«Женские судьбы»

Тиро; дочь Салмонеева, супруга Крефея, сына Эолова.

Будучи замужем за Крефеем, она пленилась Энипеем (рекой) и частенько туда нахаживала. Этим воспользовался Посейдон Облекся в образ Энипея и прямо в реке сочетался с ней любовью, спрятав ее и себя вставшими горой водами. «Девственный пояс ее развязал он, ей очи смеживши сном: и когда, распаленный, свое утолил вожделенье, за руку взял и по имени назвал ее и сказал ей: «радуйся, богом любимая!» Двойня у тебя через год («бесплоден с богом союз не бывает») (XI, 245-250). Я – бог Посейдон, но ты домашним меня не называй. Сказал и уплыл.

Антиопа; дочь Асопа.

Эта хвалилась, что сам Зевс «отворил ей объятия». Она также родила близнецов Амфиона и Зефоса, основателей Фив.

Алкмена; жена Амфитриона, сына Геракла.

«Зевсу она родила, целомудренно с ним сочетавшись» (XI, 267).

Эпикаста; мать Эдипа.

По незнанию, она с сыном родным, умертвившим отца, сочеталась браком. Она удавилась на потолочной балке, накликав на сына «страшных Эриний».

Хлорида; дочь Амфиона Иасида, властителя Орхомена, града Минийского.

Она вышла замуж за Нелея, «прельстившего деву дорогими дарами».

Леда; супруга Тиндара.

Она родила Кастора и Полидевка. «Оба землею они жизнедарною взяты живые; Оба и в мраке подземном честимы Зевсом; вседневно Братом сменяется брат, воскресает другой; и к бессмертью причислены оба» (XI. 301-304).

Ифимедия; жена Алоея.

Эта хвалилась, что с ней «сочетался Посейдон земледержец».

Ариадна; дочь Миноса.

«Бежать с ним в Афины Деву прекрасную бодрый Тесей убедил; но не мог он с ней насладиться любовью; убила ее Артемида тихой стрелой, наущенная Вакхом, на острове Дие» (XI, 322-325).

Эрифила.

Эта предала мужа, «прельстясь золотым ожерельем».

Были и другие, но Одиссей устал вспоминать. Все в палатах Алкиноя сидели, заслушавшись Одиссея, «и было у всех очаровано сердце». Одиссею захотелось спать и он прервал рассказ. Но гости не хотели отпускать Одиссея. Одни хотели до утра собрать ему подарки (Арета), другие (Алкиной) просили повесть закончить. Одиссей вынужден был вступить в тонкую дипломатическую беседу:

О, - говорит он, -я бы и год здесь прожил собирая подарки, тем более с дарами и возвращаться выгоднее.

В ответ Алкиной с дипломатичным тактом заверил гостя, что обидной мысли никто против него не имеет он ведь не «хвастливый обманщик», что бродят повсюду «ложь рассевая в нелепых рассказах о виденном ими» (XI, 364-366). Нет, Одиссей – это «разумный певец», что «возвышен умом и пленителен речью», а потому не мог бы он продолжить…

Одиссей пытался отговориться, заявив, что «время на все есть: свой час для беседы, свой час для покоя (XI. 379) (видать, шибко спать хотел), но пришлось повиноваться желанию хозяина и продолжить.

После жен Персефона явила призрак Агамемнона и тот поведал о коварстве женщин. О том как был убит собственной женой, вернее при ее посредничестве Эгистом. Он рассказал, как уже отходящий в Аид, лежа в крови на полу, слышал «Громкие крики Приамовой дочери, юной Касандры, …нож ей во грудь Клитемнестра вонзала Подле меня; полумертвый лежа на земле попытался Хладную руку к мечу протянуть я: Она равнодушно взор отвратила и мне, отходящему в область Аида, тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела. Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней дезко-бесстыдной жены, замышляющей хитрое дело такое, каким навсегда осрамилась она, приготовив мужу, богами ей данному гибель» (XI, 421-430).

«Слишком доверчивым быть, Одиссей, берегися с женою

Ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно;

Вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое» (XI, 441-443).

Правда, - заверил Агамемнон, - твоя жена не такая, Одиссей, она слишком разумна и слишком незлобна» (XI, 445).

Тем не менее, Агамемнон посоветовал Одиссею даже на такую верную жену как Пенелопа особо не полагаться. И, как мы узнаем позже, Одиссей воспользовался его советом и вошел в родной город скрыв себя.

Далее явилась тень Ахиллеса.

В отличии от Агамемнона, Ахиллес и в Аиде остался порывистым и безрассудным. Он бойко подлетел к Одиссею и начал выспрашивать, что это за великое дело замыслил Одиссей, прибыв сюда; затем, узнав что за пророчеством Тиресия он явился, Ахиллес начал жаловаться, что тут одни мертвые тени, «лишенные чувства», начал роптать на смерть и произнес свой монолог о том, что лучше быть «живым поденщиком, чем мертвым царем» (XI, 488-491). Получив благие известия о доблестях сына, Неоптолема, душа Ахиллеса «с гордой осанкой шагом широким по ровному Асфодилонскому лугу Тихо пошла, веселяся великою славою сына» (XI, 539-540).

Затем явилась душа Аякса, не забывшая и в Аиде вражды к Одиссею, за то, что тот вместе с Афиной обманом победили его на земле в состязаниях за доспехи Ахиллеса. Видел в Аиде Одиссей и «Гераклову силу, один лишь Призрак воздушный; а сам он с богами на светлом Олимпе сладость блаженства вкушал…» (XI, 601-604).

Под конец, испугавшись слетевшихся душ, «поднявших крик несказанный», «схваченный ужасом бледным», представив «в мыслях», что Персефона хочет наслать на него голову Горгоны, Одиссей бежал из Аида на корабль и они отплыли. Возвратившись на остров Цирцеи и предав огню и земле труп Ельпенора, Одиссей выслушал советы Цирцеи и ее наставления, «чтобы снова какая безумием вашим вас не постигла напасть…» (XII, 26) Про сирен, про Скиллу и Харибду. Причем Цирцея рассказывая, оставляла выбор за Одиссеем, чтобы он сам «своим рассудком» решал (XII, 57-58) В других случаях она предупреждала о невозможности выбора (например, о невозможности драться со Скиллой). Похоже, Одиссей не был полностью покорен ее советам. К тому же, он поразмыслил и решил, имея полное знание, поделиться им со спутниками лишь частично. Он им не доверял. Он боялся, что узнав все, они перепугаются и будут ожидать напасти, а не спасаться от нее. Частичное знание он выдал за полное, открыв только то, что посчитал нужным (XII, 156, 165). Когда Одиссей со спутниками проплывали остров Сирен, то Сирены завлекали Одиссея на остров «сердцеусладным пеньем» прельщая его «знанием» обо всем, что когда-то случалось. «Одиссея сердцем влекло их слушать» (XII, 192-193). {Т.е. знание принималось к сердцу, услаждало сердце и влекло. Принятие, услаждение и влечение – вот что было связано со знанием. Это знание можно назвать знанием сердца и оно совсем по-другому дается и передается, чем разумное знание.} Разумное (или рассудочное) знание не влечет, а сравнивает и убеждает, оно должно предостерегать и спасать от гибели. Именно таким знанием вооружает своих спутников Одиссей, когда устрашившись неизвестного «великого шума» они побросали весла и «оробели» (XII. 200-206). Их, оробелых и безвольных, он ободряет, первым делом лично к каждому обращаясь и делая это «ласково». Он заставляет их вспомнить прошлые беды, чтобы они, представив их, сравнили с предстоящими. В сравнении он вырывает их из сковывающего настоящего, освобождает от него, заменяет это настоящее представлением об успешно пережитом прошлом, заставляет думать и тем самым выводит из оцепенения (XII, 210-220).

