщины было четверо детей. Она рассказывала им все время сказки и притчи, чтобы заставить их забыть о голоде. Язык ее едва ворочался, и, хотя у нее не было сил поднять руку, она все время брала в свои руки ладошки детей. Любовь не умирала в ней. Люди замечали, что там, где царила ненависть, умирали значительно быстрее. Но, увы, и любовь никого не спасла от голодной смерти. Погибла вся деревня, все как один. Не выжил никто».

Помимо физических симптомов, голод порождал симптомы и психические. Убийство стало делом привычным:

«В селе Белка Денис Ищенко убил сестру, ее мужа и их шестнадцатилетнюю дочь, чтобы забрать тридцать фунтов муки. Он же убил своего друга Петро Коробейника, когда тот нес четыре буханки хлеба, добытые им как-то в городе. За несколько фунтов муки и несколько буханок хлеба голодные люди лишали других жизни».

Однако самым страшным явлением, порожденным голодом, был каннибализм. Многие сходили с ума. Были люди, которые разрезали и варили трупы, убивали своих детей и съедали их.

Людоедство и готовность к нему не всегда были следствием приступа внезапного отчаяния. Один из активистов, мобилизованный во время кампании коллективизации на работу в Сибирь, в 1933 г. вернулся на Украину. Жители его деревни «почти вымерли». Его младший брат рассказал ему, что они питаются только корой, травой и зайцами, но что если этого не станет, то «мать говорит, чтобы мы съели ее, когда она умрет».

Местная элита — партработники, сотрудники ГПУ — легко пережила голод, их прекрасно кормили. Но хорошее питание не было доступно рядовым активистам. Обычно после окончания реквизиций активистов переводили в другие села, а все продукты, которые они сами припрятали, конфисковывали. Когда же 8 марта 1933 г. миссия комбедов завершилась и они были распущены, их членов оставили голодать вместе с остальными крестьянами.

Комбедовцев, конечно же, не любили. Слишком много всего было на их совести. Поэтому когда пришло их время умирать, то жалости они ни у кого не вызвали.

По имеющимся данным, почти во всех деревнях активисты погибли от голода весной 1933 г.

Еще один поразительный аспект сталинизма проявился в том, что ни прессе, ни какому-либо иному источнику информации не позволено было даже упоминать о голоде. Люди, обмолвившиеся о нем хоть словом, арестовывались по обвинению в антисоветской пропаганде и получали, как правило, пять или более лет трудовых лагерей.

Преподавательница сельскохозяйственной школы в Молочанске под Мелитополем вспоминает, что ей запретили произносить слово «голод», хотя в одном из соседних сел в живых не осталось ни одного человека.

В Нежинском лицее (Черниговской области), где учился Гоголь, школьников, которым не хватало еды, строго-настрого предупредили не жаловаться на голод, иначе их обвинят в «распространении гитлеровской пропаганды». Когда умерли старая библиотекарша и девушки-уборщицы и кто-то произнес слово «голод», партийный активист закричал: «Контрреволюция!».

Красноармеец, служивший в 1933 г. в Феодосии, получил письмо от жены, в котором она писала о смерти соседей и бедственном положении своем и сына. Работник политотдела перехватил письмо, и назавтра сам солдат объявил его фальшивкой. И жена, и ребенок этого красноармейца погибли.

Рассказывают о докторе, который был приговорен к десяти годам заключения «без права переписки» (обычный эвфемизм при смертном приговоре) за то, что он рассказал кому-то, что его сестра умерла от голода после конфискации у нее всех продуктов питания.

Агроном направил старика с отчетом в местную МТС, тот по дороге умер. Агронома обвинили в том, что он послал больного, но тот возразил, что вся деревня голодает. В ответ ему заявили:

«В Советском Союзе нет голода, ты слушаешь сплетни, которые распускают кулаки. Заткни пасть!».

Даже официальным лицам запрещалось (да они и сами запрещали себе) видеть «смерть от голода».

Недопущение какого-либо упоминания о реальной действительности, несомненно, было составной частью генерального сталинского плана.

II

Преступное общество, практикующее массовое уничтожение людей, во множестве порождает преступников и само созидается каннибалами, выродками, называющими себя «сверхлюдьми». Их воспитывают люди, не ведающие, что и как они творят.

Рассмотрим этические проблемы человеческого общежития на материале писем В.Г. Короленко одному из «главных» большевиков — А.В. Луначарскому.

Анатолий Васильевич.

Я, конечно, не забыл своего обещания написать обстоятельное письмо, тем более что это было и мое искреннее желание. Высказывать откровенно свои взгляды о важнейших мотивах общественной жизни давно стало для меня, как и для многих искренних писателей, насущнейшей потребностью. Благодаря установившейся ныне «свободе слова», этой потребности нет удовлетворения. Нам, инакомыслящим, приходится писать не статьи, а докладные записки. Мне казалось, что с вами мне это будет легче.

Но вот кошмарный эпизод с расстрелами во время вашего приезда как будто лег между нами такой преградой, что я не могу говорить ни о чем, пока не разделаюсь с ним. Мне невольно приходится начинать с этого эпизода.

Уже приступая к разговору с вами (вернее, к ходатайству) перед митингом, я нервничал, смутно чувствуя, что мне придется говорить напрасные слова над только что зарытой могилой. Но — так хотелось поверить, что слова начальника Чрезвычайной комиссии имеют же какое-нибудь основание, и пять жизней еще можно спасти. Правда, уже и по общему тону вашей речи чувствовалось, что даже и вы считали бы этот кошмар в порядке вещей... но... человеку свойственно надеяться...

И вот на следующий день, еще до получения вашей записки, я узнал, что мое смутное предчувствие есть факт: пять бессудных расстрелов, пять трупов легли между моими тогдашними впечатлениями и той минутой, когда я со стесненным сердцем берусь за перо. Только два-три дня назад мы узнали из местных «Известий» имена жертв...

При царской власти я много писал о смертной казни и даже отвоевал себе право говорить о ней печатно много больше, чем это вообще было дозволено цензурой. Порой мне удавалось даже спасать уже обреченные жертвы военных судов, и были случаи, когда после приостановления казни получались доказательства невинности и жертвы освобождались (например, в деле Юсупова), хотя бывало, что эти доказательства приходили слишком поздно (в деле Глускера и др.).

Но казни без суда, казни в административном порядке — это бывало величайшей редкостью даже и тогда. Но прямого признания, что позволительно соединять в одно следственную власть и власть, постановляющую приговоры к смертной казни, даже тогда не бывало.

Деятельность большевистских Чрезвычайных следственных комиссий представляет пример, может быть, единственный в истории культурных народов. Однажды один из видных членов Всеукраинской ЧК, встретив меня в полтавской Чрезвычайной комиссии, куда я часто приходил и тогда с разными ходатайствами, спросил меня о моих впечатлениях. Я ответил: если бы при царской власти окружные жандармские управления получили право не только ссылать в Сибирь, но и казнить смертью, то это было бы то самое, что мы видим теперь.

На это мой собеседник ответил:

— Но ведь это для блага народа.

Я думаю, что не всякие средства могут действительно обращаться на благо народа, и для меня несомненно, что административные расстрелы, возведенные в систему и продолжающиеся уже второй год, не принадлежат к их числу.

Однажды, в прошлом году, мне пришлось описать в письме к Христ. Георг. Раковскому один эпизод, когда на улице чекисты расстреляли несколько так называемых контрреволюционеров. Их уже вели темной ночью на кладбище, где тогда ставили расстреливаемых над открытой могилой и расстреливали в затылок без дальних церемоний. Может быть, они действительно пытались бежать (не мудрено), и их пристрелили тут же на улице из ручных пулеметов. Как бы то ни было, народ, съехавшийся утром на базар, видел еще лужи крови, которую лизали собаки, и слушал в толпе рассказы окрестных жителей о ночном происшествии. Я тогда спрашивал у Х.Г. Раковского: считает ли он, что эти несколько человек, будь они даже деятельнейшие агитаторы, могли бы рассказать этой толпе что-нибудь более яркое и более возбуждающее, чем эта картина?.. После, когда пришли деникинцы, они вытащили из общей ямы 16 разлагающихся трупов и положили их напоказ. Впечатление было ужасное, но — к тому времени они сами расстреляли уже без суда несколько человек, и я спрашивал у их приверженцев: думают ли они, что трупы расстрелянных ими, извлеченные из ям, имели бы более привлекательный вид? Да, обоюдное озверение достигло уже крайних пределов, и мне горько думать, что историку придется отметить эту страницу «административной деятельности» ЧК в истории первой Российской Республики, и притом не в XVIII, а в XX столетии.

