3 Сатира, как основная характерная черта произведения в.О. Пелевина «s.N.U.F.F.»

3.1 Теория сатирических жанров

Сатира – (от лат. satura – смесь, мешанина, всякая всячина) – лиро-эпический жанр: поэтическое произведение, в котором резко, язвительно обличаются явления действительности.

Историк русской литературы В.Е. Чешихин-Ветринский отмечает, что сатирою можно назвать всякое литературное произведение, в котором выражено некоторое определенное отношение к явлениям жизни, а именно – осуждение и осмеяние их, выставление их на общий смех, позор и негодование. В этом смысле сатирою может быть и эпос – сказка, басня, сказание в роде «Рейнеке-лиса», или «Энеида на изнанку», повесть и роман (многие сатиры Салтыкова, примыкающие к художественному бытописанию, как его «Господа Головлевы»), и комедия, как «Ревизор» и «Горе от ума» и лирические произведения. Сатирическое отношение литературы к явлениям жизни отличаемо от юмористического⁶². В противоположность юмору, особому настроению, при котором смех автора все время смягчен явным или затаенным сочувствием автора к осмеиваемому лицу или явлению, смех сатиры более рассудочен. Он - орудие борьбы и негодования, не улыбается, а выносит явление жизни на общественный позор, осмеяние и осуждение. Этой чертой, обращением к общественности, сатира обнаруживает свою всегда публицистическую сущность. Она есть поэтическое обличение действительности во имя более или менее определенного общественного идеала.

От сатиры по определенно личному содержанию нападений и обличений в произведении отличается памфлет и пасквиль; последний характеризуется более всего моральною нечистотою побуждений автора в его нападении и обличениях против того или другого лица, тогда как памфлет – иногда только публицистическое выступление, но может быть и художественною сатирою против определенного лица, стоящею на всей высоте ответственного свободного слова. Художественная ценность сатиры определяется именно этим моральным и общественным содержанием, в зависимости от соответствия между ее лирическим подъемом и высотою идеала сатирика, с одной стороны, и между значительностью обличаемого явления, с другой.

В отличие от юмора, другой разновидности комического, сатира не оставляет надежды на исправление критикуемых жизненных явлений, ее назначение – «провожать в царство теней все отживающее» (М. Салтыков-Щедрин).

Отличительные признаки сатиры – подчеркнутая тенденциозность, публицистичность, сознательное заострение жизненных проблем, смелое нарушение пропорций в изображаемых, явлениях. Сатирический образ поэтому всегда условен, он порожден взглядом на мир «с одного боку» (Н. Гоголь) или «через увеличительное стекло» (В. Маяковский). Сатирическое изображение отдельного лица может быть намеренно искаженным – с целью подчеркнуть в преувеличенно-смешной форме характерные черты изображаемого: так создается шарж, или карикатура. Чаще всего сатира прибегает к гротеску, гиперболизации, к фантастическому заострению жизненных ситуаций.

Сатира быстро стареет, например, чисто сатирические очерки М.Е. Салтыкова уже непосредственно мало понятны нашему времени, и живучи только те явления сатиры, в которых автор, в частных и преходящих явлениях жизни, улавливал постепенные и непреходящие общечеловеческие и общесоциальные слабости и пороки, стойкие черты индивидуальной психологии, повторяющиеся и выдвигающиеся постоянно извращения социальной психологии.

М.Е. Салтыков-Щедрин, признанный большинством исследователей сатирик, привнес новые художественные приемы в жанр сатиры.

Своеобразной вершиной творчества писателя-сатирика стало произведение «История одного города» (1869–1870). Это яркий образец политической сатиры, в которой подвергаются бескомпромиссной критике самые основы самодержавия, разоблачаются любые формы деспотизма, выражен решительный протест против идеологии смирения, покорности и пассивности. В сатирической «Истории одного города» сочетаются элементы бытовые и фантастические, своеобразно сопоставлено прошлое и настоящее. Категория художественного времени становится одним из важнейших факторов, определяющих структуру всей книги.