{Человеку, воспринимающему мир сердцем, принимающему все к сердцу близко, видимо, невозможно избавиться от своих настоящих сердечных состояний. Он ими поглощается полностью, отдается им, становится их пленником. Он становится беспомощен (если состояния эти угрожающи) и слаб. Сердечное отношение к миру делает человека глубоко принимающим, переживающим, но слабым и беспомощным. Возможно, что и ЛЮБОВЬ, идущая или вводящая в мир сердца делает с человеком то же самое. Человек становится беззащитен и слаб в любви, как сердечном отношении. Он попадает в зависимость и только разум может и способен его освободить. Поэтому когда влюбленные описывают и сравнивают свои состояния, представляют их, они освобождают и спасают себя от любви, от слабости и беззащитности. Вот почему лишь молчащие хранят любовь. Вот почему она есть тайна. Вот почему о ней предпочитают молчать, если хотят ее сохранить. Говорящие о любви расстаются с ней и выносят сердца на поверхность. А раз спутниками любви являются влечение и услаждение, то и их нужно хранить и оберегать от разума и речи. Разумный не имеет влечений и не способен более услаждать своего сердца.}

{Разум делает человека более сильным и защищенным, но лишает его переживаний, заменяя их представлениями и размышлениями. Подчинившись разуму можно напрочь порвать все нити сердца и разучиться любить. Слабость и беззащитность становятся, неожиданно, в разумно мире очень значимыми ценностями. НО разум связан с пользой и выгодой (он выгадывает). Любящего человека легко использовать, он слаб и беззащитен. Поэтому для любящего любовь в рациональном мире связана со страдаем; если к нему относятся разумно, то его обязательно используют, пользуются его слабостью и беззащитностью. Спасая себя, любящие сами, порой, становятся разумными и приучатся использовать других (видимо, это и носит наименование «вампиризма»). Мир лишается любви, сердца закрываются, отношения становятся поверхностно неглубокими. Иными словами: разум спасает, но захотите ли вы теперь заплатить за спасение такую цену?}

Однако, спасая от страха и оцепенения, разум способен и повергать в страх. Не научившись отделять себя от своих представлений (посредством рефлексии?..) человек еще представляемое проживает, а потому может, представив себе ужасное, оцепенеть перед ним, даже когда до него будет еще далеко. Этого ужасающего представления Одиссей и пытается избежать, когда скрывает от спутников полное знание об опасностях (XII, 223-226).

{Представлению в будущем будет и вовсе отказано в реальности. Разум будет дистанцировать человека от его представлений, чтобы сделать его еще более защищенным. Представление, отрешенное от реальности, превратится в иллюзию и самообман (или просто обман) и оно останется единственной связующей с миром сердца нитью. Иллюзии и самообманы станут такой же ценностью в мире разума как слабости и беззащитность. Они станут теми барьерами, через которые будет тщетно пытаться переступить разум для утверждения своего торжества и господства. Они станут последними утешениями для человеческого сердца в царстве разума. Когда говорят об иллюзорности представлений, хотят, чтобы они не принимались близко к сердцу. Но люди продолжают принимать к сердцу иллюзии и обманываться. Человек создает себе параллельно миру знаний, огромный мир иллюзий во спасение сердца.

Иллюзия таким образом– это не антипод знанию, это сохранение или сохранившаяся способность принимать к сердцу, переживать, а не знать.}

Сам Одиссей, способен увлекаться сердцем настолько, что возвышается над знанием об опасностях. Он способен забываться и забывать об опасностях. Что его к этому подвигает? Возможно, что уже сформировавшееся в упражнениях разума умение дистанцировать себя от знаний и уходить в мир сердечных влечений. {Возможно, он уже способен одно понимать, а другое проживать, одно знать, а другим увлекаться.} Так или иначе, ободрив спутников полезным знанием, сам он напрочь забыл повеления Цирцеи и приготовился на бесполезную битву со Скиллой. Он даже пытался предугадать, где она в первую очередь появится, чтобы оказаться как раз именно там. У него не получилось, «тщетно искал он очами ее, утомил лишь напрасно очи…» (Xii. 232-233). Она сделала свое дело неожиданно, как всякая напасть и сожрала шестерых. Увиденное и неожиданное так поразило Одиссея, что он хоть и не оцепенел, но «узрел страшное очами» {если бы воспринял сердцем, то, видимо, мог бы и помереть от страха, но он уже видел очами, а потому не впал в состояние страха, а лишь увидел страшное. В видении всегда присутствует разум, как и в воспоминании, там нет полной захваченности. Так спутники Одиссея уплывая от очередной опасности, скорбят о погибших и, одновременно, радуются, что сами избежали гибели.} Одиссей, по его признанию, узрел такое страшное, какое впредь ему никогда уже зреть не случалось (XII, 258-259). Страх, возможно, активизировал память (как разумное).

{Возможно, Одиссей просто забыл наставления Цирцеи. Просто забыл. Увлеченные сердцем склонны к забывчивости. Это называется отходчивостью и незлопамятностью. Дети сердечны, но и память у них слаба. Всякое разумное наставление ими скоро забывается. У них есть особая память. Сердце тоже способно помнить как наслаждения и влечения, так и нанесенные раны.} Одиссей мог просто забыть, т.к. только «узрев страшное» и услышав блеяние баранов у очередного острова, он вспомнил слова Тиресия и Цирцеи (следовательно он не нес с собой эту память. Память еще не сопутствует ему всюду. Он еще не столь разумен, чтобы вечно жить в прошлом и будущем. Он там только в минуты опасности. А потому память у него ассоциативна. Схожие ситуации порождают ассоциации, т.е. заставляют некогда сказанное приходить на память (XII, 265-266).

//Ассоциативная память возникла, например, у Филойтия увидавшего странника (XX, 200) и породившего этим видом ассоциацию с таким же где-то странствующим Одиссеем.

«Потом прошибло меня и в глазах потемнело, когда я

Вспомнил, взглянув на тебя, о царе Одиссее: как ты он,

Может быть, бродит в таких же лохмотья, такой же бездомный».// (ХХ, 204-206)

Ассоциативная память, возможно, «связывает то, что некогда коснулось сердца». Знательная память скрепляет сделанное в искусственном действии и является отягощающим грузом. Так или иначе, вспомнив, Одиссей начал предостерегать от опасностей своих спутников. Предостережения были тут же приняты близко к сердцу и «сокрушили сердца» (XII, 277). И тут же были некоторыми из этих сердцем отринуты. Тот же недоумок Еврилох закатил Одиссею длинный монолог (XII, 279-293). Первым делом он воздал должное неуемности и величию Одиссея. Ты, - говорил Еврилох, - «одарен великой силой», «усталости для тебя нет, «ты как из железа», а мы слабы и бессильны, нам бы поспать на бережку. Затем ужин вкусный сготовить и обрести усладу. Куда ты нас гонишь, Одиссей? Далее, он сравнил возможное неуютное будущее и такое манящее настоящее. {Научились и спутники Одиссея создавать выгодные представления и использовать размышления для оправдания и убеждения.} Попугав всех напастями ночного моря, Еврилох убедил товарищей, что лучше будет хотя бы на ночь пристать к острову. Одиссей еще попытался настоять на своем, даже голос возвысил, но он уже ясно увидел, что бесполезно это («демон уже готовил бедствия»). Тогда он обязал всех великой клятвой не трогать баранов и быков Гелиоса. Все поклялись, тем более, что Цирцея обильно снабдила их пищей. Поев, вернее, удовольствовав голод обильным питьем и едою», все занялись воспоминаниями. Вспомнив и поплакав над погибшими, все освободили сердца и заснули. Вместо одной ночи на острове пришлось задержаться из-за ветров на месяц. Провизию съели. Одиссей за товарищами бдил, время от времени напоминая о клятве и пугая карами и всеведением Гелиоса. Товарищи худо-бедно питались охотой и рыбной ловлей. Как не бдил Одиссей, да «сладкий на вежды сон ему низвели нечувствительно боги». И тут опять недоумок Еврилох всех совратил своей речью. Сделавшись печальным, он заговорил о смерти и ее разновидностях, подведя всех к мысли о том, что голодная смерть «всего ненавистней». Давайте, говорит, бычков Гелиоса слопаем. Все чин-чином и богам уделим (принесем жертву) и Гелиосу, когда вернемся еще и храм построим и «дорогими дарами» его потом «обильно украсим». Если же мстить будет, пусть. Лучше сдохнуть в море от его мести, чем здесь от голода (что ненавистнее голодной смерти?). Все сочли это разумным, безопасным и согласились.

{Так разум начинает использоваться не только во спасение, но и в оправдание и даже в услаждение. Для Одиссея разум был крайним средством, для его спутников – способом извлечения пользы и выгоды из сложившейся ситуации. Из ситуации, тем же разумом предварительно и порожденной. В этом коварство разума. Очень легко созданное разумом выдать за действительное и воспользоваться разумом же для разрешения этой действительности. Так создается мир разумной действительности и разумного отношения к ней. Так из крайнего средства (вернее из порой очень неэффективного способа) спасения от смерти, разум становится созидателем мира поверхности, где главным если не единственным способом существования делается извлечение пользы и выгоды.}

Так возникают взаимоотражающиеся зеркала поверхности.