Не говорите, что революция имеет свои законы. Были, конечно, взрывы страстей революционной толпы, обагрявшей улицы кровью даже в XIX столетии. Но это были вспышки стихийной, а не систематизированной ярости. И они надолго оставались (как расстрел заложников коммунарами) кровавыми маяками, вызывавшими не только лицемерное негодование версальцев, которые далеко превзошли в жестокости коммунаров, но и самих рабочих и их друзей... Надолго это кидало омрачающую и заглушающую тень на социалистическое движение...

Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала теперь так дешева, — в своей речи высказали как будто солидарность с этими «административными расстрелами». В передаче местных газет это звучит именно так. От души желаю, чтобы в вашем сердце звучали опять отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам. Пусть зверство и слепая несправедливость остаются целиком на долю прошлого, отжившего, не проникая в будущее...

19 июня 1920 года.

Над Россией ход исторических судеб совершил почти волшебную и очень злую шутку. В миллионах русских голов в каких-нибудь два—три года повернулся внезапно какой-то логический винтик, и от слепого преклонения перед самодержавием, от полного равнодушия к политике наш народ сразу перешел к коммунистическому правительству.

Нравы остались прежними, уклад жизни тоже. Уровень просвещения за время войны подняться не мог. От диктатуры дворянства мы перешли к «диктатуре пролетариата». Вы, партия большевиков, провозгласили ее, и народ прямо от самодержавия пришел к вам и сказал: «Устраивайте нашу жизнь«.

Народ поверил, что вы можете это сделать. Вы не отказались. Вам это казалось легко, и вы непосредственно после политического переворота начали социальную революцию.

Известный вам английский историк Карлейль говорил, что правительства чаще всего погибают ото лжи. Я знаю, теперь такие категории, как истина или ложь, правда или неправда, менее всего в ходу и кажутся «отвлеченностями». На исторические процессы влияет якобы только «игра эгоизмов». А Карлейль был убежден и доказывал, что вопросы правды или лжи отражаются, в конце концов, на самых реальных результатах этой «игры эгоизмов», и я думаю, что он прав.

Вы внушили восставшему и возбужденному народу, что так называемая буржуазия («буржуй») представляет только класс тунеядцев, грабителей, стригущих купоны, и — ничего больше.

Правда ли это? Можете ли вы искренно говорить это?

Грабительские инстинкты были раздуты у нас войной и потом беспорядками, неизбежными при всякой революции. Тактически вам было выгодно раздуть народную ненависть к капитализму и натравить народные массы на русский капитализм, как направляют боевой отряд на крепость. И вы не остановились перед извращением истины. Частичную истину вы выдали за всю истину. И теперь это принесло плоды. Крепость вами взята на поток и разграбление. Вы забыли только, что эта крепость — народное достояние, что в этом аппарате, созданном русским капитализмом, есть многое, подлежащее усовершенствованию, дальнейшему развитию, а не уничтожению. Вы внушили народу, что все это — только плод грабежа, подлежащий разграблению в свою очередь. Говоря это, я имею в виду не одни материальные ценности в виде созданных капитализмом фабрик, заводов, машин, железных дорог, но и те новые процессы и навыки, ту новую социальную структуру, которую вы, марксисты, сами имели в виду, когда доказывали благодетельность «капиталистической стадии».

Борьба с этим строем приняла характер какой-то осады неприятельской крепости. Всякое разрушение осаждаемой крепости, всякий пожар в ней, всякое уничтожение ее запасов выгодно для осаждающих. И вы тоже считали своими успехами всякое разрушение, наносимое капиталистическому строю, забывая, что истинная победа социальной революции, если бы ей суждено было совершиться, состояла бы не в разрушении капиталистического производственного аппарата, а в овладении им и в его работе на новых началах.

Теперь вы спохватились, но, к сожалению, слишком поздно, когда страна стоит в страшной опасности.

4 августа 1920 года.

Европейский пролетариат за вами не пошел. Он думает, что капитализм даже в Европе не завершил своего дела и что его работа еще может быть полезной для будущего. При переходе к этому будущему от настоящего не все подлежит уничтожению и разгрому. Такие вещи, как свобода мысли, собраний, слова и печати, для них не простые «буржуазные предрассудки», а необходимое орудие дальнейшего будущего, своего рода палладиум, который человечество добыло путем долгой и небесплодной борьбы и прогресса. Только мы, никогда не знавшие вполне этих свобод и не научившиеся пользоваться ими совместно с народом, объявляем их «буржуазным предрассудком», лишь тормозящим дело справедливости.

Это огромная ваша ошибка, еще и еще раз напоминающая славянофильский миф о нашем «народе-богоносце» и еще более — нашу национальную сказку об Иванушке, который без науки все науки превзошел и которому все удается без труда, по щучьему велению.

Самая легкость, с которой вам удалось повести за собой наши народные массы, указывает не на нашу готовность к социалистическому строю, а, наоборот, на незрелость нашего народа. Вы выкинули самые максималистские лозунги, вы воюете во имя социализма, вы побеждаете его именем на полях сражения, но вся эта суета во имя коммунизма нисколько не знаменует его победы.

Вы допустите, вероятно, что я не менее любого большевика люблю наш народ; допустите и то, что я доказал это всей приходящей к концу жизнью. Но я люблю его не слепо, как среду, удобную для тех или других экспериментов, а таким, каков он есть в действительности.

Нам надо пройти еще довольно долгую и суровую школу. Вы говорите о коммунизме. Не говоря о том, что коммунизм есть еще нечто неоформленное и неопределенное и вы до сих пор не выяснили, что вы под ним разумеете, — для социального переворота в этом направлении нужны другие нравы.

Во многих городах Швейцарии уже теперь вы можете безопасно оставить любую вещь на бульваре и, вернувшись, застанете ее на том же месте. А у нас — будем говорить прямо... Точный учет в таком вопросе, конечно, труден, но вы знаете, у нас есть поговорка: не клади плохо, не вводи вора в грех. И вы, вероятно, согласитесь, что на тысячу человек, которые прошли бы мимо какой-нибудь плохо лежащей вещи, в Европе процент соблазнившихся будет гораздо меньше, чем в России. А ведь и такая разница уже имеет огромное значение. У нас, особенно в нынешнее время, если хлопчик принесет матери чужое, то иная мать его даже похвалит: хорошо, что несешь в дом, а не из дому.

И это с тех пор, как вы провозгласили коммунизм, не ослабло, а усилилось в огромной степени.

Маленький, но многозначительный пример: чтобы хоть несколько ослабить недостаток в продовольствии, городское управление Полтавы, еще буржуазное, поощряло разработку всех свободных участков земли. Таким образом участки перед домами на улицах оказались засаженными картошкой, морковью и пр. То же и относительно свободных мест в городском саду. Это уже несколько лет стало традицией.

В нынешний год картофель уродился превосходный, но его пришлось выкопать всюду задолго до того, как он поспел, потому что по ночам его просто крали. Кто крал — на этот раз это не важно. Дело, однако, в том, что одни трудились, другие пользовались. Треть урожая погибла потому, что картофель не дорос, запасов на зиму из остальной части сделать не пришлось потому, что недоспевший картофель гнил. Я видел группу бедных женщин, которые утром стояли и плакали над разоренными ночью грядками. Они работали, сеяли, вскапывали, пололи. А пришли другие, порвали кусты, многое затоптали, вырвали мелочь, которой еще надо было доходить два месяца, и сделали это в какой-нибудь час.

Это пример, указывающий, что такую вещь, как нравственные свойства народа, можно выразить в цифрах. При одном уровне нравственности урожай был такой-то, и городское население до известной степени было бы обеспечено от зимнего голода. У нашего народа «при коммунизме» огромная часть урожая прямо погибла от наших нравов. Еще больший ущерб предстоит оттого, что на будущий год многие задумаются обрабатывать пустые места — никому неохота трудиться для воров. И никакими расстрелами вы с этой стихией не справитесь. Тут нужно нечто другое, и, во всяком случае, до коммунизма еще далеко.

