Глава 5. Консерватизм русской эмиграции.

Консервативные мыслители русской эмиграции являлись прямыми наследниками русской консервативной политической философии XIX – начала ХХ веков. Для них характерны те же главные методологические предпочтения, основополагающие ценности и принципы. Приблизительно тот же круг теоретических проблем. Однако, в творчестве русских эмигрантов, эти предпочтения, ценности, принципы и проблемы приобретают новое звучание, получают свое дальнейшее развитие соответственно тем условиям, в которые была поставлена послереволюционная политическая мысль. Если дореволюционный русский консерватизм выступал реакцией на Великую французскую революцию, процесс обуржуазивания Запада и его прямое или косвенное влияние на Россию, то консерватизм русской эмиграции – это уже реакция на собственную революцию 1917 года, поставившая задачи уяснения глубинных причин разразившейся катастрофы, выработки отношения к керенщине и большевизму, переосмысления взаимоотношений России с Западом, постановки целей будущей деятельности русских патриотов, предвидения грядущей судьбы России.

Характер разрешения этих задач определяют как общие черты, свойственные эмигрантской консервативной мысли в целом, так и особенности, разделяющие разных авторов и целые идейные направления. Представляется, что можно выделить три наиболее крупные теоретико-политические концепции, созданные в эмиграции, которые, с одной стороны, находятся в согласии с наиболее общими чертами консервативного типа политического мышления, а с другой стороны, не сводятся друг к другу, обладая особыми точками зрения по ряду важнейших вопросов. Авторами этих концепций выступают И.А.Ильин, И.Л.Солоневич и евразийцы (П.Н.Савицкий, Н.С.Трубецкой, П.П.Сувчинский, Г.В.Вернадский, Г.В.Флоровский, Л.П.Карсавин).

Ильин, думается, выступил наиболее видным мыслителем русской эмиграции, создавшим всеохватывающее и тщательно обоснованное учение, которое, однако, в его обширном литературном наследии не нашло цельного и последовательного выражения. между тем, анализ трудов Ильина позволяет реконструировать систему его политического мировоззрения, в основу которой, как представляется, следует положить «органическое понимание политики», противопоставив его «механическому пониманию». В конспективном плане это противопоставление сводится к следующим главным отличительным моментам в подходе к анализу политических явлений.

Механический подход рассматривает политику как область любых взаимоотношений людей и социальных групп по поводу власти, независимо от характера преследуемых при этом целей. Исходной клеточкой политического процесса здесь является индивид с его частным эгоистическим интересом. Индивиды со сходными интересами группируются в больше социальные общности (группы. Классы), политическую деятельность которых возглавляют и организуют определенные элиты (партии). Партии выступают основными единицами политической жизни, а их противоборство в решающий степени определяет характер развития политического процесса. Государству же отводится роль или аппарата насилия в руках определенной социальной группы и ее партии (как в марксизме), или арбитра, следящего за соблюдением правил политической игры, которую ведут партии (как в позитивистски ориентированной политологии). Вопрос о власти в данном случае приобретает статус главного вопроса политики.

Органический подход считает политической только ту деятельность, которая открывает максимальные возможности в данном пространственно-временном интервале для развития духовности конкретного общества в целом и, соответственно, каждого из его членов. Общий интерес здесь первичен по отношению к интересам индивида, групп и партий. Основной политической единицей при таком подходе выступает национально-государственное образование, обеспечивающее культурно-историческую среду, необходимую для жизнедеятельности граждан, а государство предстает «как родина, оформленная и объединенная публичным правом»²⁴⁸, стабильность и процветание которой только и может обеспечить развитие отдельного человека. Важно, что государство под этим углом зрения – не только регулятор материальных взаимоотношения граждан, сколько направляющая сила их духовного роста. «… борьба за духовную культуру народа есть то, что сообщает государству высшее и последнее оправдание перед лицом Божиим…»²⁴⁹. С этих позиций власть не является целью политики, а служит лишь средством упрочнения и совершенствования государства – родины. Деятельность же, направленная на реализацию частного, эгоистического интереса в ущерб интересам государства, объявляется противополитической.

Различие рассматриваемых подходов состоит также в том, что механический смотрит на политическую систему как на механизм, а органический – как на организм (отсюда и соответствующие названия). Видеть в объекте механизм – означает абсолютизировать внешние воздействия на объект и отказывать ему в возможности саморегуляции. механический подход открывает путь к насильственному изменению политических систем через их приведение в соответствие с той или иной абстрактной схемой или моделью. При этом он мало интересуется историко-культурными факторами возникновения различных политических систем. Напротив, органический подход акцентирует внимание на том, что политическая система есть организм, развивающийся по своим внутренним специфическим законам, связывающим в единое целое все его составляющие и не допускающим произвольной их перестановки. Главное внимание при этом сосредотачивается на поиске таких форм устройства и функционирования государства, которые наиболее полно отвечают национально-культурным особенностям конкретной страны и ее народа.