Освежевав лучших из быков Гелиоса, спутники Одиссея стали их жарить. Проснувшийся Одиссей унюхал, но единственное, что ему теперь оставалось – это лишь упреки (XII, 392). Гелиос предъявил Зевсу ультиматум, пригрозив, что уйдет в Аид светить покойникам, и Зевс обещал корабль святотатцев в море потопить. Во исполнение этого обещания он явил свое знамение, приведшее всех в страх: содранные кожи поползли, а мясо, как поджаренное так и сырое, замычало (XII, 395-396).

Видимо, решив, что терять уже нечего, спутники Одиссея еще шесть дней «били отборных быков Гелиоса и ели их мясо». На седьмой Зевс утихомирил ветра и корабль отплыл. Началась буря. Надо сказать, что Гомер или Одиссей, - уже не знаю кто, - не были лишены чувства юмора. Вот описание гибели первого на корабле: «мачта…в паденье тяжелым ударом разбила

Голову кормщику; череп его под упавшей громадой

Весь был расплюснут, и он, водолазу подобно, с высоких

Ребр корабля кувыркнувшися вглубь, там пропал,

И из тела Дух улетел» (XII, 410-415).

Товарищи Одиссея все исчезли в пучине вод, его же уцепившегося за мачту, погнало назад на Харибду. Как он болтался там, подобно «летучей мыши» над пропастью, об этом уже нет времени рассказывать. Через десять дней его выбросило на остров к Калипсо. Так закончились истории Одиссея на пиру у царя Алкиноя.

ВОЗВРАЩЕНИЕ И МЕСТЬ

Очаровав всех своими рассказами (XIII, 1-2), пленив их разумной речью (XIII, 48), Одиссей вызвал к себе благорасположение феакиян. Напоследок он, исчерпывая запас «хитромысленного» красноречия, пожелал благоденствия царю и царице. Получив в ответ их благорасположение и подарки, Одиссей замолчал. Вступив на корабль он тут же «непробудно» уснул (XIII, 75-80) и проспал всю дорогу до Итаки. {Речью Одиссей, как видно, проделал тяжелую работу у царя Алкиноя. Речь – это труд, требующий от человека большого расхода сил. Говоря, Одиссей то и дело торопил время, желая ускорить даже заход солнца.}(XIII, 28-35)

Одиссей был спящим оставлен на бреге, вместе с подарками, а феакийцы отплыли домой, чтоб никогда уже туда не доплыть, ибо судьба их согласно предсказанию, желанию и воле Посейдона и разрешению Зевса (XIII, 145) была уже предрешена (они будут превращены вместе с кораблем в утес).

Одиссей вернулся, но он вернулся уже не тем человеком, который покидал Итаку. Он вернулся человеком, чьё сердце было сокрушено многими бедами (XIII. 90-93). Он много повидал. Вместе с сокрушенным сердцем приобрел он много «высоких мыслей» (XIII, 89). Многое изменилось в Итаке. Еще больше изменился сам Одиссей. Проснувшись, Итаки он не узнал. Чем он ее мог узнать? Сердце сокрушилось, а очам все являлось чужим и чуждым (Да и видит ли человек столь желанную Родину очами?). Правда, надо сказать, что над Итакой потрудилась и Афина, окутав ее «туманною мглой» (XIII, 190-195), чтоб кто ненароком раньше мига отмщения не узнал Одиссея. Не узнав края, в который прибыл, Одиссей тут же заволновался, начал скорбеть и подумал плохо о феакийцах (XIII, 209-215). Правда как разумный человек, он недолго скорбел. Еще призывая на головы феакийцев кары богов, он уже начал считать свои подарки и сокровища, проверяя не украли ли чего феакийцы.

{Логика проста: это логика разума как логика предположения. 1. Обещали привезти в Итаку. 2. Итаку не узнаю. 3. Обманули. 4. Обманули в этом, могут обмануть и во всем остальном. 5. Надо проверить все ли на месте из даров. Одиссей еще не умеет критически относиться к показаниям своих чувств. Он доверяет своим чувствам, и они его обманывают. Разум обманывает и в этом вся суть разума.}

Успокоив подозрительность разума тем, что все оказалось на месте, одиссей вновь подчиняется сердцу (правда, уже сокрушенному) и начинает с плачем бродить по берегу. В сокрушенном сердце нет чего-то очень важного, нет уже способности видеть божественное, нет доверия и веры. Разум делает Одиссея недоверчивым и изгоняет веру из сердца. Сердце становится слабым и глупым. Человек начинает обманываться. Одиссей не поверил феакийцам и обманулся (правда, не зная пока об этом). Он живет иллюзией своей правоты, правоты своих чувств. Эта иллюзия правоты, видимо, и есть то, что позднее будет названо самолюбием, самомнением и самообманом. В состоянии самомнения и самообмана Одиссей уже не узнает и Афину. Афина, «образ приняв пастуха» (XIII, 221-235), подошла к плачущему Одиссею, а он ее не узнал. Он прибегнул не к сердцу, а к слову. И слово это было такое, к которому он прибегал всегда, попадая в незнакомую землю. Это было слово о защите и о спасении привезенного добра. Обняв колена пастуха, Одиссей перешел к традиционным уже для него вопросам. (Где я? Какая земля? и т.п.) Пастух-Афина, обвинив Одиссея в несмышленности назвала ему имя Итаки. Одиссею в грудь проникло веселье, но доверия не прибавило.

«Правду, однако, он скрыл от нее хитроумною речью,

В сердце своем осторожно о пользе своей помышляя.» (XIII. 254-255)

Он начал Афине вдохновенно врать, используя уже не раз проговоренную легенду. О том, что он, дескать с Крита, бежал оттуда, убив Орсилоха, который, якобы, хотел отнять у него троянскую добычу и т.д. (с.255 по 287 ст.) Тогда Афина-пастух явила ему себя во всем своем божественном облике и с улыбкой потрепав по щеке, сказала: «Должен быть скрытен и хитр несказанно, кто спорить с тобою в вымыслах разных захочет; то было бы трудно и богу. Ты кознодей на коварные выдумки дерзкий, не можешь Даже и в землю свою возвратясь, оторваться от темной Лжи и от слов двоесмысленных, смолоду к ним приучившись» (XIII, 291-295).

Ладно, - говорит Афина, - но как ты «мог не узнать» меня, не раз тебя подкрепляющую в тяжких трудах и хранившую в напастях. «Всем феакиянам сердце к тебе на любовь преклонившую» (XIII, 299-302). {Вот как? А Одиссей, верно, думал, что это он своими речами склонил феакийцев сердца. К тому же он пока еще уверен, что они его обманули.} Знай же, - говорит Афина, - я пришла, чтобы вместе с тобой, все разумно обдумав, прибрать богатства твои и рассказать тебе чтоб ты знал, что судьба за беды тебе приготовила в твоем доме (XIII, 303-307). Одиссей, видимо, обиделся. Его самолюбие оказалось уязвлено. Как? Он и не узнал? И он начинает спорить, вернее противоречить самой Афине. Одиссей, как бы, оправдывается и оправдывает свой разум.

И самый разумный из смертных случайно встретив тебя, - говорит Одиссей, - и тот не узнает, уж больно во многих видах ты являешься (XIII, 312-314).

{Аргументация идет явно от разума, от очевидного. Ранее, не обращая внимания на вид, бога нужно и можно было угадать сердцем. К тому же появления бога нужно было ждать везде и всегда. Поэтому его появление не было делом случая, а всегда ожидалось. Случайным оно стало для Одиссея теперь, когда он этого уже явно не ожидает.}

К тому же (продолжает оправдываться (нападая на Афину с упреками) Одиссей); что-то давно мы не встречались, а ты говоришь, что хранила меня. К тому же «не приметил» я, чтобы и на корабле ты меня от какого зла защитила. «С разорванным сердцем, без всякой защиты странствовал я» (XIII, 320), - говорит Одиссей.

Одиссей, явно, следуя за своим за своим разумом, за логикой очевидного, не верит уже и Афине.

«Я сомневаюсь, чтобы был я в Итаке; я в землю иную

Прибыл; ты, так говоря, без сомненья испытывать шуткой

Хочешь мне сердце; ты хочешь мой разум ввести в заблужденье.