У нас продолжается прежнее. По временам ночью слышатся выстрелы. Если это в юго-западной стороне — значит, подступают повстанцы, если в юго-восточной стороне кладбища — значит, кого-нибудь (может быть, многих) расстреливают...

19 августа 1920 года.

Вы с легким сердцем приступили к своему схематическому эксперименту в надежде, что это будет только сигналом для всемирной максималистской революции. Эта мечта исчезает даже для вашего оптимизма. Вам приходится довольствоваться легкой победой последовательного схематического оптимизма над «соглашателями», но уже ясно, что в общем рабочая Европа не пойдет вашим путем, и Россия, привыкшая подчиняться всякому угнетению, не выработавшая формы для выражения своего истинного мнения, вынуждена идти этим печальным, мрачным путем в полном одиночестве.

Куда? Что представляет ваш фантастический коммунизм? Известно, что еще в прошедшем столетии являлись попытки перевести коммунистическую мечту в действительность. Вы знаете, чем они кончились. Роберт Оуэн, фурьеристы, сенсимонисты, кабэтисты — таков длинный ряд коммунистических опытов в Европе и в Америке. Все они кончались печальной неудачей, раздорами, трагедиями для инициаторов, вроде трагедии Кабе.

Вы вместо монастырского интерната ввели свой коммунизм в казарму (достаточно вспомнить «милитаризацию труда»). По обыкновению самоуверенно, недолго раздумывая над разграничительной чертой, вы нарушили неприкосновенность и свободу частной жизни, ворвались в жилье («Мой дом — моя крепость», — говорят англичане), стали производить немедленный дележ необходимейших вещей, как интимных проявлений вкуса и интеллекта, наложили руку на частные коллекции картин и книг. Не создав почти ничего, вы разрушили очень многое.

Силой задерживать эту самодеятельность в обществе и в народе — это преступление, которое совершало наше недавнее павшее правительство. Но есть и другое, пожалуй, не меньшее — это силой навязывать новые формы жизни, удобства которых народ еще не осознал и с которыми не мог еще ознакомиться на творческом опыте. И вы в нем виноваты. Инстинкт вы заменили приказом и ждете, что по вашему приказу изменится природа человека. За это посягательство на свободу самоопределения народа вас ждет расплата.

Социальная справедливость — дело очень важное, и вы справедливо указываете, что без нее нет и полной свободы. Но и без свободы невозможно достигнуть справедливости. Корабль будущего приходится провести между Сциллой рабства и Харибдой несправедливости, никогда не теряя из виду обеих вместе. Сколько бы вы ни утверждали, что буржуазная свобода является только обманом, закрепощающим рабочий класс, в этом вам не удастся убедить европейских рабочих. Политических революций было много, социальной не было еще ни одной. Вы являете первый опыт введения социализма посредством подавления свободы.

Что из этого может выйти? Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь.

Народ, который до такой степени не умеет вести себя в публичных местах, еще очень далек от идеального строя. Народ, который еще не научился владеть аппаратом голосования, который не умеет формулировать преобладающее в нем мнение, который приступает к устройству социальной справедливости через индивидуальные грабежи (ваше «грабь награбленное»), который начинает царство справедливости допущением массовых бессудных расстрелов, длящихся уже годы, такой народ еще далек от того, чтобы стать во главе лучших стремлений человечества. Ему нужно еще учиться самому, а не учить других.

Россия стоит в раздумье между двумя утопиями: утопией прошлого и утопией будущего, выбирая, в какую утопию ей ринуться.

В разговоре с одним корреспондентом я закончил призывом к вам, вожакам скороспелого коммунизма, отказаться от эксперимента и самим взять в руки здоровую реакцию, чтобы иметь возможность овладеть ею и обуздать реакцию нездоровую, свирепую и неразумную. Мне говорят, что это значило бы рассчитывать на чудо. Может быть, это и правда. Конечно, для этого понадобилось бы все напряжение честности и добросовестности для того, чтобы признать свою огромную ошибку. Подавить свое самолюбие и свернуть на иную дорогу — на дорогу, которую вы называете соглашательством.

Этот путь представляется мне единственным, дающим России достойный выход из настоящего невозможного положения. К тому же давно сказано, что всякий народ заслуживает того правительства, которое имеет. В этом смысле можно сказать, что Россия вас заслужила. Вы являетесь только настоящим выражением ее прошлого, с рабской покорностью перед самодержавием даже в то время, когда, истощив все творческие силы в крестьянской реформе и еще нескольких, за ней последовавших, оно перешло к слепой реакции и много лет подавляло органический рост страны. В это время народ был на его стороне, а Россия была обречена на гниль и разложение.

И вы явились естественными представителями русского народа с его привычкой к произволу, с его наивными ожиданиями «всего сразу», с отсутствием даже начатков разумной организации и творчества. Не мудрено, что взрыв только разрушал, не созидая.

И вот истинное благотворное чудо состояло бы в том, чтобы вы, наконец, осознали свое одиночество не только среди европейского социализма, но начавшийся уже уход от вас вашей собственной рабочей среды, не говоря уже о положительной ненависти деревни к вашему коммунизму, — сознались бы и отказались от губительного пути насилия. Но это надо делать честно и полно. Может быть, у вас еще достаточно власти, чтобы повернуть на новый путь. Вы должны прямо признать свои ошибки, которые вы совершили вместе с народом. И главная из них та, что многое в капиталистическом строе вы устранили преждевременно и что возможная мера социализма может войти только в свободную страну.

22 сентября 1920 года.

III

Если бессудные казни стали исторической реальностью из-за того, что захватившие власть рассматривают людей как «материал истории» (как сказал бы Иван Карамазов — «навоз для будущего»), то воспитанию предстоит, насколько это в его силах, взрастить в каждом подопечном неколебимое и безапелляционное благоговение перед человеческой жизнью как таковой — перед любой человеческой жизнью. «Не убий!» — заповедь, которая не может иметь ни одного исключения. Иначе луначарские, деникинцы и им подобные по-прежнему будут расстреливать людей, разумеется, «для блага народа». Обесценение человеческой жизни рано или поздно закончится полным и абсолютным поеданием людей людьми; никого не останется, никто не спасется.

Если движение людей к лучшему должно по необходимости «опираться на лучшие стороны человеческой природы», то воспитателю нельзя не знать этих сторон в отличие от их противоположностей, чтобы самому опираться на них в работе и всячески развивать и укреплять их. В противном случае воспитание так и не поймет, почему один и тот же человек сегодня равнодушен к политике, а завтра осуществляет «триумфальное шествие советской власти» или участвует в нем.

Если ложь правящих и господствующих кругов неминуемо губит царства, страны, империи, все, к чему прикасается, то воспитание отвращения ко лжи в любой его форме, прежде всего — в форме самообмана, диктуемого ошибочно понятой выгодой, воспитание страстной любви к истине становится едва ли не единственной надеждой на выживание человечества, во всяком случае — на достойное человека совместное существование людей.

Если умение и опыт пользования общественными свободами служат предпосылкой гражданского общества, то школа должна стать полигоном для тренировки развивающихся людей в их свободном поведении, т.е. дисциплинированном, ответственном и умном. Поскольку гражданское общество немыслимо также без «воспитания нравственной культуры» и самоуважения, общего для огромного большинства населения страны, постольку эти качества являются одной из главнейших забот воспитателя.

Чтобы серьезно думать о социальной справедливости, надобно пройти еще довольно долгую и суровую школу. Для позитивного социального переворота нужны совершенно особые нравы. Десять заповедей должны врезаться в сердце народа, чтобы продуктивность стала каждодневной действительностью. По приказу не может измениться природа человека, требующая свободы для развития своих сокровенных талантов. Способность к самостоятельности и самоуправлению заложена в природе человека, но надобно вызвать к жизни и укоренить это великое умение.

Рабство и покорность народа есть оборотная сторона бунта и разрушения, и то и другое мостит путь к пропасти.