Как нетрудно увидеть, в органическом понимании политики нашло свое сжатое выражение практически все основные принципы консервативного типа политического мышления. Основой его пафоса выступает борьба с универсалискими тенденциями, постулирование того, что «у всякого народа своя особая «душа», и помимо нее его государственная форма непостижима. Поэтому так нелепо навязывать всем народам одну и ту же штампованную форму»²⁵⁰. Успешность государственного строительства детерминируется вовсе не соответствием «красивой теории», а характером и уровнем правосознания народа, его фундаментальными духовными основами. «Исчезают эти основы – и политический строй вырождается: сначала в свою зловещую карикатуру, а потом в свою прямую противоположность»²⁵¹.

Л юбая форма правления требует опоры на свои духовные основы и свое правосознание. Опираясь на гигантский эмпирический материал, Ильин, в частности, продемонстрировал глубокие различия в правосознании республиканском и правосознании монархическом, в республиканском и монархическом стилях мироощущения. «Если для первого характерны неравенство человеческой воли над судьбой, рассудочно – практическое отношение к власти и государству, стремление к ограничению прав верховной власти, культ свободы, экономического успеха, прогресса и нововведений, добровольность участия в государственных делах, отрицание авторитета, то для второго, напротив, признание Провидения и подчинение ему, религиозно – мистическое отношение к власти и ее главное, полное к ней доверие, культ честного, верного, бескорыстного, самоотверженного служения Государю, традиции, дисциплины и преданности»²⁵².

По Ильину, русские духовные основы, русский характер и уро­вень правосознания сложились под тысячелетним влиянием "четырех великих факторов: природы (континентальность, равнина, климат, почва), славянской души, особливой веры и исторического развития (государственность, войны, территориальные размеры, многонациональность, хозяйство, образование, техника, культура.)²⁵³; которые естественным, органическим образом сделали русское право­сознание ярко выражено монархическим.

Именно в ослаблении и разрушении монархического правосознания видел Ильин причины постигшей Россию революционной катастрофы. ''Монархическое правосознание было поколеблено по всей России. Оно было затемнено или вытеснено... анарходемократическими иллюзиями, и республиканским образом мыслей, насаждающимися и распространяющимися мировою закулисою с самой французской революции"²⁵⁴. То есть главный источник деструкции духовного скла­да русской государственности Ильин усматривал вовне - принципах французской революции, которые упорно внедрялись в Россию с Запа­да. Причем, это внедрение происходило по мотивам, далеким от благо­желательности. Здесь отчетливо проявляет себя отношение Ильина к западному миру. Оно отнюдь не агрессивно, однако, на основе анализа исторических фактов, на базе личного опыта длительной эмиграции

Ильин утверждает, что Запад был и остается враждебным России. "Где бы мы, русские националисты, ни находились в нашем рассеянии, мы должны помнить, что другие народы нас не знают и не понимают, что они бояться России, не сочувствуют ей и готовы радоваться всякому ее ослаблению"²⁵⁵. Европе чужды русский язык; русская (православная) религиозность, русское миросозерцание и русский духовный склад. Европа боится России: ее территории, численности ее населения, ее армии. Поэтому европейская политика строилась и стро­ится на стремлении ослабить Россию "вовлечением ее в невыгодный моменты в разорительные войны... если возможно, то насаждение в ней революций и гражданских войн... внедрением в Россию международной "закулисы», упорным навязыванием русскому народу непосильных для него западноевропейских форм республики, демократии и федерализ­ма... неустанным обличением ее мнимого "империализма", ее мнимой «реакционности», ее некультурности и агрессивности"²⁵⁶. Ильин убежден, что понимание этого обстоятельства должно стать аксиомой русской политики. Необходимо отдавать явный отчет в том, что "в мире есть народы, государства, правительства, церковные организации и отдельные люди - враждебные России, особенно православной России, тем более императорской и нерасчлененной России"²⁵⁷.

Характерное для Запада отношение к России и предопределило, по Ильину, его активное республиканское влияние на часть русского высшего сословия начиная с конца XVIII века, которая превратившись в "западников", принялась расшатывать национально и монархически ориентированное сознание своих соотечественников. Ильин по-разному относится к конкретным представителям русского западничества: Грановскому, Герцену, Тургеневу и т.д., считая несправедливым видеть в них во всех одинаково предшественников революционеров ХХ века. Однако, он подчеркивал, что «идейный и духовный» раскол высшего класса, а затем и всего общества, определялся отношением монархии. "... водораздел шел именно здесь. Верить ли в спасительное монархии для России? Строить ли Россию, верно помогая ее Государям, через них и от их лица? Или же считать монархию главным препятствием русского прогресса и требовать для России «последовательного полного народоправства», т.е. учредительного собрания, выборов... республики, федерации..."²⁵⁸. Антимонархические настроения привели в конечном итоге к воинствующему либерализму, народовольству, большевизму.

Западникам удалось подорвать монархическое правосознание во всех слоях русского общества – от низших до высших. В народе они пробуждали анархические тенденции редко, но то тем не менее, дававшие себя знать в истории государства; в чиновничестве, офицерстве и интеллигенции породили моду на демократизм; даже в правящей династии сумели вызвать неуверенность в массовом доверии и массовой поддержке (по мнению Ильина, российские основные законы не давали Николаю II право отрекаться от престола). В результате в 1917 году все слои общества оказались дезориентированными и не смогли отстоять главную государственную опору – самодержавие, проявив несостоятельность наличного уровня своего монархического правосознания. О зрелом же республиканском, демократическом правосознании не могло быть и речи.