В книге сатирически освещается история вымышленного города Глупова, указываются даже точные даты ее: с 1731 по 1826 год. Современникам Салтыкова-Щедрина, да и сегодняшним читателям видны в фантастических событиях и героях «Истории одного города» отзвуки реальных исторических событий названного автором периода времени. Хотя сатирик и отвлекает постоянно сознание читателя от прямых исторических параллелей. В книге Щедрина речь идет не о каком-то узком отрезке отечественной истории, а о таких ее чертах, которые сопротивляются течению времени, которые остаются неизменными на разных этапах отечественной истории. Сатирик, прибегая к обобщению, стремится создать целостный образ России, указав вековые слабости ее истории, достойные сатирического освещения коренные пороки русской государственной и общественной жизни.

В книге нет последовательно развивающегося сюжета, нет даже четкого жанрового обозначения. «Историю одного города» сложно отнести к какому-либо одному жанру. Это книга, которую якобы «по подлинным документам издал М.Е. Салтыков (Щедрин)» [50, с.218] – таково было указание автора. Но ведь мы не можем назвать «Историю одного города» архивным сборником.

Щедрин часто прибегает к анахронизмам – смешению времен, стремясь придать героям и событиям «Истории одного города» обобщенный смысл. Повествование идет от лица вымышленного архивариуса эпохи XVIII – начала XIX веков. Но в его рассказ нередко вплетаются факты и события более позднего времени, о которых он знать не мог. А Щедрин, чтобы обратить на это внимание читателя, нарочно оговаривает анахронизмы в примечаниях «от издателя». Так, с самого начала, мы погружаемся в совершенно особый мир, созданную автором художественную условность.

В сатирическом мире Щедрина существует особое художественное пространство. В образе города Глупова своеобразно совмещаются черты не только различных уездных и губернских городов, но и столицы, и всего государства, всей страны в целом. Внешний облик его парадоксально противоречив. В одном месте мы узнаем, что племена головотяпов основали его на болоте, а в другом месте утверждается, что «родной наш город Глупов имеет три реки и, в согласность древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается». Не менее парадоксальны и его социальные характеристики. То он является перед читателями в образе уездного городишки, то примет облик города губернского и даже столичного, а то вдруг обернется захудалым русским селом или деревенькой, имеющей, как водится, свой выгон для скота, огороженный типичной деревенской изгородью.

Географический масштаб изображения то сужается, то расширяется до очень больших размеров. Так, например, совершенно неожиданно выясняется, что «земли Византии и Глупова были до такой степени смежны, что византийские стада почти постоянно смешивались с глуповскими, и из этого выходили беспрестанные пререкания». Комизм ситуации выражается в том, что Византия некогда располагалась на Балканском полуострове и в Малой Азии. Кроме того, Византийская империя распалась в середине XV в. Действие в «Истории одного города» происходит два века спустя. Таким образом, не только художественное пространство, но и особое художественное время становятся одним из факторов, определяющих структуру всей книги.

М.М. Бахтин ввел единое понятие, охватывающее пространственно-временные отношения в литературе: хронотоп – от «хронос» (время) и «топос» (место).

Внешне повествование относится, казалось бы, к совершенно определенному периоду (1731-1826). «В этом году, – замечает издатель, – по-видимому, даже для архивариусов литературная деятельность перестала быть доступною». Вроде бы определены совершенно точные хронологические рамки повествования. Но Щедрин обращается с историческими датами свободно и в высшей степени своеобразно.

Известно, что в XVIII в. в России был достаточно длительный период преимущественно женского правления. Как писал А.К. Толстой в «Истории государства Российского», создававшейся примерно в то же время, что и «История одного города»: «Царей не слишком много, Но более цариц». У Щедрина эти семь долгих десятилетий правления русских цариц вместились всего-навсего в одну неделю.

По своей направленности повесть является сатирой на многих исторических персон Российской империи и на некоторые события указанной в Описи Градоначальников эпохи. Сам Щедрин говорил: «Если бы я действительно писал сатиру на XVIII век, то, конечно, ограничился бы "Сказанием о шести градоначальницах"». Но кроме явных параллелей в Сказании о шести градоначальницах, которое содержит аллюзии на императриц XVIII в. и их приход к власти через дворцовые перевороты, в книге большое количество пародий на других исторических деятелей той эпохи. Так, в образе Негодяев а есть что-то от Павла I» Грустилов напоминает Александра I, Угрюм-Бурчеев – Аракчеева и т. д.

