Начало герменевтического приключения: симптом как текст проблемной традиции

Из того, что было до сих пор сказано, уже стало ясно, что время - это основополагающая тема. С этой точки зрения, по своей внутренней природе герменевтика – это размышление о времени и традиции. Мы живём в непрерывном взаимоотношении с нашим прошлым, часто даже не осознавая этого. Прошлое – это причина всех изменений, даже самых главных, которые именно по этой причине называются “революциями”. Это не означает, что герменевтика отрицает, напротив, она несомненно признаёт, что у человека всегда есть возможность сделать перерыв, приостановить процесс связи с прошлым, или вовсе от него отказаться. (Gadamer, 1983, 16). Ясно и то, что “даже если жизнь подвергается бурным изменениям…в предполагаемом изменении всего, сохраняется гораздо больше от прошлого, чем кто-либо может себе представить, и вновь обращаясь к прошлому, мы восстанавливаем свою жизнеспособность” (Ibid., 330).

Гештальт Терапия, вопреки поверхностным концепциям своих идей, полностью разделяет эти предположения. Неправильное понимание акцента на “здесь и сейчас”, привёло некоторых, и даже самих Гештальт терапевтов, к тому, что глубина проникновения в прошлое была утеряна из вида, о чём подробно говориться в текстах “Гештальт Терапии”. Читать их – значит представлять, что настойчивость Гудмана на значимости контакта никогда не приведёт его к потере осознавания (awareness), из которого формируется и берёт своё начало новизна.

Фактически, именно приобретенный опыт структурирует наше восприятие окружающей действительности (Perls., 1994, 183-84), также как и выбор объекта для контакта связан с личным стилем и, следовательно, и с субъективным опытом. (ibid.., 187); манипуляция восприятием внешнего мира в течении контакта, использует те приёмы и привычки, которые были “заложены” в организм, и остались доступными для его разумного функционирования. В Гештальт Терапии мы не можем одновременно воспринимать актуальную действительность и обрабатывать прошлое.. Когда «любовь, которую мы когда-то испытали, позднее кажется отвратительной, мнение, которого мы когда-то придерживались, считается абсурдом, музыка, которую мы любили, будучи подростками рассматривается как слишком сентиментальная», это значит, что мы не в состоянии принять «настоящую действительность нашего достигнутого прошлого как оно есть, принять так, если бы были даны себе в настоящем так, как что-то, чем мы стали и какими мы останемся». Таким образом, “вместо того, чтобы быть способными использовать наши прошлые достижения как часть нашего настоящего оснащения, или пренебрегать ими как неуместными, мы тратим энергию на то, чтобы держать опыт на расстоянии, стыдясь его, борясь с ним (так как это всё ещё незаконченная ситуация )” (ibid.., 202).

Мы не можем постоянно жить в контакте. Опыт нуждается в ассимиляции, время столкновения с новизной требует времени для паузы (Salonia, 1992, 13). Ритм существования состоит из естественной смены опытов и успешных навыков, которые поддерживают проекцию Self в будущее и закладывают фундамент для самораскрытия. Привычка, которая не возникает из эффективной ассимиляции, является ядром невроза.

Здесь Гудман полагается на Аристотеля, и, конечно, встречает другого страстного его поклонника – Гадамера. В центре обсуждения находится теория Аристотеля о характере: “Когда мы говорим о характере и возможности этики, мы имеем в виду нечто большее, чем просто ‘набор привычек’. Мы имеем в виду поведение и отношение, отвечающее за себя, становящееся ответственным за себя” (Gadamer, 1989, 22).

В терминах Гудмана, привычка – это плод эффективной переработки опыта , до тех пор, пока часть организма, которая находится вне контакта доступна для осознавания. Иной случай, когда привычка закрепляется неосознанно, в таком виде, что мы не можем её осознать. Всё, о чём она сигнализирует– это прерывание течения опыта: когда контактнарушается, всё чему мы учимся – это способ (лучший из возможных способов, конечно) как не быть пораненным слишком глубоко. Мы учимся пытаться контролировать резкость защитной реакции, которая стремительно превращается в тяжесть невозможности отказа от хода событий, в попытку избежать риска возвращения боли.

Контакт – это приключение, которое несёт с собой страх и смелость битвы: все реальные отношения до некоторой степени являются “коллизией, столкновением”. Но когда мы не получаем финальную сладость схватки, полагая, что спонтанное, импульсивное поведение неприлично, целостность существования теряется, и слово и тело непоправимо отдаляются друг от друга. Этот важный аспект – “быть собой” в Гештальт Терапии в основе своей означает выдерживать непрерывность взаимодействия слова и тела, вербального и невербального. В Self, при разрушении контакта, как будто образуется пустота, в которую другой человек входит как доминирующий правитель: если я был не в состоянии встретиться с тобой, если наши миры не познали поэзию общей орбиты, тогда единственный путь, как я могу обладать тобой - поглотить твой мир и твои слова. Но они не принадлежат мне, и они остаются пустыми и надуманными, всё больше и больше с каждым разом, больше и больше при каждом новом контакте, в то время как моё тело становится напряженным и ригидным, потому что оно не может найти свои собственные слова, слова, которые могут выразить то, что чувствует тело, и ему не знакомы движения, которые могут объяснить его эмоции. И я не несу за всё это ответственности ,я привыкаю к этом, и я больше не имею ни малейшего представления о том, что со мной происходит.

Но “телом нельзя пренебречь” (Perls et al., 1994, 210): это наша глубокая память, хранилище нашей самой личной истории. Привычка, плод незаконченного, не ассимилированного прошлого живёт в теле как чужеродный элемент, который разрушает и подавляет жизненную энергию каждого нового возникающего опыта; до тех пор, пока мы остаёмся привязанными к незаконченной ситуации в прошлом мы не в состоянии увидеть другого человека, стоящего перед нами и рассмотреть его новизну. Поэтому тело, поставленное перед жизнью, теряющей свой аромат и вкус, посылает свой зов о помощи. (ibid., 44-45; 140-42; 209-13).

Ассимилированное прошлое действует без сознательного осмысления в форме конструктивной, всегда готовой к изменениям привычки. Не ассимилированное прошлое представляет собой проблему через метафору симптома.

Симптом представляет собой текст, который идёт к пациенту из его личной истории, которая внезапно становится проблематичной - это герменевтическая проблема. Нет ни одного шанса, что пациент, встретившись с симптомом, удивится: в чём его смысл? Что означает то, что со мной происходит? (Salonia, 1992, 11). Симптом – это различие, которое кажется непреодолимым, Это столкновение как знак избегаемого контакта, преждевременно улаженного конфликта. “Побуждение к пониманию всегда возникает из опыта ‘столкновения’…интерпретатор провоцируется чем-то вне его привычного опыта, чем-то что представляет себя как что-то иное, отличное, непохожее, которое навязывает свои доводы перед лицом возможности что инерция и привычка могут преобладать и что новое может быть признано таковым. Аутентичный опыт понимания всегда происходит как опыт безумия и дезориентации ” (Sansonetti, 1988, 179).

Текст симптома не может быть конфронтирован, соответственно тем схемам, в соответствии с которыми любой человек, живущий в дискомфорте, ограничился и форсировал многие возможности опыта. Столкновение симптома это “вопрос, который ставит себя” и который нельзя больше избегать “если поддерживается привычный взгляд на вещи ” (Gadamer, 1983, 423). В этом месте герменевтический вопрос идёт дальше, в терапию.