Правду скажи мне, я подлинно ль милой отчизны достигнул?» (XIII, 325-328)

Афине пришлось, чтоб Одиссей ей наконец-то поверил, даже «открыть Итаку», показав и указав ему на места, знакомые с детства (XIII, 344-353). Только тут, разум покинул Одиссея и он кинулся целовать родную землю, прося при этом о сохранении жизни себе и сыну. Страх – вот что застило, подавляло сердце Одиссею (страх – он же и разум).

Не о том думаешь, Одиссей, - заметила Афина, не о спасении надо думать, а о мести. Сложив, сначала, понадежнее в гроте подарки, Афина и Одиссей сели обдумывать план мести. Интересен ход диалога:

Афина – ну, Одиссей, выдумай план мести!

Одиссей – Горе мне, чуть не погиб! Спасибо, что вовремя ты мне все открыла. Дай наставленье! Помоги; даруй отвагу как в Трое, стой за меня. Будь благосклонной, чтоб был я храним твоей божественной силой.

{Она ему о плане мести. А он – всё о своем спасении и самозащите.}

Научив Одиссея, что ему делать, заверив, что она будет с ним и превратив его в дряхлого лицом старца, Афина полетела в Лакедемон возвращать на родину Телемаха.

{При встрече с Афиной Одиссей верит не ее словам, а своим глазам. И пока его глазам не открылось знакомое, он не верил. Возможно, видимое глазами как-то более связано с рациональным. Недаром очевидное и истина почти синонимы. Слышимое же более связано с сердцем. Неспособность слышать, недоверие к слову, возможно, есть свидетельство (признак) утраты сердечных привязанностей. Доверие к слову порождает и сердечную близость, порождает сердечность отношений. Возможно?! «…ведь ушам люди доверяют меньше, чем глазам»} (Геродот, I, 8)

Недоверие Одиссея к Афине обернулось и к самому Одиссею. Одиссея не узнал и не поверил ему его собственный сын. Живя двадцать лет в страхе и лжи перед угрозой смерти, наученный скрывать свои сердечные привязанности, Телемах стал разумен, а потому осторожен. Приплыв на Итаку, он не пошел сразу домой, а завернул к Евмею, чтобы разведать ситуацию в доме. «Удовольствовав голод»; Телемах начал первые расспросы о чужеземце, встретившемся ему у Евмея, который и был ему отцом. (Кто, откуда, на каком корабле, с кем прибыл???) Послав Евмея к Пенелопе с тайными вестями о своем прибытии, Телемах остался наедине с не узнанным им Одисеем.

Тут же явилась и Афина, неприметная для Телемаха и видимая лишь Одиссею

«…не всем нам боги открыто являются: но Одиссей мог очами

Ясно увидеть ее и собаки увидели также:

Лаять не смея они, завизжав, со двора побежали» (XVI, 156-163).

Выведя Одиссея во двор, Афина разрешила ему открыться Телемаху. Преобразив Одиссея, вернув ему его «собственный образ» и пообещав помощь, Афина исчезла (XVI, 177). Вернувшись в хижину, Одиссей ввел Телемаха в изумление и страх. Телемах потупил очи, мысля, что «видит бессмертного бога», и перешел к словам.

{Если зрение связано с разумом, а слова с сердцем, то это означает, что он стал неразумным, отказался от разума перед лицом «помысленного» бога и доверился сердцу.}

Речь его стала похожей на речи самого Одиссея в подобных ситуациях. Это была льстиво-просительная речь. Телемах просил о милости, обещая дары и золото (XVI, 184-185)

Я, Одиссей, твой отец, - ответствовал Одиссей, - и не сдержавшись начал с плачем целовать сына.

Телемах не поверил.

«Нет, не отец Одиссей ты, но демон своим чародейством

Очи мои ослепивший, чтоб после я горестный плакал» (XVI, 194-195).

Смертным не дано в мгновение превращаться из старца в юношу «Вижу, что свой ты богам, беспредельного неба владыкам» (XVI, 200), - разумно заметил Телемах.

Признав частичную правоту Телемаха и заверив его, что это дело рук действительно божественной Афины, Одиссей смог вызвать доверие Телемаха. Только после этого, доверившись словам Одиссея, Телемах смог принять отца. Из разумного он стал взволнованным, пламенно обнял отца и зарыдал. И лишь после этого «В сердце (уже) им обоим проникло желание плача:

«Подняли оба пронзительный вопль сокрушенья: как стонет

Сокол иль крутокогтистый орел, у которых охотник

Выкрал еще некрылатых птенцов из родного гнезда их,

Так заливаясь слезами, рыдали они и стонали

Громко; и в плаче могло б их застать заходящее солнце,

Если бы вдруг не спросил Телемах…» (XVI, 215-221).

{Слова есть путь к сердцу, и они же есть путь от сердца. Похоже, что слово, ведущее от сердца есть ВОПРОС. Вопрос останавливает сердечные изменения. Вопрос же организует очевидность, путь разума и существование на поверхности.}

Прекратив вопросами сердечные плачи, Телемах услышал от Одиссея правду о его прибытии и узнал, что и сам он является частью плана (и силой ) богини Афины по истреблению женихов. После этого пошел уже обмен вопросами о деталях плана. На сомнения сына о возможности им вдвоем справиться с толпой (более 100 человек) Одиссей ответствовал, что кому Кронион и Паллада помощники, тому ли приискивать других в помощь? (XVI, 260-261)

Правда, Телемах, сохраняя еще остатки разума, пытался, если не выразить недоверия, то хотя бы просто заметить, чтоб получить, видимо, более надежные гарантии, что уж больно высоко в облаках обитают их защитники. Но Одиссей, развевая последние сомнения, заверил, что в «час воздаяния», боги не долго будут в отдалении.

После этих заверений «заговорщики» подробно обсудили ход будущих действий и выработали линию поведения, осью которой стало сдерживание сердца и терпенье. «Когда там ругаться Станут они надо мною в жилище моем, не давай ты Милому сердцу свободы, - говорит Одиссей Телемаху, - и что б ни терпел я, Хотя бы за ногу вытащен был из палаты и выброшен в двери, Или хотя бы в меня чем швырнули – ты будь равнодушен. Можешь, конечно, сказать иногда, (чтоб унять их буянство) Кроткое слово, тебя не послушают; будет напрасно Всё: предназначенный день их погибели близко; терпенье!» (XVI, 274-280)

Частью плана стал вынос оружия, а роль Зевса и Афины заключалась, видимо, не только в подсказке удачного момента сердцу Одиссея, но и в «ослеплении ума» (XVI, 298) женихов. Таким образом, двум разумным героям будет противостоять толпа обезумевших обнаглевших, но безоружных врагов.

Разум против безумия.

Частью плана должна стать тайна облика Одиссея, а также наблюдение за рабами и рабынями дома, чтобы испытать их преданность, любовь и уважение. Правда, Телемах, посоветовал подвергнуть опыту лишь женщин, а на рабов время не тратить, сделав это после. Пока они сладко собеседовали, в дом Одиссея дошла весть о возвращении Телемаха. Пораженные женихи («и прежде других Антиной, самый необузданный», по словам Пенелопы) стали обдумывать планы убийства Телемаха уже в его доме. Тщетно пыталась Пенелопа возвать к их разуму. Они соглашались, даже утешали ее, но «мыслили иное» (XVI, 448). «добры они на словах, но недобрые мысли в уме их» (XVIII, 168).

{За двадцать лет безделья, лжи и бахвальства женихи стали двуликими. Они научились скрывать и прятать в себе, создавая на поверхности ложные образы. Речи их стали пусты, они уже не содержали в себе ничего сердечного. Человек вместо одного стал двумя. Вернее, живое существо породило из себя свое второе Я, пустого и лживого человека разумного, этот мираж живого на поверхности.}

Женихи стали очень разумны, они научились создавать ложные образы себя. Встречая преображенного Афиной Телемаха «каждый из них Доброе с ним говорил, замышляя недоброе в сердце» (XVII, 66). Справиться с такими лицемерами было бы очень непросто и на равных бороться с ними – то же самое, что биться с образами, которые оставляют на поле боя сами боги, когда хотят отвести от себя угрозу (см, например, Илиада, V, 455.).

Перед Одиссеем стояла сложная задача: «перетерпеть» врагов, сорвать с них маски, раскрыть их, заставить их потерять страх и осторожность; отнять у них разум и сделать, тем самым, их беззащитными перед силой, богами и судьбой.

ТЕРПЕНИЯ ОДИССЕЯ

Терпения Одиссея начались сразу же по дороге к своему дому в город. Не успел Одиссей вместе с провожающим его пастухом отойти от дома последнего, как тут же претерпел ругань и поношения от козовода Меланфия.