Однако в целом глуповские градоначальники вовсе не олицетворяют конкретных русских царей или цариц. Значение щедринской сатиры значительно шире. В ней разоблачается любая античеловеческая система. Раскрывая суть своего замысла, писатель говорил: «Может быть, я и ошибаюсь, но во всяком случае ошибаюсь совершенно искренне, что те же самые основы жизни, которые существовали в XVIII в., существуют и теперь. Следовательно, историческая сатира вовсе не была для меня целью, а только формою».

Широко распространено мнение, что «История одного города» – сатира, разоблачающая злодеяния царского самодержавия, и в этом, конечно, есть свой резон. Однако же сводить смысл книги Салтыкова-Щедрина только к обличению одного государства было бы совершенно неверно. «История одного города» помогает нам осознать весь ужас существования людей, жизнь которых находится под игом безумия.

Салтыков-Щедрин вовсе не собирался писать сатиру на историю – и тем более на какой-то ее конкретный период. Сам писатель подсказал нам, как следует воспринимать направленность его книги: «... Я совсем не историю предаю осмеянию, а известный порядок вещей»⁶³.

В глуповских градоначальниках также обобщаются черты разных государственных деятелей разных исторических эпох. Но особенно странен и причудлив с этой точки зрения образ города Глупова.

Фантастичны и характеристики глуповских обитателей: временами они походят на столичных или губернских горожан, но иногда эти «горожане» пашут и сеют, пасут скот и живут в деревенских избах, крытых соломой. Столь же несообразны и характеристики глуповских властей: градоначальники совмещают в себе повадки, типичные для русских царей и вельмож, с действиями и поступками, характерными для уездного городничего или сельского старосты.

Салтыков использует как бы «сочетание несочетаемого, совмещение несовместимого». Один из знатоков щедринской сатиры, Д. Николаев пишет по этому вопросу: «В «Истории одного города», как это уже видно из названия книги, мы встречаемся с одним городом, одним образом. Но это такой образ, который вобрал в себя признаки сразу всех городов. И не только городов, но и сел, и деревень. Мало того, в нем нашли воплощение характерные черты всего самодержавного государства, всей страны»⁶⁴.

Работая над «Историей одного города», Щедрин опирается на свой богатый и разносторонний опыт государственной службы, на труды крупнейших русских историков: от Карамзина и Татищева до Костомарова и Соловьева. Композиция «Истории одного города» – пародия на официальную историческую монографию типа «Истории государства Российского» Карамзина. Вот, например, как начинается глава «О корени происхождения глуповцев»: «Не хочу я, подобно Костомарову, серым волком рыскать по земли, ни, подобно Соловьеву, шизым орлом ширять под облакы, ни, подобно Пыпину, растекаться мыслью по древу ...» [50, с. 269]. Летописец (архивариус) в данном случае прямо подражает начальным строчкам «Слова о полку Игореве».

В первой части книги дается общий очерк глуповской истории, а во второй - описания жизни и деяний наиболее выдающихся градоначальников. Именно так строили свои труды многие современные Щедрину историки: они писали историю «по царям». Пародия Щедрина имеет драматический смысл: глуповскую историю иначе и не напишешь, вся она сводится к смене самодурских властей, массы остаются безгласными и пассивно покорными воле любых градоначальников. Глуповское государство началось с грозного градоначальнического окрика: «Запорю!» Искусство управления глуповцами с тех пор состоит лишь в разнообразии форм этого сечения: одни градоначальники секут глуповцев без всяких объяснений – «абсолютно», другие объясняют порку «требованиями цивилизации», а третьи добиваются, чтоб сами обыватели желали быть посеченными. В свою очередь, в глуповской массе изменяются лишь формы покорности. В первом случае обыватели трепещут бессознательно, во втором - с сознанием собственной пользы, ну а в третьем возвышаются до трепета, исполненного доверия к властям.