Последнее обстоятельство совершенно не замечали либералы и революционеры, занимавшиеся исключительно разрушительной работой и полагавшие в своем непростительном ослеплении, что после падения монархии республика сложиться сама собой. Катастрофа грянула, когда в соответствии с желаниями разрушителей власть досталась «тому государственно – бессмысленному и заранее «обойденному слева» пустому месту, которое называлось временным правительством»²⁵⁹. Тоталитарная диктатура стала неизбежной, поскольку, потеряв свой традиционно монархический образ, «в 1917 году русский народ впал в состояние черни; а история человечества показывает, что чернь всегда обуздывается деспотами и тиранами»²⁶⁰. Октябрь был предопределен Февралем: «История как бы вслух произнесла некий закон: «В России возможны или единовластие, или хаос; к республикансому строю Россия не способна. Или еще точнее: бытие России требует единовластия – или религиозно и национально укрепленного, единовластия чести, верности, служения, т.е. монархии; или же единовластия безбожного, бессовестного, и притом антинационального и интернационального, т.е. тирании»²⁶¹.

Важно подчеркнуть, что неспособность России к республикан­ской форме правления вовсе не несет в себе никакого предосудительного для народа смысла. Это - просто наличная данность, которую нельзя игнорировать и которая вытекает из истории государства. У каждого народа свои преимущества и свои слабости. Республика, по Ильину, не имеет никаких оснований претендовать на статус лучшей формы государственного устройства, как и любая другая форма правления.

Будущее России виделось Ильину как убежденному монархисту, в возрождении монархического правосознания русского народа. Одна­ко, как трезвый аналитик, он не отрицал вероятность республиканского будущего России (хотя и весьма отдаленного) и даже создал целую тео­рию перехода от тоталитаризма к демократии с тем, прежде всего, что­бы предостеречь от излишней поспешности такого перехода.

Крайне негативно относясь к большевистско-комунистическому режиму Советского Союза, Ильин полагал, что он не оставит после себя никаких положительных следов, а лишь понизит правовой, моральный и культурный уровень населения. В рамках этого режима произойдет "тоталитарное разложение души", возникнет ряд "больных уклонов и навыков», таких как "политическое доносительство... притворство и ложь, утрата чувства собственного достоинства и почвенного патрио­тизма, мышление чужими мыслями, льстивое раболепство, вечный страх»²⁶². В таких условиях введение демократии немедленно после крушения коммунистической диктатуры - гибельно для страны. Начнет­ся хозяйственная неразбериха, обнищание большинства населения, возможно, и голод. Свободные выборы, благодаря неопытности голосующих, вынесут вверх, прежде всего, авантюристов и демагогов, неспособных к государственному управлению, но хорошо чувствующих свою выгоду.

Но самое страшное, что грозить посттоталитарной России - это федералистские и сепаратистские тенденции, которые при слабой центральной власти приведут к гражданским войнам и полному обесси­лю страны. Распад России, по Ильину, тем более реален и опасен, что замыслы расчленения страны давно вынашиваются враждебными ей мировыми силами в целях экономического, культурного, религиозного, а по возможности и политического обезличивания и завоевания ее. «Для этого готовиться целая куча искушенных пропагандистов и вороха неправдивой литературы»²⁶³.

Чтобы спастись в этот сложнейший период своей истории, страна может позволить себе только одну форму правления - диктатуру, но не тоталитарную, наподобие коммунистической, а авторитарную?

Ильин четко различает эти два вида диктатуры, разбивая тем самым широко распространенный демократический стереотип, о их практическом совпадении. Тоталитаризм "есть политический строй, беспредельно расширивший свое вмешательство в жизнь граждан, включивший всю их деятельность в объем своего управления и прину­дительного регулирования... Оно (тоталитарное государство - В.Г.) отправляется от того, что самостоятельность граждан не нужна и вредна, а свобода граждан опасна и нетерпима. Имеется единый властный центр: он призван все знать, все предвидеть, все планировать, все предписы­вать... все непредписанное - запрещено... Тоталитарное государство заявляет: есть только государственный интерес и ты им связан"²⁶⁴.

Авторитаризм совсем не претендует на тотальный объем государственного регулирования. Более того, он заинтересован в развитии свободной самостоятельности и инициативы граждан. Этот строй прочно держит в руках лишь ключевые и решающие рычаги государственной власти, не вмешиваясь в частную жизнь, не занимаясь навязчивой опекой. Он не нуждается в огромном репрессивном аппарате, просвечивающем жизнь общества до самого дна. Смысл авторитаризма не в насилии, а в воспитании граждан, в укреплении роли права. Его глав­ный аргумент - авторитет, а не сила.