Если поносные речи вызвали лишь гнев в сердце Одиссея (XVII, 212-216), то пинок в ляжку чуть было не подвиг Одиссея на драку.

«И в гневе своем уж готов был Лаэртов

Сын, побежавши за ним, суковатою палкою душу

Выбить из тела его иль, взорвавши на воздух, ударить

Оземь его головою. Но он удержался» (XVII. 234-238).

Лишь Евмей вступил в перебранку, за что был обозван собакой и получил обещание быть проданным в рабство после убиения Телемаха. Одиссей же стал предельно разумен и осторожен: подойдя к дому, он не стал даже размышлять, он все продумал заранее. Размышлять же он позволил своему спутнику, да и то недолго. Все эти размышления из страха были ему слишком хорошо знакомы. Одиссей поднялся в разуме на ступень выше: от размышлений к замыслу.

«Знаю, всё знаю, и мысли твои мне понятны, войди ты

Прежде один: я покуда остануся здесь; я довольно

В жизни тревожных ударов сносил; и швыряемо было

Многим в меня; мне терпеть не учиться; немало видал я

Бурь и сражений; пусть будет и ныне со мной, что угодно

Дию. Один лишь не может ничем побежден быть желудок,

Жадный, насильственный, множество бед приключающий смертным людям» (XVII, 281-288)

{Одиссей готов все претерпеть, но замыслить терпение и претерпеть совсем не одно и тоже. Он уже чуть не сорвался в случае с Меланфием. В Одиссее будут бороться сердце и разум. Сам характер и процесс борьбы довольно интересен. Интересно и то что пределом разуму кроме сердца является еще и желудок. Но если на сердце Одиссей готов поднять разум, то на желудок даже и не мыслит этого делать. Желудок – это запредельное пока что для разума.}

По тайному повелению Афины Одиссей вынужден был ходить вкруг столов женихов, прося у них подаянья. Афина хотела видеть, кто из предназначенных ею в мыслях к смерти женихов «благодушен и кто беззаконник» (XVII, 362-363). Первым беззаконником явил себя Антиной. Сначала он последними словами обругал Евмея с Одиссеем, а затем начал грозить скамейкой для ног.

Одиссей не убоявшись угроз, подошел, однако, и к нему и даже рассказав о своих мнимых злоключениях, попытался вдохновить благородной речью Антиноя на щедродаяние. На Антиноя это произвело обратное впечатление. Попытка Одиссея возвеличить Антиноя, воздавая должное его возможному первенству среди прочих женихов, успеха не имела. Антиной не расщедрился, а лишь обозлился.

{Похоже до людей с корыстным сердцем речи не доходят. Не способные отдавать, они становятся устойчивыми носителями зла. Говорить с ними бесполезно, они лишь наглеют и смелеют.}

Тогда, хитроумный Одиссей сделал укор в сторону рассудка (XVII, 454) и жадности Антиноя, что окончательно вывело последнего из себя.

«Тут он скамейкой швырнул – и жестоко ударила в спину

Подле плеча Одиссея она; как утес, не шатнувшись

Он устоял на ногах, не сраженный ударом; он только

Молча потряс головой и страшное в сердце помыслил» (XVII, 462-465)

{Обида вошла в сердце, такое не забывается. Сердце тоже имеет память. Видимо, эта память и является источником кровной мести. Зло совершенное просто так, в угоду жадному желудку (как о том сказал Одиссей (XVII, 474)), зло, вышедшее из сердца Антиноя, легло смертной обидой на сердце Одиссея и сделало Одиссея, как мы увидим позднее, безжалостным и недоступным мольбам. Сердце Одиссея начало закрываться на добро и наполняться причиняемым ему злом. Потом он это зло опрокинет на его виновников и только так освободит свое сердце и совершит отмщение.}

Одиссей отложил собранную еду и решительно, призвав всех в свидетели предрек Антиною смерть, если есть еще боги, и мщенье Эриний. После этого многие заговорили о возможном божественном происхождении Одиссея (старца) и стали бранить Антиноя, боясь и опасаясь богов, что иногда, принимая образы людей, исходят в мир наблюдая за правдой и законом.

{В стане женихов начался, таким образом, разлад. Афина в лице Одиссея делила женихов на «беззаконных и благодушных», как бы направляя будущее острие мести.}

После Антиноя Одиссей вынужден был испытать поношения и притеснения от такого же нищего бродяги, как и он сам. Славился этот бродяга по всей Итаке «жадным желудком (как и Антиной по характеристике Одиссея), нахальством и пьянством». Звали его Арнеоном, но все прозвали его Иром (потому что «у всех он там был на посылках») (XVIII, 2-7) – местная «шестерка». Был он высок, но слабосилен. Мигом учуяв раздражение против Одиссея, Ир посчитал себя вправе безнаказанно поизмываться над стариком. Он начал сгонять Одиссея с порога и грозить ему, становясь все более наглым под ободряющими и подбадривающими его взглядами. Одиссей терпел и даже предложил уступить часть места своего такому же нищему, как и он сам. При этом, правда, глядел он мрачно и исподлобья и советовал рук не распускать: «…рассердясь, я всю грудь у тебя разобью и все рыло в кровь…» (XVIII. 21-22)

Ир, как и Антиной, не унимался. Предчувствуя легкую победу и надеясь на одобрение собравшихся, он все больше распалял себя бранными словами, обещая выбить все зубы из челюстей. Первым заметил перебранку Антиной и стал ее подогревать, надеясь позабавиться. Пообещав лучший из козьих желудков победителю и первенство в сборе подаяния средь женихов, Антиной созвал всех смотреть на драку. Умный Одиссей, прежде чем драться, взял со всех клятву, что бой будет честный и без вмешательства посторонних. После этого Одиссей снял свои лохмотья, а подошедшая незаметно Афина прибавила ему еще и росту. Все изумились, увидя под рубищами нищего крепкие мышцы атлета. Ир струсил. Пришлось рабам силой тащить его на драку. Видя что он не боец, Антиной попытался угрозами и страхом смерти унять его дрожь и робость, но напрасно. Правда, на бой он вышел и даже первый ударил Одиссея в плечо кулаком. Одиссей же, рассчитав силу удара, чтобы не убить сразу насмерть (чтобы не вызывать лишних подозрений женихов) несильно ударил Ира по затылку близ уха.

«…вдавилась Кость сокрушенная внутрь, и багровая кровь полилася Ртом; он, завыв, опрокинулся; зубы его скрежетали, Об пол он пятками бил. Женихи же, всплеснувши руками, все помирали от смеха» (XVIII, 96-100).

Вытащив за ногу и прислонив Ира к стене, Одиссей, получив награду, попытался даже понравившегося ему юношу Амфинома предупредить о смерти, видя его добродушие, но Афина оковала его, назначив ему пасть от копья Телемаха.

Разжигая женихов Афина задумала явить им красоту Пенелопы и вложила в грудь жены Одиссея желание выйти к женихам. Пенелопа, правда, чуть не нарушила замысел богини, отказавшись перед женихами натирать щеки благовонным елеем и омывать лицо. Пришлось Афине самой потрудиться над Пенелопой. Погрузив ее в сон, она просияла ее образ красотой несказанной, «стройный ее возвеличила стан, и все тело нежнее, чище, свежей и блистательней сделала кости слоновой» (XVIII, 190-200). Выйдя такой к женихам, Пенелопа заставила их войти в вожделенное состояние: «Колена их задрожали при виде ее красоты, и сильнее Вспыхнуло в каждом желание ложе ее разделить с ней» (XVIII, 212-213).

Пенелопа почувствовала свою силу и, видимо, устав от безысходности своего положения, попыталась возбудить в сыне мужскую доблесть и достоинство, взывая к его уму. Телемах же ответствовал, что ум его в беспорядок приводят злые помыслы гостей и отсутствие «руководца». Тогда Пенелопа начала вспоминать прощальные речи Одиссея, сетовать на старые обычаи, когда женихи дарили подарки, а не забирали последнее из дома. Это развеселило Одиссея «…понеже Было приятно ему, что от них пожелала подарков, льстя им словами, душою же их ненавидя, царица» (XVIII, 281-293). Возбужденные женихи послали слуг за подарками. Развязка близилась.