В описи (не в жизнеописании) градоначальников даются краткие характеристики глуповских государственных людей, воспроизводится сатирический образ наиболее устойчивых отрицательных черт русской истории.

Жизнеописания глуповских градоначальников открывает Брудастый. В голове этого деятеля вместо мозга действует нечто вроде шарманки, наигрывающей периодически два окрика: «Раззорю!» и «Не потерплю!» Так высмеивает Щедрин бюрократическую безмозглость русской государственной власти. К Брудастому примыкает другой градоначальник с искусственной головой - Прыщ. У него голова фаршированная, поэтому Прыщ не способен администрировать, его девиз – «Отдохнуть-с». И хотя глуповцы вздохнули при новом начальстве, суть их жизни изменилась мало: и в том, и в другом случае судьба города находилась в руках безмозглых властей.

Наиболее ужасным из всех градоначальников был Угрюм-Бурчеев. Однако, что сам Угрюм-Бурчеев предупреждал: «Идет некто за мной, который будет еще ужаснее меня» [50, с. 397]. Из «Описи градоначальников» следует, что на страницах «Истории одного города» должен был появиться некто Перехват-Залихватский, который «въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки». Летописец кратко заметил: «О сем умолчу» [50, с. 280]. Сам же Угрюм-Бурчеев был страшен прежде всего тем, что являлся воплощением непреклонности.

Есть такое понятие: казарменный социализм, когда высокие и благородные идеи свободы, равенства и братства преобразуются в унылую и мелочную регламентацию, когда в основу всего положены казарменные порядки. И создатели разного рода утопий (Томас Мор, Т. Кампанелла, H. Чернышевский) не свободны были от желания все заранее расписать, рассчитать, предусмотреть малейшие подробности и детали будущего социалистического общества.

Утописты, создавая план переустройства мира, так страстно и восторженно стремились к счастью для всех, что не останавливались порою и перед возможностью применения силы для осуществления своих величественных замыслов. Как это ни парадоксально, но опасность утопий заключается в их осуществимости.

Когда вышла в свет «История одного города», критика стала упрекать Щедрина в искажении жизни, в отступлении от реализма. Но эти упреки были несостоятельны. Гротеск и сатирическая фантастика у Щедрина не искажают действительности, а лишь доводят до парадокса те качества, которые таит в себе любой бюрократический режим. Художественное преувеличение действует подобно увеличительному стеклу: оно делает тайное явным, обнажает скрытую от невооруженного глаза суть вещей, укрупняет реально существующее зло. С помощью фантастики и гротеска Щедрин часто ставит точный диагноз социальным болезням, которые существуют в зародыше и еще не развернули всех возможностей и «готовностей», в них заключенных. Доводя эти «готовности» до логического конца, до размеров общественной эпидемии, сатирик выступает в роли провидца, вступает в область предвидений и предчувствий. Именно такой, пророческий смысл содержится в образе Угрюм-Бурчеева, увенчивающем жизнеописания глуповских градоначальников.

Благодаря своей жестокости и беспощадности, сатирический смех Щедрина в «Истории одного города» имеет великий очистительный смысл. Надолго опережая свое время, сатирик обнажал полную несостоятельность существовавшего в России полицейско-бюрократического режима.

Следовательно, отличительными признаками сатиры являются подчеркнутая тенденциозность, публицистичность, сознательное заострение жизненных проблем, смелое нарушение пропорций в изображаемых, явлениях. Сатирический образ всегда условен, он порожден взглядом на мир «с одного боку» или «через увеличительное стекло». Сатирическое изображение отдельного лица может быть намеренно искаженным – с целью подчеркнуть в преувеличенно-смешной форме характерные черты изображаемого: так создается шарж, или карикатура. Чаще всего сатира прибегает к гротеску, гиперболизации, к фантастическому заострению жизненных ситуаций.

Примем за основу эти жанровые коды сатиры.

Известный сатирик М.Е. Салтыков-Щедрин, широко используя в своем творчестве различные жанровые коды сатиры внес огромный вклад в развитие мировой сатирической литературы.