Только авторитарная диктатура способна предотвратить скатывание незрелой демократии к новому тоталитаризму. Ее основными задачами выступают достижение хозяйственной самостоятельности граждан, а также "качественный отбор людей", то есть выдвижение на высшие ступени политической лестницы лучших - искренних патриотов, государственно мыслящих, политически опытных, людей чести ответственности, жертвенных и умных, волевых, организационно-даровитых, дальнозорких и образованных"²⁶⁵.

В зависимости от характера разрешения указанных задач воз­никают предпосылки для перехода от диктатуры к какой-либо «правильной» форме правления, будь то монархия или республика.

Итак, для Ильина характерен универсально-теоретический характер его концептуальных построении, связанный прежде всего с органическим пониманием политики и теорией перехода от тоталитаризма к демократии.

Его политическим идеалом выступает российская монархия однако, он не отрицает и некоторую вероятность республиканского будущего России.

Пристальное внимание к вопросам форм и методов государственного управления, а также высокая оценка деятельности Петра I - основателя Петербургской России, позволяет говорить об Ильине, продолжателе, прежде всего, государственно-охранительного направления русского дореволюционного консерватизма.

Если Ильин являет собой яркий пример консерватора, как маститого ученого-философа и правоведа, то Солоневич относится большей степени к консерваторам-публицистам. Он резко нападает науку, которая, по его мнению, увела русскую политику от здравого дела и загнала в тупик. Публицистической заостренностью объясня­ется и его зачастую слишком категоричные суждения, которые при внимательном анализе оказываются не достаточно точными. Однако, несмотря на указанные особенности стиля Солоневича, ему удалось создать оригинальную и достаточно глубокую консервативную систему политических идей.

П ричины революционной трагедии в отличие от Ильина Солоневич усматривает внутри России: "Отвратительные и кровавые рус­ские революции 1905 и 1917 годов есть неизбежная расплата за основной грех русского народа, за грех его бессилия: за то, что он в течение двухсот лет не сумел справиться со своим дворянством... С этой точки зрения влияние всех чужих и чуждых сил на ход нашей истории нужно признать совершенно второстепенными"²⁶⁶. Таким образом, ис­точник русской беды начала XX века Солоневич обнаруживает в пет­ровских реформах, превративших, по его мнению, дворян из тяглового слоя в сверхпривилегированный слой, закабаливших крестьянство и расслоивших народ на две противоречащие друг другу части.

В этой связи Солоневич обрушивает на Петра I критику, анало­гов которой не существует в русской научной и публицистической ли­тературе. Детально изучив все относящиеся к этому вопросу историче­ские факты, он показывает, что величие и гениальность Петра - есть миф, превратный памятник, поставленный ему благодарным дворян­ством. "... никогда у нас не громоздилось столько вранья, упорного, на­много и настойчивого, как в описаниях и оценке «славных дней Петра I»²⁶⁷. Установив, по Солоневичу, свою диктатуру при Петре и укрепив ее при Екатерине II, дворянство далее уже само распалось на две части. "19-й век ужо был веком жестокой и кровавой борьбы между двумя течениями разделившегося правящего слоя. На одной стороне было дворянство, ставшее из служилого рабовладельческим, на другой стороне. - дворянство, ставшее из национального революционным... Первая часть забыла: о России во имя своих сословно-шкурных интере­сов, вторая - во имя отвлеченных идей социализма, космополитизма и интернационализма. Россия осталась без правящего слоя, без нацио­нальной идеи и без православной правды"²⁶⁸.

По мнению Солоневича, вину за революцию с разрушительно настроенной интеллигенцией полностью должен разделить и властво­вавший официоз, в особенности генералитет, сыгравший «осевую роль»²⁶⁹ в февральском перевороте, предопределившем и переворот октябрьский.

Утверждая, что ни левая, ни правая часть верхнего слоя русского общества не выражала национально-государственных интересов и чая­ний народа, Солоневич рассматривает в качестве первого шага на пути возрождения страны утверждение политической мысли на "исключительно русской почве", очищение ее от всего наносного и чу­жеродного. Причем особенность России он обнаруживает не только в ее принципиальной отличности от Запада. В противовес Леонтьеву Соло­невич полностью отвергает византийское, и шире - восточное влияние на Россию: "Россия - не Европа, но и не Азия, и даже не Евразия. Это - просто Россия"²⁷⁰.

Главным принципом своего политического мировоззрения Со­лоневич называет русский национализм, который наряду с монархией, церковью и народом - "тремя последовательными и консервативными факторами русской жизни"²⁷¹ еще "неразрывно связан с су­ществованием Империи Российской..., обеспечивающей нации беспри­мерное жизненное пространство, которое заключает в себе все необхо­димые материальные ресурсы для самостоятельного и самобытного раз­вития"²⁷².

В задачу Солоневича входит развенчание широко распростра­ненного мифа об аморальности стремления к построению крупных им­перий. С его точки зрения, к этому стремится любой народ - другое дело насколько удачно. На обширном материале Солоневич убедительно взывает, что великие империи всегда успешно выполняли миротворческие функции, и напротив, их распад неизменно вызывал кровавые войны между ранее входившими в состав империи народами.

