Человек и судьба
Ловля Протея.
Чтобы узнать судьбу своего отца Телемах прибыл к Менелаю и попросил того рассказать все, что он «видел глазами», «случайно услышал» (IV, 324) и «чему был сам очевидец» (IV, 327). И вот он рассказ очевидца:
Застряв на о.Фарос из-за того, что не свершили положенной гекатомбы богам, Менелай со спутниками доходили уже до последней стадии обнищания. Запасы они съели, бодрость потеряли (IV, 363-364). В этом состоянии терзаясь голодом они в одиночестве разбрелись по «зыбучему взморью» и ловили крючьями рыбу. В этот момент «цветущую дочь» морского старца Протея Эйдофею угораздило «приклониться сердцем» к Менелаю, встреченному ей на взморье (IV, 365-366). Эйдофея научила его, как узнать судьбу. Для этого следует, сказала она, поймать моего всеведающего отца. Хотя и «трудно весьма одолеть человеку могучего бога» (IV 397), но можно схитрить и поймать его, когда он со смердящими тюленями выходит из моря. Посчитав их, он обычно ложится спать. Вот тут его и берите. Он начнет рваться из рук и принимать различные виды «и являться вам станет всем, что ползет по земле и водою, и пламенем жгучим» (IV, 418). Если не отпускать его, то он подаст человеческий голос и примет первоначальный образ. Тогда его надо бросить, дав ему свободу и вот тут-то и задать все вопросы. Чтобы ловить Протея с комфортом Эйдофея помазала ноздри Менелая и его трех спутников амброзией (чтобы они не задохнулись от смрада тюленей). Выждав Протея, Менелай со спутниками схватили его сонного и он начал изворачиваться, превращаясь сначала «в свирепого с гривой огромною льва», затем в дракона, пантеру, вепря, стал «быстротекучей водою» и деревом густовершинным (IV, 456-458). Наконец, он устал и сдался, спросив, однако, кто научил их «обманом» пересиливать бога.
Здесь показательно то, что мир божественного для человека многолик и многообразен, чтоб его удержать нужно не верить в это многообразие, не пугаться, а проявлять твердость воли. Тогда перед твердостью воли божественный мир смиряется и утрачивает свою изменчивость. Иными словами, когда хочешь удержать божественное и открыть судьбу, необходимо не видеть очевидного, а одним усилием воли держать изменчивое и изменяющееся, игнорируя его изменчивость. В мире божественного пересиливает не очевидность, а воля и упорство, т.е. то, что в христианстве будет названо верой, вместилищем которой станет сердце, а способом удержания – воля и упорство, вопреки очевидности, т.е. некий фанатизм.
Важно здесь и то, что овладение божественным требует не только фанатичного упорства и воли, но еще и способности к обману и хитрости. Обман спутник поверхности, он же помогает и божественное вывести на поверхность и схватить его. Правда, это требует дальнейшего исследования и проговаривания. Слушая Менелая, Телемах забыл и об отчизне и о родных и о возвращении, речи и разговоры так пленили его душу, что «с великой радостью» он слушал бы и год целый. Чтобы узнать судьбу нужно, как выясняется обманом и хитростью схватить божественное, вывести его на поверхность и отпустить на свободу. {Возможно в этом суть поэзии и существо всякого пророчества. Обманом завлекаешь свое сердце, выносишь его на поверхность, схватывая, и отпускаешь на свободу. Проделав это с речью получаешь пророчество и мир сердца и души на поверхности (в тексте).}
Вот общая структура речевых техник, технология превращения неизреченного (сердечного) в речь. В этой технологии важно проявить упорство и волю, когда неизреченное начнет превращаться и ускользать, как Протей. Нужно не дать ему вырваться, уйти в видения и фантазии. Нужно держать неизреченное (состояние сердца), длить его волей, искать ему, вернее, помогать ему самому найти себе выход в человеческое слово и когда слово найдено им, отпускать его в слове на свободу. Тогда слова начнут соединяться свободно между собой и мир сердца откроет себя в свободном слове. Так речи становятся непустыми, наполняются сердечность. Пусторечие же вредно (IV, 837). Сердце нужно обманывать, чтоб вывести его на поверхность. Поэты так любят обманываться… Манящая и обманывающая сердца любовь сопровождает пророчества и поэзию. Сердце нужно хватать в момент его слабости. Сильно сердце полно гордыни, оно возвышенно, оно молчит. (Далее не буду развивать, боюсь, что попрут метафоры и мистика.)
БОРЬБА С МОРЕМ (ОДИССЕЙ И СУДЬБА)
В неволе у Калипсо наступил момент для Одиссея «по воле судьбы» (V, 41) возвратиться на родину, причем «путь свой он должен совершить и без участия свыше и без помощи смертных» (V, 31-32).
«Радостно парус напряг Одиссей и попутному ветру
Вверившись, поплыл…» (V, 269-270)
На восемнадцатый день плавания Одиссея заметил кутивший у эфиопов Посейдон и разгневался. Он нагнал ветры и взволновал пучину. «В ужас пришёл Одиссей, задрожали колени и сердце» (V, 297). Плот Одиссея разлетелся на куски, сам он погрузился в пучину и лишь в последний момент, выплевывая воду, настиг остатки своего плота и влез на них. Бедствующего Одиссея заметила Кадмова дочь Левкотея и начала его ободрять, призывая положиться на себя (V, 342), взывая к его разуму, и заставляя, сбросив одежду, броситься в море и плыть. Чтобы избежать бед и потопленья она обещает набросить на него (на грудь) чудотворное покрывало. Сказав так, Левкотея исчезла, а Одиссей начал размышлять:
«Начал тогда про себя размышлять Одиссей богоравный;
Скорбью объятый, сказал своему он великому сердцу:
Горе! Не новую ль хитрость замыслив, желает богиня
Гибель навлечь на меня, мне советуя плот мой оставить?