Люди не смогут постигать сущность и развитие своих моральных чувств, принципы морали, естественные мотивы, побуждающие сообразовать с ними свои действия и интересы либо как личности, либо как члены общества, не делая в то же время в области практической морали успехов, не менее реальных, чем успехи самой науки. Плохо понятый интерес не является ли наиболее частой причиной действий, вредных общему благу? Жестокость страстей не является ли часто следствием привычек, которым предаются только благодаря ложному расчету или незнанию средств, помогающих сопротивляться их первичным движениям, обуздывать их, отвращать и направлять их действие?

Привычка размышлять о своем собственном поведении, вопрошать и прислушиваться при этом к своему разуму и своей совести и привычка нежных чувств, смешивающих наше счастье со счастьем других, не являются ли они необходимым следствием учения и хорошо руководимой морали, результатом большого равенства в условиях общественного договора? Сознание своего достоинства, свойственное свободному человеку, воспитание, основанное на глубоком знании нашей моральной организации, не должны ли они сделать общими почти для всех людей привычные движения активной благосклонности, великодушной чувствительности, зародыши которых природа посеяла в сердцах, и которые для своего развития ждут только благоприятного влияния знаний и свободы? Подобно тому, как математические и физические науки служат для усовершенствования технологий, используемых для удовлетворения наших простейших потребностей, не точно так же ли в необходимом порядке природы прогресс моральных и политических наук должен оказывать то же действие на мотивы, которые руководят нашими чувствами и поступками?

Если моральные заповеди определяют собой весь строй и все содержание жизни общества, то нравственное воспитание становится непременным условием и предпосылкой выживания человечества.

Религия и нравственность, именно как всеобщие в себе сущности, обладают свойством быть налицо в индивидуальной душе даже и в том случае, если она и не отличается широтой культурного кругозора. Религиозность, нравственность в своей сосредоточенной искренности и ограниченности немногими и совершенно простыми житейскими отношениями имеют бесконечную ценность. Это внутреннее средоточие, эта простая область права субъективной свободы, очаг хотения, решений и деятельности, то, в чем заключается как вина, так и достоинство индивидуума, остается неприкосновенным и совершенно не подвержено действию громкого шума всемирной истории, и не только внешним и временным изменениям, но и таким изменениям, которые вытекают из абсолютной необходимости самого понятия свободы.

IV

Жизнь существует среди разрушения, и, следовательно, должен существовать закон более высокий, чем закон разрушения. И если это — закон жизни, то мы должны применять его в каждодневной жизни. В Индии мы наблюдали наглядную демонстрацию действия этого закона в самом широком масштабе. Огромная страна сделала феноменальный шаг вперед под защитой идеи ненасилия.

Необходима довольно напряженная подготовка, чтобы ненасилие стало составной частью менталитета. В каждодневной жизни это должен быть путь дисциплины. Но пока нет сильной искренней поддержки со стороны разума, одно лишь внешнее соблюдение ненасилия будет только маской, вредной как для самого человека, так для других. Совершенство состояния достигается только когда разум, тело и речь находятся в согласии. Но это всегда напряженная умственная борьба. Например, гневливость почти во всех случаях может контролироваться разумом.

Ненасилие — это оружие сильных. У слабых это с легкостью может быть лицемерием. Страх и любовь — противоречащие понятия. Любовь безрассудно отдает, не задумываясь о том, что получает взамен. Любовь борется со всем миром, как с собой, и, в конечном счете, властвует над всеми другими чувствами. Каждодневный опыт показывает, что любая проблема поддается разрешению, если мы решительно настроены сделать закон правды и ненасилия законом жизни. Правда и ненасилие — стороны одной медали.

Закон любви действует, как действует закон гравитации, независимо от того, признаем мы это или нет. Так же как ученый творит чудеса, по-разному применяя закон природы, так и человек, применяющий закон любви с аккуратностью ученого, может творить еще большие чудеса. Сила ненасилия не менее тонка и чудесна, чем материальные силы природы, как, например, электричества.

Заповедь «любите врагов наших» всегда была, пожалуй, самой трудной из всех заповедей Христа. Некоторые люди искренне верили, что в реальной жизни она невыполнима. Легко любить тех, кто любит тебя, но как любить тех, кто, тайно или явно, старается возобладать над тобой? Другие, например философ Ницше, утверждали, что призыв возлюбить своих врагов свидетельствует о том, что мораль — удел слабых и трусливых, а не сильных и смелых. Иисус — это оторванный от реальной жизни идеалист, говорят они.

Несмотря на подобные острые вопросы и непрекращающиеся возражения, эта заповедь Иисуса приобретает для нас все возрастающее значение. Вереница беспорядков и восстаний напомнила нам о том, что путь современного человека лежит по дороге, имя которой — Ненависть, и ведет она нас к гибели. Заповедь «любите врагов ваших» — это не благочестивое пожелание мечтателя-утописта, а абсолютное условие нашего выживания. Любовь даже к врагам — ключ к решению существующих в нашем мире проблем.

Почему мы должны любить наших врагов? Первая причина очевидна. Ненависть в ответ на ненависть лишь умножает ненависть, сгущая ночной мрак на небе, и так лишенном звезд. Мрак не может победить мрак: только свет в состоянии сделать это. Ненависть не может победить ненависть; только любовь в состоянии сделать это. Ненависть умножает ненависть; насилие умножает насилие, и жестокость умножает жестокость, закручиваясь в адской спирали разрушения. Поэтому, когда Иисус говорит: «Любите врагов ваших», он оставляет нам абсолютно неизбежную заповедь. Разве не зашли мы, люди Земли, в такой тупик, из которого выход лишь через любовь к врагам — иначе?.. Цепная реакция зла должна быть прервана, или же мы все провалимся в мрачную бездну взаимного уничтожения.

Еще одна причина, по которой мы должны возлюбить наших врагов: ненависть оставляет рубцы на душе и уродует личность человека. Помня о том, что ненависть есть сила зла и потому опасна, мы слишком часто думаем о том, что злоба делает с человеком, на которого обращена. Это можно понять, поскольку ненависть наносит невосстановимый ущерб своим жертвам. Мы видели кошмарные последствия ненависти в ужасах войны, в унижениях, несправедливости и преступлениях, совершенных против миллионов детей Божьих бессовестными угнетателями.

Но существует еще одна сторона вопроса, которую мы ни в коем случае не должны упускать из вида. Ненависть не менее губительна и для того, кто ненавидит. Словно нераспознанная раковая опухоль, ненависть разъедает личность человека и способность мыслить объективно. Она заставляет его прекрасное называть отвратительным, а отвратительное — прекрасным, принимать истину за ложь, а ложь — за истину.

Психиатры видят в ненависти причину многих загадочных процессов, протекающих в нашем подсознании, многих наших внутренних конфликтов. Они говорят: «Научитесь любить или погибнете». Современная психология признает то, чему Иисус учил тысячелетия назад: ненависть разрушает личность, а любовь, вопреки всему, неотвратимо восстанавливает ее.

Третья причина, по которой мы должны любить наших врагов: любовь — единственная сила, способная превратить врага в друга. Мы никогда не избавимся от врагов, отвечая ненавистью на ненависть. Но мы избавляемся от врагов, избавляясь от чувства вражды. По своей природе ненависть уничтожает и разрушает. По своей природе любовь созидает и строит.