Русским, по Солоневичу, удалось построить самую крупную и прочную империю за истекшую тысячу лет по той причине, что их «строительный принцип» оказался наиболее эффективным. Если у испанцев имперская политика выражалась в почти полном истреблении коренных народов, если германцы превращали завоеванные нации в рабов, если англичане всеми возможными средствами грабили свои колонии. то русские строили свои взаимоотношения с присоединяемыми народами, прежде всего, на национальной и религиозной терпимости, на равноправии. Присутствие иноверцев и иноземцев в высшем правящем аппарате империи было обычным делом. Империя, в которой не обнаруживалось «никаких следов эксплуатации национальных меньшинств в пользу русского народа»²⁷³ - была благом для окраинных народностей. И разрушение этого, веками сложившегося рядом жительства, по Солоневичу, станет ни чем иным, как преступлением «не только против России, но и против тех народов, которым уда­лось бы навязать отделение от их общей родины. Удача - хотя бы и частичная этих попыток привела бы к чудовищному регрессу и культурному, и политическому, и хозяйственному»²⁷⁴.

Построение такой империи удалось русскому народу, как считает Солоневич, благодаря чрезвычайно сильному «государственному инстинкту», сильному настолько, что он сумел преодолеть самые неблагоприятные климатические и географические условия, устоять против бесконечных агрессий соседних племен, неоднократно восстановить страну после ее, казалось бы полного, разорения. Государственный инстинкт составляет основу «доминанты национального характера» русского народа, под которой Солоневич понимал «некую сумму, по-видимому, наследственных данных, определяющую типологическую реакцию данной нации на окружающую действительность»²⁷⁵. Четкая теоретическая фиксация этих реакций невозможна, но история показывает, что от «Олега до Сталина русская национальная и государ­ственная жизнь - то спотыкаясь и падая, то отряхиваясь и восставая, идет все по тем же основным линиям»²⁷⁶. Среди этих линий Солоневич выделяет особое понимание нации – «или, лучше, "земли" - как сообщества племен, народов и даже рас, объединенных общностью су­деб и не разделенных племенным соперничеством», из чего вытекает и особое осознание государственности как политического оформления всей «земли», а не победоносных племен»²⁷⁷.

Государственное строительство на Руси прерывалось неудачами и тяжелыми провалами именно тогда, когда обнаруживался отход от указанных основных линий, вызванный стремлением к заимствованию западных образцов. «Россия падала в те эпохи, когда русские организа­ционные принципы подвергались перестройке на западноевропейский лад»²⁷⁸. Так было, когда Киевская Русь заболела характерной для средневековой Европы феодальной раздробленностью, Московское Царство поддалось насаждаемому из Польши крепостнически-аристократическому расслоению, Петербургская Россия не смогла про­тивостоять капиталистическому духу классового разделения.

Понимание нации, как земли, и государственности как полити­ческого оформления всей земли, синтезировались в особом монархи­ческом сознании народа, ставшим стержнем доминанты его националь­ного характера. По мнению Солоневича, «русское самодержавие есть совершенно индивидуальное явление, явление исключительно и типич­но русское»²⁷⁹. Оно не являлось диктатурой никакой части общест­ва - ни аристократии, ни капитала, ни бюрократии. Оно было организо­вано русской низовой массой»²⁸⁰ и выражало «волю не сильнейшего, а волю всей нации, религиозно оформленную в православии и политически оформленную в Империи»²⁸¹.

С точки зрения Солоневича, Русская монархия в наибольшей степени соответствовала своему идеалу в эпоху Московского Царства, когда общества не носило жестко сословного характера. «... в Москве не было... деления людей на классы и подклассы»²⁸². Переход из крестьян в служилое сословие был достаточно прост и зависел, прежде всего от способностей к государственной службе. Земля давалась на «кормление», а не в абсолютную собственность, и следовательно, могла отторгаться в пользу государства при прекращении службы. В этих условиях Царь выражал интересы всей земли, а не какой-либо отдельной социальной группы. Чиновники, занимавшие промежуточное между Царем и народом социальное положение, не имели достаточной силы, чтобы оказывать серьезное влияние в свою пользу на процесс принятия государственных решений, в связи с чем монарх обладал необходимой независимостью от дворцовых интриг.

Поэтому Солоневич называет московскую монархию – «народной», «соборной»²⁸³. Земля видела в царе свою силу, опору и защиту. Этим объясняется то обстоятельство, что в отличие от Петер­бурга "в Московской Руси цареубийств не было вообще"²⁸⁴, а также тот малопонятный с западноевропейской точки зрения факт, что после изгнания поляков во время великой Смуты из Москвы народ, имея перед собой широкие возможности выбора формы государствен­ного устройства, предпочел восстановить неограниченную монархию. Низовой массе было ясно, что ограничение царской власти законом или каким - либо представительным органом обернется, прежде всего, про­тив низов на пользу промежуточным социальным группам. Царь остал­ся ограниченным только в вопросах вероисповедания и престолонаследия, оказавшись, тем самым, в ситуации, когда, обладая всеми возмож­ными привилегиями и гарантиями, не мог иметь никаких интересов, кроме соблюдения народного блага, государственной стабильности и православной совести.