{Женихи были уже в разладе между собою, они увидели силу Одиссея и признали его правоту; возжелав Пенелопу, они утратили осторожность.}

Одиссей остался смотреть за огнем и начал отсылать рабынь в покои царицы, заверяя их, что утомить его не удастся даже пирующим женихам, ибо он «терпеть научился» (XVIII, 319). И тут он нарвался еще на одну грубость. Одна из рабынь (Меланфо), которую воспитала сама Пенелопа, («с детства и много игрушек и всяких ей лакомств давая», «сердце ее нечувствительно было к печалям царицы; тайно любовный союз с Евримахом она заключила» (XVIII. 323-325)), стала ругать Одиссея и поносить его. С ней он, правда, совладал быстро лишь припугнув ее жалобой хозяину и расправой последнего.

Оставшись наедине с женихами, Одиссей стал мыслью готовить им свою расправу, не сводя с них глаз. {Рассчитывая и соизмеряя ход будущих действий мыслью.} Афина же продолжала возбуждать женихов к дерзко-обидным поступкам, «дабы разгорелось сильное Мщение в гневной душе Одиссея, Лаэртова сына» (XVIII, 346-348). Она заставила Евримаха смеяться словами над Одиссеем, говоря, что свет идет не от костра, а от плеши кострового (XVIII, 355). Продолжая задирать Одиссея речами, он, однако, нарвался на достойный ответ и замолчал на время. Но рассердясь, попытался повторить прием Антиноя со скамейкой. Одиссей вовремя увернулся, и летящая скамейка угодила в руку виночерпия. Женихи зашумели, сетуя, что «незваный гость» перессорил их, испортил им пир, так что веселиться совсем расхотелось» (XVIII. 401-404). Они стали сдержаннее (сдержались на смелые слова Телемаха) и сговорчивее (поддались на разумные слова Амфинома оставить в покое странника) и разошлись по домам.

«Все разошлися; один Одиссей в опустевшей палате

Смерть замышлять женихам совокупно с Афиной остался» (XIX, 1-2)

Остался с ними и Телемах, чтобы стать свидетелем «великого чуда». Когда они с Одиссеем стали выносить из зала оружие, сама Афина незримо освещала им путь. Светилось всё: потолок, стены, колонны. Это изумило Телемаха, и он сразу догадался, что здесь не обошлось без вмешательства «Олимпийцев» (XIX, 35-40). Одиссей запретил сыну даже обсуждать это, видимо, считая дела богов запредельными для мысли.

{Божественное не для разума и мысли, божественное – для сердца. Угадал присутствие бога и молчи. Бог сердцем угадывается. Все, что угадывается сердцем священно для разума и мысли. Сердечное нельзя мыслить. Есть запрет. Что будет, когда сердечное станет осмысливаться? Осмысление сердечного и разговор о нем, это и есть становление поверхности, бессердечной поверхности.}

Одиссей не только претерпевает испытания. Он еще и сам испытывает. Испытывает сердца близких. Так он решил «встревожить сердце» Пенелопы (XIX, 45-46), когда Телемах ушел спать, насмотревшись на чудо. Перед этим, правда, Одиссею опять пришлось перенесть брань и даже потуги бросить в него головней служанки Меланфо.

Уединившись с Пенелопой, Одиссей рассказал ей сочиненную им историю о своих бедах и скитаниях, выдавая себя за критянина и друга Одиссея. Заставив Пенелопу и служанок лить слезы печали и жалости (XIX, 203-204), Одиссей не дал волю слезам, а «очи свои как железо иль рог неподвижные, крепко В темных ресницах сковав» не мигая вперял в Пенелопу, желая «глубоко проникнуться горьким ее сокрушением» (XIX? 210-213).

{Проникая в сердце женщины своим вымыслом, Одиссей как бы шарил в этом сердце, выискивая в нем, что там осталось. Разум способен проникать в сердце женщины и вызывать или усиливать существующие там настроения и состояния. Более того, возможно, разум способен создавать или усиливать эти настроения или состояния. Вымысел и ложь способны воздействовать на сердце. Сердце же способно легко поддаваться на вымысел и обманываться. Здесь важно угадать с вымыслом, т.е. на что более (чувствительно) отзывчиво сердце. Обман должен соответствовать настроениям сердца, чтобы он мог состояться. Вымысел здесь превращается именно в обман. Ибо измышляющий истории Одиссей, сам не должен поддаваться сердцем на них, он должен закрыть свое сердце волей, чтобы открыть чужое сердце и читать в нем. Если бы рассказ был правдив, рассказчик сам расплакался бы, например, как сам же Одиссей на пиру у Алкиноя. Но тогда он ничего не узнал бы и не увидел в сердцах слушателей. Только холодный разум способен читать в сердце, не имея возможности соучаствовать в сердечных переживаниях.

Понимающий сердца других сам бессердечен. Тот же, кто относится к вам сердечно, ничего в ваших переживаниях никогда не поймет. Понимание и сопереживание - несоединимые вещи. Разум не способен сопереживать, а сопереживающее сердце ничего не понимает. Разум может испытывать и использовать, лечить и отравлять сердце. Сердце же способно лишь принимать другое сердце и отдавать себя, т.е. сердце способно любить любовью, лишенной понимания и способной лишь на самоотдачу; Разум же способен объяснять и понимать, но не способен любить, принимать и отдавать.}

Напоследок Пенелопа проверила рассказ критянина о его знакомстве с Одиссеем, заставив того описать детали одежды Одиссея. Убедившись, что детали совпадают, Пенелопа еще больше опечалилась и прониклась уже не сожалением к страннику, а любовью (ЧШЧ? 253-255). На странника перешла как ,s часть любви к Одиссею. Теперь и сам Одиссей убедился в любви к себе (своей)его жены. Убедившись в этом, Одиссей решил успокоить Пенелопу заверив ее, что Одиссей жив и скоро прибудет домой с сокровищами из близлежащей земли феспротов. Как, якобы, сказал ему царь Федон, Одиссей не прибыл до сих пор лишь потому, что желает объехать для скопления богатства, как можно больше земель, ибо Одиссей всегда знает выгоды свои и имеет «расчетливый тонкий рассудок» (ЧШЧ? 285-286).

Однако никакие клятвы странника не смогли убедить Пенелопу. «Сокрушенное сердце» ее уже перестало верить (XIX, 312). Она научилась видеть, а видимое не внушало ей ни радости, ни надежды. И все же, заботясь о своей репутации, Пенелопа проявила благосклонность к страннику (XIX, 325-334). Видимо, зная болтливость и несдержанность молодости, Одиссей попросил предоставить ему для омовения прошедшую через испытания добром и злом старушку. Таковой оказалась его нянька Евриклея. Испытания Одиссея продолжились: сначала Евриклея сердцем (XIX, 379) угадала в страннике Одиссея. Затем по шраму на ноге она же уже узнала своего хозяина и питомца. Она хотела сообщить Пенелопе, но Одиссей удержал ее и даже начал угрожать смертью, если она раскроет тайну, «открывшуюся ее очам». {Не очи увидели, а им открылось то, что сначала было угадано сердцем. Сердечное и тайное сначала угадывается, а затем видится. Глаза перед тайной без сердечного к ней прикосновения как бы закрыты.}

Испытанная злом и добром старость оказалась и без угроз «тверда сердцем и упорна волей». {Но разумный Одиссей, видимо, настолько привык иметь дело с разумом, что даже старушку пытался припугнуть смертью. Он уже, похоже, наработал стереотипы отношения во всем без разбора.} Евриклею отношение Одиссея чуть было даже не обидело. Она даже попыталась, соответствуя разумному своему дитяте - Одиссею, заложить ему всех недостойных рабынь, но Одиссей в этом не нуждался, заявив, что в таких делах полагается на себя и свои глаза, а в остальном – на произвол богов (XIX, 502).

Далее Одиссея продолжала испытывать уже Пенелопа, найдя в страннике сердечного собеседника, она стала делится с ним своими сердечными чаяниями и просить совета в вопросе о том, что ей лучше: хранить ложе и честь Одиссея или вступить в брак. Она настолько доверилась сердцем Одиссею-страннику, что даже сделала его поверенным своих снов, прося ей помочь их разгадать.

{Сны это тоже то, что происходит в сердце. Кому вы доверяете свой сон, тому вы вверяете и сердце свое.}

Поговорив о сердечном со странником, Пенелопа наконец, сделала свой выбор, решив устроить состязание женихам и выбрать того кто мог бы с Одиссеевым луком проделать тоже, что и Одиссей.