Нет, я того не исполню; не близок еще, я приметил
Берег земли… Ждать я намерен до тех пор, покуда еще невредимо
Судно мое… Но как скоро волненье могучее плот мой разрушит.
Брошуся вплавь: я иного теперь не придумаю средства» (V, 354-364)
Размышляя так, Одиссей проявляет исключительное своеволие и расчет. Он выгадывает. Беспрекословно слушать богиню он отказывается, подозревая обман. Будучи сам обманщиком Одиссей и в других подозревает подобное. Если вспомним, что боги вещают в сердце, то Одиссей не верит своему сердцу, а сообразует свои поступки с видимым. (Плот еще крепок, берег еще далеко и т.п.) Одиссей в этой ситуации руководствуется и сердцем и рассудком (и божественным и видимым), т.е. он проявляет нерешительность и своеволие.
Тою порою, как он колебался рассудком и сердцем
Поднял из бездны волну Посейдон (V, 365-366)… и Одиссею ничего не осталось как сделать выбор, сбросив одежды и обмотавшись покрывалом Левкотеи он бросился с разваливающегося плота в море.
Посейдон удовлетворился и умчался в Эгию. Афина же начала укрощать волны, помогая Одиссею. Но дело это нескорое и почти трое суток Одиссея носило по волнам. Буря успокоилась, Одиссей увидел берег и поплыл. Но доплыв до берега, он понял, что все еще впереди. Выбраться на утесистый берег не было никакой возможности. Опять задрожали у него колени и сердце и он начал жаловаться и стонать, при этом рассуждая: если пристать попытаюсь, волна разобьет об камни; кругом поплыву – унесет в море, или демон, высланный из бездны, схватит. Опять начались у Одиссея колебания рассудка и сердца. Если бы не Афина, научившая его и вложившая «отважность в душу» (V, 437), он бы так и не нашел выход не спасся. Едва без сил выбравшись на берег, Одиссей вновь начал выгадывать: «скорбью объятый, сказал своему он великому сердцу: если остаться на берегу, иней и туман прохватят и сдохнешь, если уползти в кусты – звери сожрут.» Так размышлял он: ему, наконец, показалось удобнее выбрать последнее. Он уполз в лес и под оливами закопался в груду слежавшихся листьев.
Что мы здесь увидели? Мы увидели человека думающего о себе и своем спасении в первую очередь. Может быть, к этому принудило Одиссея данное в начале пути предсказание, что путь он свой совершит без посторонней помощи? Пожалуй, это не совсем так. По крайней мере, в пути Одиссей принимал помощь. Если бы он верил в предсказанье, он бы от нее отказался. Похоже, он руководствовался лишь соображением собственного самосохранения, принимая все что этому способствовало даже вопреки предсказанию. Мы видели человека, уже не доверяющего бездумно своему сердцу, человека думающего в первую очередь о своем спасении. Человек сердца отдался бы на волю богов и доверился своему сердцу. Одиссей, обученный обману, допускает для и богов и своего сердца возможность обмана. Он начинает размышлять, т.е. говорить и предполагать возможные ситуации. Он пытается предвидеть речью эти возможные ситуации. Тем самым он пробрасывает настоящее в будущее. Он начинает сожалеть о проделанном и тем самым растягивает настоящее в прошлое. Развернув настоящее как прошлое и будущее речью, он размышляет. Размышление и есть разворачивание в речи настоящего сердца до масштабов прошедшего и будущего. Размышляя, он бытие сердца переливает в бытие рассудка. Появляется возможность выбора и проявления своеволия. Начинаются колебания на этой грани сердечного и речевого, как грани доверия и недоверия, на грани между настоящим и ушедше не наступившим (т.е. прошлым и будущим). Рассуждая, Одиссей начинает выгадывать и соизмерять (т.е. видеть и слышать). Он то слышит и видит в сердце своем, то видит опасности, берег и слышит шум волн.
Богиня в сердце советует ему прыгать в море, а он ее не слушает, ибо доверяет не ей, а видимому. А видит он то, что еще плот-то крепок, а берег далек. Доверяясь видимому, он невольно или вольно рвет нити, связующие его действия с сердцем. Доверившись тому же видимому, он то и дело попадает в гибельные для себя ситуации, из которых сам выбраться не в силах. Спасает его в этих ситуациях все та же любовь (к нему Афины), т.е. то, что идет от сердца. Чувственность слаба и в мире стихий и сил мало эффективна. Там лучше доверять сердцу. А вот в мире людей и человеческих отношений она порой очень даже действенна, но это уже другой сюжет и следующий рассказ.
Р.S. {Мольбы и стоны отринувшего сердце есть акт созидания поверхности, ибо они создают время поверхности: мольбы – будущее, а стоны – прошлое. Мольбы и стоны станут спутниками и содержанием чувственности.}