Петр I разрушил эту московскую «конституцию». Создав мощ­ное дворянство, он ограничил царскую власть его волей. XVIII век, по Солоневичу, явился веком "дворянской диктатуры" - цепочкой выгод­ных той или иной части дворянства государственных переворотов, ве­ком утраты национально-государственных традиций. Лишь с Павла I начинается постепенное исправление государственного устройства. Однако, полностью восстановить свою московскую сущность русская монархия так и не успела.

Исходя из проведенного анализа истории России Солоневич понимает «возврат к истокам нашего национального бытия», как «возврат к государственным принципам Московского Царства»²⁸⁵, «к принципам, проверенным практикой по меньшей мере восьми столетий»²⁸⁶. Восстановление народной монархии для него единственная гарантия против диктатуры бюрократии, которая неиз­бежно возникнет в случае республиканского развития после крушения коммунистического режима. Эта неизбежность определяется тем, что «единственным сырьем для какой бы то ни было «организации» в Рос­сии окажутся остатки коммунистической партии и советской бюрокра­тии. Если не будет монархии, то тогда к власти придут они. Они будут называть себя «советской интеллигенцией». Они будут «советской бю­рократией» и всеми силами постараются воссоздать режим, который в наилучшей степени устроит бюрократию, то есть тоталитарный режим»²⁸⁷. Отсутствие бесспорной единой центральной власти обеспечит гибельный для России национально-государственный раздел, ввергнет в анархию и войну. Момент крушения коммунистического режима – чрезвычайно опасный момент. Возникает некий «гипноз свободы», ослепляющий и дезориентирующий. Политически неопытный народ может оказаться легкой добычей обманщиков. «После СССР нам будут предлагать очень многое. И все будут врать в свою лавочку... Будут ставленники банков и ставленники трестов - не наших. Будут ставленники одних иностранцев и ставленники других. И все будут говорить прежде всего о свободах...»²⁸⁸ (55,. 418). Единственный способ не быть сбитым с толку в этой ситуации - прочно держаться своих древних традиций, стоять за «веру, царя и отечество»²⁸⁹.

Итак, Солоневича правомерно считать продолжателем право­славно-русской (славянофильской) консервативной традиции. Наиболее ярко это проявляется в ориентации на идеалы Московского Царства, бессословной, соборной, народной монархии с элементами земского самоуправления.

Его антизападничество носит прагматический характер, посту­лирующий уникальность России, как государственного организма. По­литическая мысль Солоневича ориентирована только на Россию и по­этому не имеет, как у Ильина, универсального значения.

Корень русских революций XX века он усматривает в расколе народа после петровских реформ.

Большевизм и коммунизм Солоневич, подобно Ильину, оцени­вает исключительно негативно. Однако, в его работах очевидно призна­ние того факта, что русский народ и при Сталине не утратил ядро своей национальной доминанты - государственного инстинкта.

Если консервативная концепция Ильина носила преимуще­ственно политико-правовой, а Солоневича - политико-исторический характер, то евразийство, сосредоточив в своих рядах географов, этно­графов, филологов, юристов, историков, философов и искусствоведов, выступило как чрезвычайно широкое духовно-культурное движение 20-х - 30-х годов XX века, стремящееся обосновать свои центральные утверждения материалом и аргументами, относящимися практически ко всем сферам общественной жизни.

Евразийцы считали, то в послереволюционный период одних политических идей и действий для возрождения России недостаточно. «И если русская эмиграция хочет действительно сыграть почетную роль в истории России, ей нужно бросить всю эту недостойную игру и заняться работой по перестройке духовной культуры»²⁹⁰. Особое внимание евразийцев к фундаментальным основам культуры определялось их убеждением, что причины русской революции совсем не сводятся к вопросам социального противоборства, политических успехов или просчетов. Они глубже: «В области культуры, в области духа лежат корни и истоки русской революции, и из этой области только и может прийти подлинное преодоление, только отсюда и может воспрянуть… новая жизнь"²⁹¹. Государственный обвал 17-го года для евразийцев нельзя объяснить в чисто политических терминах. Причем сам его факт следует отличать от моральной оценки этого факта, а также деятельности политических сил, сделавших государственный обвал фактом.

С точки зрения евразийцев, важно осознать, "что революции была неизбежна, что революции не могло не быть, и при том не только в смысле смены власти, а именно в размерах глубокого культурно – бытового потрясения и разгрома"²⁹². Подобно Солоневичу евразийцы признают, что одной из движущих сил революции были последствия петровских реформ, что «завязка русской трагедии сосредоточена именно в факте культурного расщепления народа», что «в революции совершился суд истории, «суд» над определенным историческим периодом русской жизни» - Петербургской Россией, что даже «вся революция есть в сущности контрреволюция, исподволь подготавливавшийся отпор народного ядра тому единоличному дерзанию, которое нарушило органическое развитие жизни и сделало попытку подчинить ее внешним, земным целям - с полным забвением целей иных»²⁹³, то есть, попытку меркантилизации на буржуазно-западный манер русского стиля общежития. Евразийцы согласны и с тем, что раскол произошел не только между высшим общественным слоем и народом, но и внутри самого высшего слоя. Однако, объяснение неспособности властного официоза выполнить свои охранительные функции они усматривают не в его корыстных и эгоистических устремлениях, а, в конечном итоге в духовно-культурных ориентирах.