{Разговор о сердечном освобождает от него и делает человека более склонным к разуму. Более того, разговоры о сердечном способны увлекать. Так Пенелопа готова была всю ночь без сна проговорить со странником, если бы он согласился на это (XIX, 589-591), но, не желая обременять его, она ушла к себе плакать и спать.}

Одиссей же «глаз не смыкая, лежал», «женихам истребление в мыслях готовя» (ХХ, 5-6). Наступающий день стал последним днем испытаний.

Сначала служанки «жившие в тайной любви с женихами», с хохотом, шумом и непристойными криками побежали на свидание. Вид их привел Одиссея в несказанный гнев, вся его внутренность пламенем зажглась. И он начал, колеблясь рассудком и сердцем (ХХ, 9-10), смирять озлобленное сердце. «В грудь он ударил себя и сказал раздраженному сердцу: «сердце смирить; ты гнуснейшее вытерпеть силу имело В логе циклопа, в то время, когда пожирал беспощадно Спутников он злополучных моих, - и терпенье рассудку Выход из страшной пещеры для нас погибавших открыло». Так усмирял он себя, обращаясь к милому сердцу. Милое сердце ему покорилось, и снова терпенье В грудь пролилося его;» (ХХ, 17-24)

{Воспоминание, разворачивая настоящий гнев сердца в рассудочное (разумное) триединство времени, смиряет сердце, делая человека носителем не сердца, а разума. По сути, рождающийся разум убивает сердце. Если этого не сделать, то сердце заставит человека совершать безрассудные, неконтролируемые поступки, чего Одиссею пока еще делать рано.} Но спокойствие не пришло, а вернулись мысли о том, как «ему одному с женихов многосильной Шайкою сладить» (ХХ, 29_. «К нему подошла тут Паллада Афина, с неба слетевшая в виде младой, расцветающей девы» (ХХ, 30-31).

Одиссей раскрыл богине тревоги, озабочивающие его сердце. А их было две: 1. Хватит ли сил одному ему сладить со всеми. 2. Как спастись от мщения их родни.

Одиссею захотелось переложить эти тревоги на Афину. «Подумай об этом» (ХХ, 43) – сказал он ей. Афина ему отвечала:

«Ты маловерный! Надеются ж люди в беде и на слабых

Смертных, ни делом помочь, ни совета подать неспособных, -

Я же богиня, тебя неизменно всегда от напасти всякой

Хранившая. Слушай, понятно и ясно скажу я» (ХХ, 45-48). Если бы, - говорит она, - даже 50 человек неожиданно из засады на нас двоих напало, то мы при них же похитили бы с тобой всех их овец, коз и быков. Спи и не тревожься. И затворила очи Одиссея дремотой. Одиссей уснул, зато от тревоги проснулась Пенелопа и начала плакать и причитать громогласно, призывая Артемиду и сетуя, что приснившийся ей Одиссей оказался видением. Жалобы пробудили Одиссея, и он опять начал нагонять на себя страху мыслями. Ему помыслилось, что Пенелопа его узнала, и даже показалось, что «образ ее над его изголовьем летает». Чтобы успокоиться, он начал молиться Зевсу, чтоб тот дал знаменье сердцу, которое его (сердце) обрадует. Зевс услышал и громыхнул при ясном небе. Сердце Одиссея возрадовалось. Затем и рабыня, моловшая на мельнице близкой зерно, произнесла вещее слово о том, что начинающийся день будет последним для женихов, на которых они уже устали работать (молоть зерно). После этого в сердце Одиссея вошла вместе с радостью и надежда (ХХ, 121). Но испытания еще не закончились. Козовод Меланфий, подслушав сокровенный разговор Одиссея с Евмеем, стал гнать Одиссея и грозить ему. Радость и надежду пришлось Одиссею затаить. "«Ему Одиссей ничего не ответствовал; только Молча потряс головою и страшное в сердце помыслил» (ХХ, 183-184).

Чуть позже некий Ктесип, издеваясь над Одиссеем швырнул в него коровье ногой, как бы для вознагражденья ею рабыни, омывавшей накануне странника. Одиссей увернулся «и страшной улыбкой, стиснул он губы…» (ХХ, 299-302) Тем временем Одиссей успел уже еще и коровника Филойтия, который отнесся к нему доброжелательно уверить в своем скором возвращении.

Тою порой, осмелевшие женихи «согласившись предать Телемаха смерти» неожиданно встретили в лице Телемаха не мальчика, но мужа. Телемах заговорил мужественно, беря под защиту странника (Одиссея), напоминая гостям, что они не в гостинице, а в доме царя. Женихи закусили «с досадою губы».

«Тою порою, Афина сама женихов возбуждала

К дерзко-обидным поступкам, дабы разгорелось сильнее

Мщение в гневной душе Одиссея, Лаэртова сына» (ХХ, 284-286).

Смелые речи Телемаха вызвали разброд в среде женихов. Некоторые, как например Агелай, сын Дамасторов уловили в этих речах правду и разумность. Эти стали советовать Телемаху не препятствовать матери выйти замуж вторично. В остальных же «женихах несказанный Афина Смех пробудила, их сердца смутив и рассудок расстроив. Дико они хохотали; и, лицами вдруг изменившись Ели сырое кровавое мясо; глаза их слезами Все затуманились; сердце их тяжкой заныло тоскою» (ХХ, 345-349). Безумно хохочущим женихам напоследок еще и некий Феоклимен, напророчил гибель указав, что видит стены в крови «с потолочных бежит перекладин кровь… слышен мне стон ваш, … привиденьями в бездну Эреба бегущими, полны сени и двор…» (ХХ, 350-357)и т.д. напророчил и покинул тут же дом Одиссея. Безумные женихи продолжали издеваться и хохотать. Телемах не обращая внимания на обидные слова, смотрел на отца, ожидая условного знака. Близкие были готовы к возвращению Одиссея. Одиссей же наполнив сердце (радостью, надеждой, гневом и мщением) готовил страшный пир для незваных гостей.

МЕСТЬ И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Начало мщения не обошлось без Афины. Именно она «вселила желание в грудь Пенелопы» принести лук и начать состязание женихов, в котором последним была уготована их гибель (XXI, 1-4).

Само вынесение лука превращается у Гомера в священную церемонию. Вернее в обряд воспоминания. Слишком много в ассоциативной памяти домашних связано с этим луком. Пока Пенелопа идет в кладовую за луком, Гомер разворачивает историю лука, связанную и с юностью Одиссея и с метаморфозами самого лука. Лук этот достался Одиссею от македемонянина Ифита, а тому он достался в наследство от отца (Еврита). Одиссей, получив лук в дар, не успел ничем отдариться, ибо Ифит был коварно убит Гераклом, присвоившим коней Ифита. С тех пор Одиссей хранил лук как память, не используя его по назначению. Войдя в кладовую и сняв лук с гвоздя Пенелопа зарыдала и рыдала долго, пока не «насытилась плачем». После того как лук был вынесен к женихам, зарыдали и домашние, через чьи руки пошел этот лук. Сначала "взрыд заплакал» свинопас Евмей, затем «зарыдал и коровник Филойтий», вызвав негодование женихов и прежде всего Антиноя. Последнему было непонятно отчего домашние Одиссея так расплакались. Себе он объяснил это тем, что они хотят лишь усилить горе в сердце Пенелопы. Антиной разумно предлагает плачущим либо удалиться для плача в другое место, либо сесть тихо и приступить к еде. Антиной тоже вспомнил о луке и об Одиссее и о своем детстве, но слез у него это воспоминание не исторгло. Ум его (а возможно и сердце) был занят не воспоминанием, а упованием на удачу в состязании. «…про себя уповал он, что сладит с луком, натянет легко тетиву и все кольца прострелит. Бедный слепец, он не думал, что первою жертвою будет стрел Одиссея…» (XXI, 93-99)

По очереди женихи натягивали тетиву и не могли. У одних от того лишь немели руки (Как у Леодея (ХХI, 151), который даже стал пророчить, что «у многих мужей знаменитых душу и жизнь он (лук) возьмет…» Другие стали греть его на огне и мазать салом. Все напрасно.

В это время, побуждаемый сердцем, Одиссей открылся Евмею и Филойтию (предварительно, правда, испытав их предположением и вопросом о том, чтобы они стали делать и на чью стороны был встали, если бы вдруг явился им Одиссей). Сказав словами, что он –Одиссей, Одиссей тут же стал посвящать их в то, что должно случиться, но при этом рассказывал он не об Афине и не о своей мести, а о том будущем, которое в случае удачи ожидает Евмея и Филойтия.