Линкольн познал любовь и оставил истории человечества удивительную драму примирения. В ходе предвыборной борьбы за пост Президента США одним из его злейших врагов был некий Стэнтон. Какая-то причина заставляла Стэнтона ненавидеть Линкольна. Он делал все возможное для того, чтобы унизить Линкольна в глазах общественности. Ненависть к Линкольну была столь сильна, что Стэнтон издевался над его внешностью в каждой своей речи и пылко обвинял его в различных пороках. Но, вопреки всему, Линкольн был избран на пост Президента. Затем пришло время назначать членов кабинета министров, в который должны были войти ближайшие соратники Линкольна по борьбе, началось назначение на должности. Наконец, наступил день, когда Линкольну надо было назвать кандидатуру на чрезвычайно важный пост военного министра. Как вы думаете, кого Линкольн назначил на этот пост? Не иного, как Стэнтона. Как только новость стала известна, среди ближайших соратников Президента началось недовольство и волнение. Один за другим сыпались советы: «Господин Президент, вы совершаете ошибку! Знаете ли вы, что за человек этот Стэнтон? Слышали ли вы, какие мерзости он говорил о вас? Он ваш враг. Он сделает все, чтобы сорвать выполнение вашей программы. Учли ли вы все это, господин Президент?» Ответ Линкольна был предельно лаконичен: «Да, я знаю господина Стэнтона. И я слышал все, что он говорил обо мне. Но из всех американцев он как никто другой подходит для этой должности». Так Стэнтон стал военным министром в правительстве Линкольна и оказал неоценимые услуги народу и своему Президенту. Через несколько лет Линкольн был убит. Много добрых слов было сказано в память о Президенте. Даже в наши дни миллионы людей считают его величайшим из американцев. Герберт Уэллс называл его среди шести величайших деятелей в истории человечества. Но из всех замечательных слов, сказанных об Аврааме Линкольне, слова, принадлежащие Стэнтону, занимают особое место. Стоя возле тела человека, которого он когда-то так ненавидел, Стэнтон назвал его величайшим из людей, когда-либо живших на земле, и сказал: «Теперь он принадлежит вечности».

Эта же жизненная позиция позволила Линкольну доброжелательно высказаться в адрес южан в тяжелейшие дни гражданской войны. На вопрос, заданный ошеломленной слушательницей выступления Президента, Линкольн ответил: «Мадам, разве я не уничтожаю своих врагов, превращая их в своих друзей?» Это и есть сила искупляющей любви.

Считается, что это непрактично. Что жизнь — это сведение счетов, нанесение ответных ударов, отношения, основанные на законе «человек человеку волк». Но только мы уже слишком долго идем по так называемому практическому пути, и он неумолимо привел нас лишь к беспорядкам и хаосу. История полна примеров погибших цивилизаций, давших волю ненависти и насилию. Это не значит, что мы должны отказаться от справедливой борьбы. Но в ходе борьбы мы никогда не откажемся от нашей привилегии и нашей обязанности любить. Это единственный путь к созданию сообщества любви.

Мы никогда не подчинимся, поскольку неповиновение злу есть такой же моральный долг, как и содействие добру. Наиболее действенное противодействие злу — это любовь.

Любовь — самая долговечная сила в мире. Эта созидающая сила. Поля истории белеют костьми народов, отказавшихся от любви.

Давайте же будем реалистами и спросим: как нам любить наших врагов?

Во-первых, мы должны развить в себе умение прощать. Лишенный силы прощения лишен и силы любви. В нашем сердце не найдется места и капле любви, если мы не поймем того, что необходимо научиться прощать, вновь и вновь, тех, кто несет нам несчастье и мучения. Надо также понять, что прощать всегда должен пострадавший, испытывающий боль и страдания, жертва мучительной несправедливости, униженный и оскорбленный. Обидчик может просить о прощении. Но только испивший чашу страданий способен к прощению.

Прощение — это не игнорирование того, что было сделано, или представление зла добром. Оно означает, что содеянное зло не является преградой на пути установления взаимоотношений. Прощение — это катализатор, создающий атмосферу, необходимую для совершения новых шагов, начала новой жизни. Происшедшее зло более уже не является психологической преградой на пути установления новых взаимоотношений. Прощение означает примирение.

Мы должны понять, что зло, творимое ближним нашим — врагом, причина наших страданий, никогда не отражает всей сущности этого человека. Элементы добра можно найти в характере даже наизлейших из наших врагов. Все люди — носители раздвоенной личности и характера. Бесконечная гражданская война бушует внутри каждого из нас. Что-то внутри нас заставляет нас сокрушаться вместе с римским поэтом Овидием: «Я сторонник добра, но в своих поступках руководствуюсь злом», или соглашаться с Платоном, говорившим, что человеческий характер — это колесничий, управляющий двумя конями, каждый из которых тянет в свою сторону, или повторять вслед за апостолом Павлом: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которое не хочу, делаю».

Это означает, что даже в наихудших из нас есть частица добра и в лучших из нас есть частица зла. Когда мы познаем это, мы становимся менее склонны ненавидеть наших врагов. Когда мы смотрим в глубь проблемы, ищем причину содеянного в порыве зла, мы находим в ближнем нашем — враге — частицы добра и понимаем, что порочность и злонамеренность его деяний не дает нам полной картины об этом человеке. Мы начинаем видеть его в новом свете. Мы осознаем, что его ненависть является результатом страха, гордыни, незнания, предубеждений и отсутствия взаимопонимания, но, несмотря на все это, мы знаем, что душа каждого человека несет в глубине печать Божью.

В-третьих, мы должны искать не поражения или унижения нашего врага, а его дружбы и взаимопонимания. Бывают дни, когда мы способны унизить наизлейшего из наших врагов. Неминуемо приходит час, когда его слабости проявляются, и мы получаем возможность вонзить в него копье победы. Но мы не должны этого делать. Каждое сказанное слово и каждый сделанный шаг должны становиться кирпичиком в фундаменте взаимопонимания, высвобождать те огромные запасы добра, что были сокрыты за непроницаемыми стенами ненависти.

Смысл любви не следует путать с сентиментальным излиянием чувств. Любовь гораздо глубже глупой эмоциональной болтовни. Может быть, греческий язык внесет ясность в этот вопрос. Греческий текст Нового Завета использует три слова для обозначения любви. «Эрос» — это эстетическая, романтическая любовь. В диалогах Платона «эрос» — это божественное устремление души. Второе слово: «филия» — взаимная любовь, душевная привязанность, близость друзей. Мы любим тех, кто любит нас, и любим потому, что любимы сами. Третье слово: «анаре» — согласие и созидательная, прощающая добросердечность в отношениях между людьми.

На этом уровне мы любим людей не потому, что нам нравятся они или их поступки, и даже не за то, что в них есть искра Божья;

мы любим каждого человека за то, что его любит Господь. На этом уровне мы любим человека, творящего зло, хотя и ненавидим содеянное им.

Иисус говорил: «Любите врагов ваших». Он не говорил: «Относитесь к врагам вашим с симпатией и привязанностью». К некоторым людям просто невозможно испытывать чувство симпатии и привязанности. Привязанность — сентиментальное слово. Как можем мы испытывать симпатию к человеку, не скрывающему своих намерений уничтожить нас и усеять наш путь неисчислимыми трудностями и преградами? Как может нам нравиться человек, угрожающий жизни наших детей и разрушающий наше жилище? Это невозможно. Но Иисус осознал, что «любовь« выше «привязанности» и «симпатии». Наказывая нам любить наших врагов, Иисус не имеет в виду «эрос» или «филию»; он говорит об «анаре»: согласии и созидательной добросердечности в отношениях между всеми людьми.

Нашим воспитанникам предстоит узнать, что неповиновение злу есть такой же моральный долг, как и содействие добру. Однако все решает способ сопротивления злу: один способ продолжает или даже умножает зло, другой кладет ему предел. Есть закон сопротивления злу, дающий освобождающую, творческую, созидающую и долговечную силу неповиновению и противостоянию злу.

Воспитывая и обучая новых жильцов Земли, мы готовим их к жизни в сложном и противоречивом мире, в котором много насилия, жестокости, страданий. Но поскольку жизнь все же не окончательно разрушается злом, поскольку она продолжается и в ней сохраняется то доброе и, если угодно, уютное, что удерживает в ней даже тех, у кого «отвращенье скривило уста» (А. Блок), постольку в ней действительно есть закон более высокий, чем закон зла и разрушения. Название этого закона — любовь, правда и ненасилие. Это очень трудный закон, но не обучать ему значит увеличивать количество зла и подвергать опасности то хрупкое равновесие между добром и разрушением, которое пока еще поддерживает человечество на скользком краю пропасти.

Воспитание способности сопротивляться злу с помощью любви и ненасилия предполагает одновременное воспитание воли, дисциплинированности, власти над своими эмоциями, импульсами, аффектами, страстями. Любовь и ненасилие — это оружие, требующее бесстрашия, благородства, честности. Но и этого мало — нужно еще развитие ума, дальновидности, рефлексии и интеллектуальной честности.