Если революционная интеллигенция отстаивала идеал демократического государства европейского типа, то "охранители", по мнению евразийцев, выступали за идеал великого, мощного, как правило, монархического, но опять-таки европейского типа государства. «Сами «охранители», в сущности, становились западниками... А так как «западничество» всегда отождествлялось с либерализмом, то «западническая» реакция была неубедительной и вносила в сознание русского общества только путаницу понятий и сугубое раздражение»²⁹⁴. Охранители пытались создать идеологию русской самобытности, но она звучала чисто декларативно, поскольку «не давала никакого конкретно-самостоятельного, историко-активного задания русскому государству»²⁹⁵. В результате «к началу мировой войны державно-исторического задания и самопонимания Россия не имела»²⁹⁶. Была утеряна вековая связующая сила традиции радения о мощном государстве. Катастрофа стала неизбежной именно потому, что исчезла национально-государственная идея на всех ступенях социальной лестницы.

У народных масс это выразилось как «помрачение державного самосознания», как ощущение «бесцельности великодержавного бытия России». Гигантская накопленная в нем энергия подсознательного недовольства только и искала какого-нибудь выхода, русла, в которое бы могла выплеснуться, в особенности после февраля 17-го. Это русло и было указано большевиками. По мнению евразийцев «в мировоззрение масс «социалистическая» идея вовсе не вошла... она оказалась лиши отдушиной для исхода скопившегося глухого недовольства»²⁹⁷. Нельзя объяснить революции, как это часто делается, бунтарской сущностью народа. «... в ней нужно усмотреть еще и ожесточенный прорыв... скинуть с себя чужие и чуждые формы и привилегии не своей культуры, а также и религиозное стремление найти свою правду общественно-государственного бытия»²⁹⁸.

Такая позиция евразийцев предопределила существенную разницу между ними и другими представителями эмигрантского консерватизма по вопросу об отношении к Белому движению и к большевикам. Симпатии евразийцев, несомненно, были на стороне Белого дела, которое, по их собственным словам, «родилось из беззаветного и бескорыстного патриотического порыва», «росло и питалось чувствами чистыми и святыми»²⁹⁹. Однако, это движение было обречено на поражение, поскольку «в нем была та же нечуткость, незоркость глубине и сложности тех жизненных противоречий, которые привели к революционному взрыву и питали его затем». Белые сражались за от влеченную идею России, в которой не просматривался «конкретны образ Новой России»³⁰⁰. Евразийцы не питали никаких симпатий к большевикам, но отмечали в их действиях наличие моментов исторической необходимости, а иногда и исторической справедливости. По их мнению «необходимо признать верность руководящего ими (большевиками - В.Г.) инстинкта: они поняли, что нужно ломать и созидать заново»³⁰¹. Большевистская агитация воспринималась массами как национальная реакция на все более укореняющиеся в русской жизни «чуждые основания и начала», как «проповедь против европейцев и их приспешников»³⁰². Поэтому евразийцы, будучи про­тивниками большевизма практически по всем основополагающим вопросам, тем не менее сходятся с ним «в отвержении... той культуры которая существовала в России непосредственно до революции и продолжает существовать в странах романо-германского Запада, в требовании коренной перестройки этой культуры"³⁰³. Основную заслугу большевизма евразийцы усматривают в том, что он изолировал страну от западного влияния и дал ей время для внутреннего переосмысления с воего национально-государственного задания, определения новых мировоззренческих ориентиров.

Яркой отличительной чертой евразийского движения выступает резкое антизападничество, несравнимое по степени своего накала с аналогичными настроениями других консервативных течений в эмиграции. «Мы должны привыкнуть к мысли, - отмечают евразийцы. - что но-германский мир со своей культурой - наш злейший враг. Мы ни безжалостно свергнуть и растоптать кумиры... заимствованных Запада общественных идеалов и предрассудков»³⁰⁴. Должен быть ниспровергнут культ техники и науки, нарастающий параллельно утрате религиозного чувства, должна быть развенчана кичливость Запада по воду мирового лидерства своей цивилизации, показана ущербность западного понимания прогресса. В своем антизападничестве евразийцы шли дальше не только ранних славянофилов, утверждавших различие фундаментальных основ культур Европы и России, то и дальше Данилевского. обратившего внимание на политическую враждебность Запада России. Используя его теорию культурно-исторических типов, как историософскую основу, евразийцы выдвигают на первый план опасность западной культурной экспансии, причем не только для России, но для всего мира.

