Знания терапевта как герменевтический фронезис.

Становление “другим” в эффективной реальности ситуации может так и остаться пустой формулой, если она далее не раскрыта. Терапевту сложно избежать опасности стагнации, запутанности и непродуктивного симбиоза, если он неосознанно теряет своё самоопределение, свои личные границы, которые постоянно напоминают ему о различии между собой и другим. “Терапевт нуждается в своей концепции чтобы сохранить свою точку опоры, чтобы знать на что ориентироваться” (Perls et al., 1994, 228). Там, где нет направления, появляется хаос, там, где взгляды встречаются без разграничения, которое удерживает от неосознанного слияния, мы подходим очень близко к безумию, но никак не к исцелению. Терапевтическая роль предположения, согласно Гудману, в том, чтобы не блуждать слепо в ситуации. Абсурдно предполагать, что терапевт отказывается от своих теоретически знаний. “Не освобожденная энергия даст поверхностный результат. И откровенно говоря, что это за интервью, в котором один из партнёров, терапевт, сдерживает свои лучшие силы, утаивает то, что он знает и в связи с этим, ценит?”. “Но это та же проблема, как и в любом искусстве: как использовать эту отвлечённость, абстракцию (и, следовательно сдерживающую силу) так, чтобы не потерять актуальность и особенно непрерывность настоящего, и как не навязать стандартов не преувеличить помощь в развитии потенциальных возможностей другого?” (ibid.,63; ibid.,228).

Вопрос о предпонимании является, возможно, цетральной загадкой герменевтической философии, по крайней мере с тех пор, когда в фундаментальных параграфах “Бытия и Времени” , Хайдеггер обозначил особенности человеческого познания как “интерпретацию ” (auslegung) или толкование подлинного предпонимания (Vor verstehen). Наши избирательные отношения с миром обеспечивают нас предположениями о каждом дальнейшем опыте. Знание заключено в круг, который только проницательность может распознать как препятствие или почувствовать как “непоправимое несовершенство”: в реальности это “выражение собственной преструктуры существования”(Heideger, 1969, 250). Согласно Хайдеггеру, суть не в том, чтобы бросаться в этот круг, а в том, чтобы, оставаясь в нём, продолжать эффективно существовать. (ibid.).

Именно герменевтическая онтология, с которой связаны тексты Хайдеггера, решает исследовать как “ правильно оставаться в кругу ” в контексте конкретного герменевтического “действия”; Именно герменевтическая онтология должна прояснить, как этот круг становится формообразующим принципом и вдохновителем практики. И эта задача становится более значимой, если считать герменевтику специфической формой эпистемологии. Кажется, что “Науки о душе” пойманы в капкан неразрешимой дилеммы: “Либо применяется методологическая позиция с потерей значимости онтологического изучения реальности, либо мы выбираем позицию истины, отказываясь тем самым от объективности гуманитарной науки” (Ricoeur, 1977, 53).

Разрешение этой апории, как предлагает Гештальт Терапия, заключается в особенностях твёрдой герменевтической позиции.

Давайте разберёмся. Терапевт вступает во взаимоотношения как эмоциональный полюс диалога, следовательно привносит всего себя, включая свои знания и свою структуру. Но если он действительно включится в актуальную ситуацию, его ‘предпонимание’ также подчинится кризису. Это значит, что все предконцепции должны проясняться, а не ревностно охраняться как орудие, которое нужно вытащить перед другим в походящий момент, чтобы защитить предполагаемое превосходство. Гештальт терапевты решительно принимают перспективу становления пациента участником, способным использовать именно те орудия, которые помогают ему ориентироваться в сеттинге. (Perls et al., 1994, 228).