Без уравновешенности ума, чувств и воли невозможно проникновение в смысл этой великой этической установки. Если молодежь желает, а она очень этого желает, приобретать друзей и побеждать недоброжелателей, то ей предстоит научиться не только терпимости, но и прямой любви, превращающей врагов в друзей.

Глубоко закономерно, что лозунг хиппи: «люби, а не воюй», каким бы приземленным и обедненно прагматичным ни был вложенный в него смысл, имел такую колоссальную популярность среди протестующей против несправедливости молодежи во всем мире.

Речь идет о взращивании величайшей человеческой способности понимать другого и других, понимать и правильно оценивать мотивы их деяний, чтобы преодолеть лежащее в их основе зло. Это преодоление требует как непременной своей предпосылки уничтожение барьера к воздействию на творящего злое, т.е. прощение. «Все понять — значит все простить». Речь идет о сложной науке и об искусстве прощения.

Психологическое образование, дающее глубокое проникновение в природу и сущность человека, как и философско-антропологическое, все же совершенно необходимо для улучшения дел человеческих. Новым поколениям важно понять амбивалентность человеческой природы, антиномичность сознания, борьбу мотивов, чтобы они смогли противостоять многоликому злу.

Пока что науку жизни, межличностных отношений и сопротивления злу люди постигают по анекдотам, песенкам, пословицам и поговоркам. Результат — предрассудки, предубеждения, qui pro quo, дезориентация в мире, случайное и ошибочное самоопределение. В школе учат чему угодно, но только не науке и искусству достойно выстоять в мире зла, среди моря зла, победить, оставаясь человеком.

Нейтрализует и прекращает зло только согласие, договор. Для профилактики и изживания зла необходимо совместное действие.

Надобно учить самому нужному из всех искусству — сопротивления злу ненасилием.

V

При нынешнем положении дел сыну нашего века нужны законы и установления, которые обуздывали бы его, не губя, вели, не подавляя. Ему нужно разумное общество, а не анархия, в пучину которой он ввергнут собственной гордыней и безграничной властью государства. Отмена смертной казни поможет нам продвинуться на пути к такому обществу.

Крайняя суровость наказания попустительствует преступлению, вместо того чтобы карать его. Смертная казнь не смутит того, кто не знает, что совершит убийство, решается на него в один миг и готовится к злодеянию в лихорадке или одержимый навязчивой идеей. Не останавливает она и того, кто, отправляясь выяснять отношения, берет с собой оружие, чтобы припугнуть неверную возлюбленную или соперника, и применяет его, сам того не желая или думая, что не желает. Смертная казнь не может устрашить человека, чье преступление не только вина, но и беда. Эта мера большей частью бессильна.

Кого надеемся мы напугать угрозой тайного наказания? Тех, кто в час казни еще спят и не видят великого назидания собственными глазами, а в час поспешного захоронения еще будут завтракать и узнают о свершившемся правосудии (если, конечно, читают газеты) из слащавой заметки, которая растворится в их памяти. А ведь среди этих миролюбивых созданий больше всего будущих убийц. Многие из этих порядочных людей — преступники, пока не осознавшие себя таковыми. Подавляющее большинство убийц не подозревали, бреясь утром, что вечером совершат убийство. Для пущего назидания, ради безопасности нации не следует ли потрясать отрубленной головой перед всеми гражданами, когда они бреются по утрам? Увы, никто этого не делает. Государство маскирует казни и утаивает их свидетельства. Следовательно, оно не верит в назидательность наказания. Преступника убивают потому, что так делали веками. Закон применяется без толкования его, и наши осужденные умирают во имя теории, в которую не верят их судьи и палачи. Если бы те верили, сие было бы известно, а главное — заметно: ведь тогда казнили бы публично.

Публичная казнь пробуждает садистские инстинкты, порождающие новые преступления, в свою очередь чреватые непредсказуемыми последствиями, а также рискует вызвать гнев и отвращение общественности. Поставить казни на конвейер, как делается у нас сегодня, было бы куда труднее, если бы каждая воплотилась в сознании людей в живую картину. Того, кто сейчас попивает свой кофе, читая о «приведении приговора в исполнение», стошнило бы от малейшей подробности.

Да и как может общество поверить образчику назидания, если он не способен отвести угрозу преступления, если его предположительный эффект не ощутим.

Устрашает ли она ту породу закоренелых преступников, на которых якобы рассчитана? Мало вероятно. Можно прочесть у Кёстлера, что во времена, когда карманных воров в Англии публично казнили, их коллеги преспокойно занимались своим ремеслом в толпе, окружавшей эшафот. Английская статистика начала века показывает, что из 250 повешенных 170 сами присутствовали на одной—двух казнях. Еще в 1886 г. из 167 приговоренных к смерти заключенных бристольской тюрьмы 164 видели по меньшей мере одну казнь. Запугивание действует на робких людей, не способных отважиться на преступление, но не влияет на тех, кого следовало бы окоротить.

Однако нельзя отрицать — люди боятся смерти. Лишение жизни — это, конечно, высшая кара, она должна вызывать у них предельный ужас. Страх смерти, исходящий из темных глубин души, опустошает человека. Законодатель имел основания думать, что его закон давит на один из самых мощных рычагов человеческой природы. Но закон всегда проще природы. Когда он пытается подчинить себе слепое подсознание, то оказывается не в силах низвести сложность жизни до своего уровня.

Страх смерти действительно очевиден, но очевидно и то, что ему не дано победить иные страсти, терзающие человека. Бэкон был прав: любая, даже самая слабая страсть противостоит страху смерти. Месть, любовь, честь, боль, какой-нибудь страх могут одержать верх. Неужели алчность, ненависть, ревность слабее любви к человеку, к родине, порыва к свободе? На протяжении веков смертная казнь — нередко вкупе с дикарской утонченностью — была призвана противодействовать преступлению, однако преступление оказалось живучим. Почему? Потому, что страсти, раздирающие душу человека, не являются, как того хочет закон, константами в состоянии равновесия. Это переменные силы, умирающие и возрождающиеся поочередно, беспрестанные их отклонения от нулевой отметки суть основа жизни духа: так колебания электрического поля приводят к возникновению тока. Вообразим серию колебаний, от желания до апатии, от решимости до безысходности, которые мы все испытываем за день, увеличим их число до бесконечности, — и мы получим представление о безграничности человеческой психики. Эти отклонения обычно слишком нестабильны, чтобы одна сила возобладала над прочими. Правда, иногда она ломает все преграды, полностью овладевая сознанием, и уже никакой инстинкт, даже инстинкт самосохранения, не может противостоять тирании этой неукротимой силы.

Смертная казнь могла бы устрашать, будь человеческая природа иной, столь же устойчивой и ясной, как сам закон. Но она не такова. Как ни удивительно это для людей, не сумевших проникнуть в ее тайну, злоумышленник в большинстве случаев, убивая, сознает свою невиновность. Всякий преступник до суда оправдывает себя. Если совершенное им убийство и не «закономерно», то, по крайней мере, он — жертва обстоятельств. Он ни о чем не думает и ничего не предполагает, а если думает, — значит, предполагает только снятие с себя вины, полное или частичное. Может ли он бояться того, что считает весьма маловероятным? Смерти он станет бояться после суда, но не перед самим преступлением. Итак, чтобы закон устрашал, убийце нельзя оставлять ни единого шанса, закон должен быть безжалостным, исключать смягчающие обстоятельства. Кто из нас посмеет этого требовать?

Даже если мы пойдем на такое, придется считаться еще с одним парадоксом человеческой природы. Инстинкт сохранения жизни лежит в ее основе наравне с другим инстинктом, о котором молчат школьные учебники психологии, — инстинктом смерти, требующим подчас уничтожения самого себя и окружающих. Возможно, что желание убить часто совпадает с желанием умереть или покончить с собой. Таким образом, инстинкт самосохранения часто дублируется, в различных пропорциях, инстинктом разрушения. Только последним можно целиком объяснить те извращения, от алкоголизма до наркомании, что ведут человека к гибели, — и он отчетливо это сознает.