Отличает их от славянофильства и то обстоятельство, что в своем отторжении от Запада евразийцы становятся "востокофилами". Они впервые выдвигают идею о нерасторжимой связи России с Востоком и обосновывают наличие в русской культуре важнейших элементов восточного происхождения. Имеется в виду не только бесспорное влияние Византии. Но и влияние восточной степи, в частности, монголов. В соответствии с концепцией евразийства монголы в решающей степени повлияли на русские принципы государственности. Практически спасли Россию от потери своей православной специфики и от ассимиляции ее латинством. Религиозная и национальная терпимость монголов превратилась в неотъемлемую черту и русской государственности. Русская цивилизация оказалась сильно пропитана культурой степных кочевников³⁰⁵.

К ак в географическом, так и в культурном отношениях Россия волею судьбы поставлена в центр евразийского материка, Евразии, и поэтому несет ответственность за его геополитическую стабильность. Во имя этой стабильности России предназначено быть надежным охранителем от экспансии Запада, поскольку «только преодолением нарочитого «западничества» открывается путь к настоящему братству евразийских народов: славянских, финских, турецких, монгольских и проч.»³⁰⁶. Антизападническая, охранительная роль для России являете тем более естественной, что она выступает православно-мусульманской и православно-буддистской страной³⁰⁷ (См.: 49, 50). В этом смысле можно говорить, что евразийство существенно усиливает позицию Леонтьев; для которого также было характерно ассиметричное отношение к Востоку и Западу.

К «повороту на Восток» Россию подталкивают и те объективны обстоятельства, в которых она оказалась в послереволюционный период, когда «сама судьба в последний, может быть, раз открывает возможность для русского народа найти свои самоначальные и самостоятельные пути и возможности»³⁰⁸. Дело в том, что западная мировая экспансия особенно сильна благодаря «экономическому господству та называемых «цивилизованных» над «колониальными» народами»³⁰⁹. Поэтому противостояние Западу подразумевает экономическое освобождение колониальных стран. Большевистская революция и гражданская война лишили Россию возможности в обозримом будущем победить Запад в экономической области и поставили страну жестким выбором: или стать западной колонией, или возглавить борьбу развивающихся стран за свою н езависимость от Запада. Для патриотического сознания здесь выбора нет. «В победоносном исходе этой борьбы - единственная надежда на спасение России... Отныне интересы России неразрывно связаны с интересами Турции, Персии, Афганистана, Индии, быть может, Китая и других стран Азии. «Азиатская ориентация» становится единственной возможной для настоящего русского националиста"³¹⁰.

С позиций евразийства, таким образом, период коммунистического режима в России не является лишь карой за ее прежние грехи. В его рамках страна может выйти на постановку и решение новых исторических задач, определяющих ее дальнейшую судьбу. Поэтому к вопросу о переходе от этого режима к новому этапу развития России следует относиться с большой осторожностью. Иначе народ, «сорвав свой пыл в свержении коммунизма, очень быстро может встать на путь готовых европейских политических схем и режимов и тем уготовить себе реакцию еще менее национальную, чем большевистский интернационал»³¹¹.

Итак, сохраняя в своем творчестве традиции дореволюционной консервативной политической мысли, Ильин, Солоневич и евразийцы представляют собой ее продолжение и развитие. Ильин, ориентирую­тся на восстановление идеалов петербургской России, очищенных от исторических недостатков, ближе примыкает к государственно-охранительной ветви дореволюционного консерватизма. Солоневич, стремящийся к возрождению принципиальных основ Московского Царства, выступает последователем прежде всего православно-русского (славянофильского) консерватизма. Евразийцы, стоящие на историософских позициях теории культурных типов Данилевского и перерабатывающие применительно к новым условиям идеи Леонтьева об обращении России к Востоку, находится в русле консервативной традиции заложенной именно этими мыслителями.

Ильин, Солоневич и евразийцы сходятся в оценке февраля 1917 года, как решающей точки государственной катастрофы, но несколько по-разному смотрят на причины революции. Ильин обуславливает их непрочностью правосознания всех слоев русского общества; Солоневич - негативной ролью дворянства (как охранительного, так и революционного), порожденной петровскими реформами; евразийцы - всеобщей утратой национально-государственной идеи.

Если для Солоневича монархия остается единственно приемлемой формой государства в России, то Ильин, лично оставаясь монархистом, не отрицает вероятности развития страны по республиканском пути. Евразийцы не имеют ничего против "правовой республики", способной достойно понести национальную идею России³¹², однако считают ее маловероятной.

Если для Ильина и Солоневича антизападничество сводится в основном к невозможности копирования западных политических образцов, то евразийцы поднимают знамя борьбы совместно с колониальными народами против западной цивилизации.

Если концепция Солоневича имеет значение только для России, то политическая теория Ильина - универсальна, поскольку раскрывая общетеоретические проблемы политической науки. Концепция евразийцев имеет региональную актуальность.

Если Ильин в большевизме и СССР усматривает исключительно негативные стороны, то Солоневич подмечает некоторую преемственность в имперской политике России и СССР, а евразийцы обнаруживают даже некоторые позитивные моменты в послереволюцнонной ситуации в стране.

Ильина, Солоневича и евразийцев объединяет понимание опасности и ответственности исторического периода, который последует за падением коммунистического режима в СССР. Они не отрицают воз­можности новой тоталитарной диктатуры в случае ошибочной политики в переходный период.