В любом случае именно серьёзность отношений и требует чтобы терапевт вошел в ритм диалога с аутентичностью собственного существования, и принял другого как эффективный полюс коммуникативного обмена. Всё что клиент постигает во время терапии, все, что он намерен сказать всеми возможными коммуникативными способами, должно серьёзно восприниматься терапевтом. Всё это должно получить надлежащий ответ от терапевта, включая текущее изменение его восприятия и возможное впечатление других. Если кто-то постоянно избегает открытой конфронтации и использует свои знания лишь для молчаливого отражения предположений собеседника, если он убеждён в том, что понимает их лучше чем сам собеседник, то тем самым он убивает дух настоящего диалога. (Gadamer, 1983, 35)

Но простого разъяснения ещё не достаточно. Мы должны двигаться дальше к такой точке, когда предположения не просто высказываются, но им “произвольно появляться самим по себе” (Heidegger,1969, 250). Всё что происходит в нашем опыте, непрерывно изменяется и в каком-то смысле как, и положено, обновляет изначальную предпосылку, с которой мы начинаем приобретать опыт. “Подтверждением наших концепций относительно контакта, будет реальный клиент, а не его прошлое и не предположения биологической или социальной теории” (Perls et.al., 1994, 229). Для того чтобы понять, как происходит развитие опыта, согласно Гудману, мы должны научиться извлекать из него наши собственные концепции. Или, другими словами, регулировать знание, приобретаемое терапевтом, которое принуждает его быть честным и почти уступить течению опыта.

Здесь терапевтическое знание, том смысле как его использует Гудман, очень схоже с phronesis, ключевое понятие теории Гадамера. В концепции phronesisа, которую выделил ещё Аристотель в своих трактатах об этике, Гадамер очевидно касается прототипа причины в герменевтическом смысле.

В своей классификации наук Аристотель отличает моральное знание (phronesis) от чисто теоретической науки (episteme) и технико-продуктивное знание (techne). Гадамер объясняет, что характеристики phonesisа не соответствуют episteme. Это неизменное знание, построенное на основе математической модели и следовательно внутренне не родственное изменчивому характеру практики. Также эти характеристики не соответствуют таковым в techne. Это форма знания, которая хотя и сохраняет прямую связь с практикой, тем не менее представлена, и это хорошо иллюстрируют знания ремесленника, как применение присутствующего образа (eidos) к конкретной ситуации. Techne – это познание, которое имеет отношение к практике, но внутренне предвосхищает её; Опытный практик (ремесленник, мастер) “знает” что ему делать до того, как он приступит к работе и использует все возможные средства, которые находятся в его распоряжении, чтобы достичь своей цели. Случай phonesisа иной: это знание, которое направляет, ведёт людей к их этическому выбору и образу действия. Любой, кто обладает этой добродетелью, сформировал и усвоил те ценности, которые направляют его, даже если он не ‘знает’ как нужно правильно поступить. За исключением ядра познания, потому что добро – это не абстрактная норма, к которой нужно обращаться, а аксиологический критерий, присущий самой ситуации. Таким образом, phonesis – это сложное, знание, которое формируется в тесном контакте с действием, и именно по этой причине ему никогда нельзя полностью обучиться. (Gadamer, 1983, 363-376). Гудман оперирует формулировкой Аристотеля, что “существует два вида оценки, внутренняя и сравнительная. Внутренняя оценка присутствует в каждом поступке; это конец открытости, прямоты процесса, незаконченная ситуация стремится к разрешению, напряжение к оргазму и т.д. Стандарт оценивания возникает в процессе самого действия, и в конечном счёте и есть действие целиком. В сравнительной оценке стандарт является чем-то внешним по отношению к действию. Оно сравнивается с чем-то другим. Терапевту бесполезно проводить сравнительную оценку своего представления о здоровом человеке. Он должен использовать эту концепцию и другие знания описательно для предположений в подчинении к внутренней оценке, появляющейся из саморегуляции ” (Perls et al., 65-66).

Понимание (знание) терапевта не являются прикладной теорией, а значением, которое следует применить в реальности, где оно хранилось и формировалось. Психология ничего не даёт абстрактной претензии на научность. Знание об объективной действительности, возникающее из возможности взглянуть на ситуацию глазами другого…..