Человек хочет жить, но напрасно было бы надеяться, будто это желание определит все его поступки. Он хочет также стать ничем, хочет непоправимого — и смерти ради самой смерти. Бывает так, что преступники жаждут не только преступления, но и сопутствующего ему несчастья, особенно несчастья безмерного. Стоит родиться и окрепнуть этому странному желанию, как перспектива смертной казни не только не остановит преступника, но и еще сильнее затмит его разум. В некотором смысле иногда убивают, чтобы умереть.

Эти особенности четко поясняют, почему кара, якобы рассчитанная на устрашение нормального человека, совершенно не действует на «среднее» сознание. Статистические данные, как в странах, где нет смертной казни, так и в прочих, все без исключения свидетельствуют, что отмена ее вовсе не влияет на рост или же падение преступности. У тридцати трех наций, отменивших смертную казнь, общее число убийств не возросло.

Самая страшная кара, физически уничтожающая преступника и дарующая обществу высшее право суда, основывается на вероятности, которую невозможно вычислить. Однако смерть не имеет степеней и вероятностей. Величайшая неопределенность порождает здесь неумолимейшую очевидность.

Какой же в действительности предстает наша цивилизация по отношению к преступлениям? Ответить нетрудно: за последние десятилетия государством совершено намного больше преступлений, чем отдельными гражданами. Я уже не говорю о войнах, больших и малых, хотя кровь — это тоже алкоголь, и в конце концов она бросается в голову, как самое крепкое вино. Но астрономическое число убитых непосредственно государством, далеко превосходит число убитых частными лицами. Доказательством служит бесспорный факт: любого, даже самого респектабельного члена общества могут когда-нибудь приговорить к смертной казни, а ведь в начале века это показалось бы забавной нелепостью.

Наше общество должно уже защищаться не столько от человека, сколько от государства. Правосудие, опираясь на самую реалистическую оценку существующего положения дел, требует, чтобы закон защитил человека от государства, одержимого безумием сектантства или манией величия. Лозунг сегодня у нас один:

«Пусть государство начнет с отмены смертной казни!»

Известно изречение: кровавы законы — кровава и мораль. Но каждое общество способно дойти до такой степени низости, что, несмотря на весь хаос, нравы не станут столь кровавыми, как законы. Иные государства, на чьей совести слишком много преступлений, хотят потопить свою вину в сугубых ужасах бойни. Убивают во имя обожествленной нации или класса. Убивают во имя будущего общества, также обожествленного. Кто якобы всезнающ, тот и всемогущ. Бренные идолы, алчущие абсолютного преклонения, неустанно требуют абсолютного уничтожения преступника. И во имя суррогатов религии гибнут лишенные надежды толпы осужденных.

Отмена высшей меры равносильна публичному признанию того, что общество и государство не суть абсолюты власти и им не дозволено именем закона вершить непоправимое.

Борьба идей не должна вестись при помощи расстрелов.

Законы, как и общественные нравы, воспитывают людей с силой, с которой могут сравниться методы активной педагогики. Человечество тяжело болеет, кто может сомневаться в этом? Для его выздоровления абсолютно необходима такая система законов, которая воспитывала бы в человеке достоинство, предотвращала садизм, поощряла к исполнению долга, не унижала страхом и апеллировала к лучшим сторонам его природы. Закон, воспитывающий человека человеком, «обуздывает его, не губя, и велит, не подавляя».

Иные же законы воспитывают в человеке опасного зверя (то же можно сказать и о некоторых запретах воспитателей).

Что же конкретно воспитывает в человеке «высшая мера наказания — смертная казнь«? Презрение к свободе, лишение которой до конца жизни кажется людям недостаточной карой. Рабскую и унизительную для достоинства человека веру в страх наказаний, якобы предупреждающий преступления. Гадко развращенное воображение. Удовлетворение от желанной смерти человека, которому отказывают в этом звании. Гордое любование своей мнимой или действительной добродетелью.

Общество, желающее смерти смертнику, воспитывается местью, в мести и для мести. Если бы оно действительно желало оградить себя от маньяков, то оно бы скорее подумало о более крепких замках и более умелых врачах и воспитателях для них. Оно бы получше беспокоилось о социальной справедливости и хорошей школе. Оно бы позаботилось об охране детства. Оно бы вложило больше денег в развитие психиатрии и других наук о человеке и о профилактике злодеяний. Наконец, оно позволило бы тому, кто совершил непоправимое зло, сделать хоть что-нибудь полезное в оставшееся ему время, может быть, даже раскаяться.

В обществе, желающем смерти смертнику, преобладают люди, соблазняющиеся простыми решениями мучительно сложных социальных и психологических проблем.

Представим себе чувства человека, убивающего по долгу службы, — палача. Что это за человек? Не находит ли он в этом обряде свое истинное призвание? Но есть и сотни добровольных палачей, не требующих себе вознаграждения! Знатоки человеческого сердца вряд ли удивятся этому. Они знают: у самых кротких с виду и ничем не примечательных существ живут в душе инстинкты истязателей и убийц. Наказание должно устрашить некоего потенциального убийцу, однако оно же бесспорно помогает найти свое призвание многим выродкам. Из сотен желающих поработать палачами, чьи услуги были отвергнуты, хотя бы один должен был удовлетворить каким-либо другим способом кровавые инстинкты, разбуженные в нем смертной казнью.

Если природа толкает нас на убийство, закон не должен следовать ей. Он создан для того, чтобы исправлять природу. Но месть утверждает чисто природный порыв, дает ему силу закона. Всем нам знаком этот порыв, часто, к нашему стыду, все мы знаем его силу. Он пришел из первобытных дебрей.

Всеразрушающий, унизительный страх, терзающий осужденного месяцы или годы, страшнее смерти, и жертва убийцы его не знала. Пытка надеждой чередуется с муками животного отчаяния. Адвокат и священник — попросту из человеколюбия, охранники — дабы заключенный сохранял спокойствие, единодушно уверяют его, что он будет помилован. Он верит в это всем своим существом, а потом перестает верить. Днем он надеется, ночью теряет надежду. Идут недели, надежда и отчаяние растут и делаются равно невыносимыми. Осужденный заранее знает, что умрет, и спасти его может только помилование, подобное для него воле Божьей. Во всяком случае, он не может вмешаться, защитить себя сам, убедить судей в своей невиновности. Все происходит помимо него. Он больше не человек, он вещь, и ею будут распоряжаться палачи.

Этим объясняется странная покорность осужденных перед казнью. Как правило, они идут на смерть, охваченные полнейшим безразличием, угнетенные. И то, что они испытывают, лежит за пределами морали вообще. Понятия добродетели, разумности, мужества, даже невиновности лишены здесь всякого смысла. Как правило, ожидание смерти уничтожает человека задолго до казни. Его умерщвляют дважды, причем в первый раз страшнее, чем во второй, хотя сам он убил только единожды. По сравнению с этой пыткой месть кажется достижением цивилизации. Ведь первобытный закон никогда не требовал выколоть два глаза тому, кто выколол ближнему своему один глаз.

Закон мести, даже в своей примитивной форме, действует лишь между двумя людьми, один из которых безусловно невинен, а другой безусловно виновен. Но может ли общество претендовать на невиновность? Разве не ответственно оно, хотя бы частично, за столь сурово караемое преступление? Всякое общество имеет преступников, которых заслуживает.

Не существует абсолютной ответственности, и отсюда — абсолютного наказания или награды. Нельзя никого окончательно вознаградить. Но не следует никого предавать и абсолютному наказанию, даже если этот человек считается виновным, а тем более — если может оказаться невиновным. А смертная казнь еще и узурпирует право карать явно относительную вину.

В самом деле, смертная казнь устраняет осужденного окончательно. Точнее будет заметить, что смертная казнь непоправима;

ее цель — исключить возможность пребывания отдельных людей в обществе. Но разве смертная казнь применяется только к ним? Можно ли утверждать, что все они потеряны для общества? Можно ли поклясться, что среди них нет невиновных? Когда казнен невинный, единственное, что можно сделать — реабилитировать его, если еще кто-нибудь попросит об этом. Тогда мученик снова обретет невинность, которой, по правде говоря, не терял. Но преследования, страдания, его ужасная смерть необратимы — сделанного не вернешь. Остается избавить будущих потенциальных жертв от этого кошмара.

Разве из числа виновных убивают только неисправимых? Все, кому приходилось присутствовать на заседаниях суда, знают, сколькими случайностями сопровождается вынесение приговора, даже если это смертный приговор. Внешний вид обвиняемого, события его жизни (супружеская неверность часто рассматривается судьями как отягчающее вину обстоятельство, хотя нельзя поверить, что все судьи — верные мужья), поведение (оно говорит в его пользу, если всецело подчинено условностям, т.е. чаще всего притворно), даже то, как он отвечает на вопросы (рецидивисты знают, что не следует ни путаться в словах, ни блистать красноречием), трогательные эпизоды во время слушания дела (а ведь истина, увы, не всегда производит нужное впечатление) — тьма случайностей влияет на решение суда присяжных. Когда выносят смертный приговор, можно не сомневаться — это результат стечения множества случайностей. Зная, что приговор зависит от рассмотрения присяжными смягчающих обстоятельств, можно себе представить, в какой мере все зависит от настроения момента. Уже не закон с точностью определяет те случаи, когда обвиняемый заслуживает казни, а присяжные оценивают закон на глазок. Нет двух одинаковых судов присяжных, и тот, кто был казнен по одному приговору, в другом случае мог бы остаться в живых. Ошибки забываются. Однако ущерб, наносимый обществу, от этого ничуть не меньше. Греки считали, что преступление, оставшееся безнаказанным, оскверняет город. Но наказать невинного или чрезмерно наказать преступника, в конце концов, тоже значит запятнать свою честь.

«Таково людское правосудие, — будет ответ, — и, несмотря на свое несовершенство, оно лучше произвола». Сие меланхолическое замечание допустимо лишь в случаях обычного нарушения закона и постыдно, когда речь идет о смертной казни. Должно ли общество, неспособное вершить «чистое правосудие», на свой страх и риск устремиться к предельной несправедливости? Если правосудие знает свою неполноценность, разве не пристало ему смирение и ревностное усердие к исправлению вероятных ошибок в приговоре? Могут ли присяжные без стыда заявить: «Если мы осуждаем вас на смерть по ошибке, вы простите нас, зная слабости человеческой природы. Но мы будем судить вас, не принимая во внимание ни эти слабости, ни законы человеческой природы»? Всем людям свойственно ошибаться и заблуждаться. Может ли это свойство говорить в пользу трибунала и против обвиняемого? Нет, и если земное правосудие имеет смысл, то он заключается в признании названного свойства за всеми людьми.

По правде говоря, некоторые присяжные прекрасно понимают это и часто допускают наличие смягчающих обстоятельств там, где преступление ничем смягчить нельзя. Смертная казнь кажется им излишне строгой мерой, и они предпочитают отказаться от нее, только бы не хватить через край.

Приговорить человека к высшей мере наказания — значит решить, что у него нет ни малейшего шанса искупить свою вину. Однако все мы совершали в жизни зло. Праведников нет, есть только более или менее справедливые сердцем. Пока живы, мы понимаем это и добавляем к сумме наших деяний немного добра, частично компенсируя содеянное нами зло. Право жить, совпадающее с возможностью искупить вину, является естественным правом любого человека, даже самого дурного. Самый закоренелый преступник и самый неподкупный судья перед ним равны. Без этого права нравственная жизнь совершенно немыслима. Никто из нас не вправе, как верховный судия, приговаривать к уничтожению самого закоренелого преступника. Утверждая, что человека следует окончательно изъять из общества, поскольку он абсолютно грешен, мы подразумеваем, что общество абсолютно совершенно, а этому в наши дни не поверит ни один здравомыслящий человек.

Мы знаем достаточно, чтобы сказать: «Такой-то злодей достоин пожизненной каторги», — но явно недостаточно, чтобы лишить его будущего, т.е. общей для всех людей возможности искупить вину.

В образовании ума и характера чрезвычайно важное место занимает категория вины. Сосредоточена ли вина в одном единственном человеке — непосредственном виновнике — или рассредоточена в пространстве людского общежития и даже в историческом времени? От научно достоверного ответа на сей вопрос во многом зависит критическое самосознание воспитуемых и их дальнейшее поведение. Если виноват один, и только один, то вся тяжесть ответственности лежит на нем одном; но если вина его не абсолютна и к ней примешивается еще чья-то ненаказуемая вина, то абсолютное, последнее и неисправимое наказание — «высшая мера» — за нее более чем проблематично. И может ли кто-нибудь из смертных приписывать себе право на умерщвление кого бы то ни было из людей? Ведь такое «право» кощунственно, и его признание открывает дорогу невиданным массовым злодеяниям, неслыханным геноцидам.

Любая человеческая жизнь священна и неприкосновенна — вот содержание воспитания и единственная спасительная для сохранения человечества и его культуры мудрость. Когда общество с отвращением и негодованием отвергает свое мнимое право убивать даже последнего из своих, выращенных им, злодеев, оно обретает действительное право карать зло, защищаться от него, преследовать злодеев и неколебимо обезвреживать их без всякого убийства. Иначе не положить конца войне личности с обществом; если общество не окажется умнее своих разрушителей, оно обречено на вечно растущую преступность.

Самих воспитывающих добро в человеке законов мало для их спасительного действия; понадобится также особое образование, несущее осознание их целей, средств и способов действия, словом, их философию. Философия права, необходимая школе, включает в себя, прежде всего философию свободы, свободы воли и воления. Разумеется, философский анализ здесь по необходимости опирается на психологический и историко-антропологический.

Самоубийство нередко совершается в форме убийства: разрушителю подчас ненавистна жизнь как таковая, включая свою собственную. Смерть за убийство подстрекает некоторых людей к убийствам. Кроме того, смертельный риск нередко привлекает в банды, в террористические группы молодых людей, умственно, нравственно неразвитых, но жаждущих «романтики». Опасно забывать психологический факт — волю к смерти в душе человека, равно как и актуализацию этой воли при потере смысла жизни, в условиях экзистенциальной пустоты.

Знакомство с психологией преступника помогает новым поколениям лучше понять себя. Оно предупреждает об опасностях, таящихся внутри человека. Страсти, овладевающие душой, преодолевают страх смерти с тем большей легкостью, чем менее развито воображение у данного индивида, чем менее он образован.

В школьной философии права должен присутствовать раздел о праве наказывать, карать, искоренять, преследовать, мстить, насаждать и исправлять. Это раздел о смирении в его высшей, предельной и самодовлеющей форме. Молодости важно усвоить, что право жить включает в себя право компенсировать зло, право искупать вину, и никому нельзя, не нанося страшного вреда личностной и общественной нравственности, делегировать право лишать какого бы то ни было грешника этого права. Бесправие же, напротив, предполагает насильственное отчуждение от человека, пусть самого ужасного и низкого, права на хотя бы частичное исправление и увеличение количества добра в нашей юдоли скорби.

Полезно сравнение исторических форм гармонии и дисгармонии в отношениях между обществом и личностью. Примеры Спарты, императорского Рима, османской империи, Французской революции 1789—1794 гг., фашистской Италии, национал-социалистической Германии, советской России, коммунистического Китая и т.п. противостоят здесь Афинам Перикла, царству Соломона, Австрии Марии Терезии, Швейцарской Конфедерации, Королевству Нидерландов, ненасильственному освобождению Индии, большинству современных штатов в Северной Америке и т.д. Преступные государства и общества противопоставляются удаляющимся от зла сообществам, и при этом становятся очевидными блага для всех и каждого, несомые отказом от узаконенных убийств.

Правовое воспитание подразумевает подведение учащихся к пониманию опасности для каждого из них, исходящей от признания права государства или общества на убийство. История всеобщая, особенно же двадцатого века, показала, что это признание открывает простор для самого безудержного произвола, для государственного террора, который не пощадит никогда и никого, от которого спасти может только случайность. Ни верноподданническая преданность правителям, ни незаметное и тихое существование не гарантируют от того, что ночью не придут сатрапы тиранов и не бросят в подвал, где выстрелами в голову прикончат каждого, кто до того и предположить не мог, что казнь за преступление так легко превращается в казнь за отсутствие преступления. Только признайте возможность казни, и ею немедленно воспользуется узурпатор власти, просто желающий устрашить немногих оставленных им в живых и для того уничтожающий по разнарядке всех случайно попавшихся под руку.