{Не доверяя их сердцам, Одиссей, видимо, пытается склонить их разумом на свою сторону. А так как разум склоняется пользой и выгодой, то и речь его полна обещаний: « ХХI, 213…Если мне Дий истребить женихов многобуйных поможет, вам я обоим найду по невесте, приданное каждой дам и построю вам домы вблизи моего, и, как братья Будете жить вы со мною и с сыном моим Телемахом»}

Видимо, считая, что его разумных доводов недостаточно, Одиссей обращается к их сердцам, вызывая в ассоциативной памяти сердца воспоминания о себе, путем показа им рубца на колене. После этого показа и «прилежного рассмотрения рубца» начался плач. Рубец был узнан, и начались взаимные обнимания и слезные целования. И за этим делом могло бы их застать там и захождение солнца, но Одиссей смирил плач в себе и в своих близких (в них он прекратил плач словами о необходимости беречь тайну). Страх перед тем, что их могут плачущих увидеть созданный одисеевыми словами, запечатал двери плачу в сердце. Отдав распоряжение о том, как вести себя по возвращении своим вновь обретенным слугам, Одиссей вернулся к женихам. Те по-прежнему тянули лук, грея его над огнем и поворачивая и все больше повергая сердца в состояние бессилия. Устав от тщетных усилий, Антиной предложил отложить состязание до утра, а до этого принесли утром же жертвы «лука сгибателю Аполлону».

Одиссей решил схитрить и попросил дать лук ему, чтобы просто проверить свои силы. Начались прения. Женихи испугались, что он может сладить с луком, и стали бранить и порочить Одиссея. Сначала женихов попыталась успокоить Пенелопа, сказав им, что если и натянет он (странник) лук, то в лучшем случае получит подарки. Но, не дав ей развернуть речь, Телемах проявил характер, указав матери ее место хозяйки на женской половине и взяв на себя право и слово хозяина в вопросе о мужских делах. Это изумило Пенелопу и, похоже, успокоило. Приняв к сердцу слова сына, она удалилась плакать об Одиссее. Евмей, тем временем, взяв лук понес его к Одиссею (как об этом и было у них уговорено), но сробев угроз женихов, остановился. Пришлось уже грозить Телемаху. И хотя слова Телемаха, вызвали хохот женихов, но «в сердце, однако, у них на него присмирела досада» (XXI, 377).

Вручив лук Одиссею, Евмей вместе с Филойтием бросились, как и было уговорено, закрывать ворота и двери. Одиссей же осматривал лук, преисполнясь страшных мыслей. Затем, мгновенно с визгом натянул тетиву, повергнув в дрожь сердца женихов, которые все как один «изменились в лице» «…тут ужасно Зевс загремел с вышины, подавая Знак; и живое веселие в грудь Одиссея проникло…» (XXI, 412-414)Прострелив кольца, Одиссей повел бровями, подавая условный знак Телемаху. Тот схватил копье и стал с ним за стулом отцовым. Сбросив рубище и высыпав стрелы, Одиссей прянул на порог и начал говорить женихам о новой цели, которую поможет ему сразить Аполлон.

От первой стрелы пал Антиной. Женихи подняли крик, думая, что выстрел был случаен. Они начали грозить страннику и искать глазами оружие.

«Безумцы! – говорит Гомер, - Они в слепоте не видали Сети, котораю близкая всех их опутала гибель» (XXII, 32)

«Мрачно взглянув исподлобья, сказал Одиссей богоравный: «А! Вы, собаки! Вам чудилось всем, что домой уж из Трои Я не приеду никогда, что вольны беспощадно вы грабить Дом мой, насильствуя гнусно моих в нем служанок, тревожа Душу моей благородной жены сватовством ненавистным. Правду святую богов позабыв, не страшась ни гнева Их, ни от смертных людей за дела беззаконные мести! В сеть неизбежной погибели все, наконец, вы попали» (XXII, 34-41).

Женихов охватил бледный ужас, они стали искать дорогу для бегства. Евримах попытался даже образумить Одиссея, указав, что главный зачинщик зломышлений Антиной уже убит, а они все готовы откупиться. Но сердце Одиссея не склонно было прощать. Разум его молчал, и он был выше пользы и выгоды. Он жаждал смерти всех. «Нет, Евримах, - и хотя бы вы с вашим сполна все богатства Ваших отцов принесли мне, прибавя к ним много чужого, - Руки мои вас губить не уймутся до тех пор покуда кровию вашей обиды мои дочиста не омою. Выбор теперь вам один: иль со мной, защищаяся, бейтесь или бегите отсюда, спасаясь от Кер и от смерти – знайте, однако, что Керы вас всех на пути переловят. Так говорил он, у них задрожали колена и сердце.» (XXII, 61-68).

Вторым пал Евримах. Затем от копья Телемаха пал Амфином. Тем временем предатель Меланфий украдкой пробрался в горницу, где было сложено оружие, и 12 пар вооружения вынес женихам. Увидев женихов при оружии и в доспехах «В ужас пришел Одиссей, задрожали колена…» «…гибель ему неизбежной явилась» (XXII, 147-149). Он начал переговариваться с Телемахом, ища, чья тут вина, что женихи вооружились. Тут Евмей углядел крадущегося за новой порцией оружия Меланфия и спросил, что с ним делать. Получив указание, они его с Филойтием вскоре и исполнили. Ситуация была критическая. Пришлось вмешаться Афине. Приняв облик Ментора, она вошла в зал. Одиссей опять обрел внутреннее зрение. {Видимо, став неразумным, он вернул себе прозрение сердца.} Одиссей начал привлекать речью Ментора на свою сторону «внутренне мысля, что видит Афину» (XXII, 210). Женихи стали запугивать Ментора, угрожая его дому, хозяйству, детям, жене и т.д. Дерзость их «раздражала богиню Афину». Она стала гневными словами упрекать Одиссея. Она заставила его вспомнить годы битвы под Троей, о том, как он тогда был хитер и могуч. Упрекнув его, что теперь он стал медлителен и нерешителен, она призвала его последовать ее (его, Ментора) примеру, который, якобы, смело сейчас ринется на врага. НО, вместо этого, желая подвергнуть строгому опыту…бодрость царя и его разумного сына, она вдруг взвилась ласточкой к потолку и там уселась на перекладине (XXII, 237-240). Увидев, что Ментор исчез, женихи приободрились и начали разумно (не все сразу) метать копья.

Афина копья отводила. Одиссей же со товарищи в ответ разили врагов. Под конец, «с потолка наклонив над головами женихов» страшную людям Эгиду (XXII, 298) (козья шкура или щит обитый козьей шкурой) Афина привела женихов в ужас, расстроивший их чувства. Они начали бегать, ошалев как коровы, когда их преследуют стаи слепней. Они бегали по горнице, а их били. Спаслись только двое Фемий и Медонт. Певец Фемий спасся обняв ноги Телемаха и возбудив мольбами и разумной речью «Телемахову силу святую». {Телемах не был столь беспощаден как Одиссей. Леодей пытавшийся спастись, обняв колена Одиссея, был убит Одиссеем. Разум, вернее сердце, Одиссея был запечатан местью, он и слышал мольбы, да они не доходили до его сердца.} Воспоминания детства нахлынули на Телемаха, что спасло и жизнь Медонта «дугою согнувшись, под стулом лежал он, коровьей только что содранной кожей покрытый, чтоб Керы избегнуть» (ХХII, 362) Только речь Телемаха дошла до Одиссея. Мрачно взглянув исподлобья… Одиссей сохранил жизнь, обнимавшим колена Телемаха Фемию и Медонту.

Заставив служанок выносить трупы во двор, Одиссей затем произвел расправу и с наиболее согрешившими служанками и слугами. И только после этого дал волю слезам; «он рыдал от веселья и скорби» (XXII, 501-502).

СМЕРТЬ

(КАК ВИДЕЛАСЬ СМЕРТЬ И КАК ЕЕ ПРИНИМАЛИ)

Антиной умер первым. Он беззаботно, не имея и мысли о смерти пил вино из чаши. Тут его и настигла стрела Одиссея. Стрела вошла в горло и вышла в затылок. Он упал набок, чаша покатилась, горячим ключом из ноздрей засвистала черная кровь; забрыкавши ногами, толкнул от себя он стол и его опрокинул; вся пища (горячее мясо, хлеб и другое) смешавшись, свалилася на пол (XXII, 9-21).

Вторым был Евримах. Он уже бросился с мечом на Одиссея, но вторая стрела «грудь близ соска проколола и, в печень вонзившись Крепко засела в ней… Он выронил меч, хотел уцепиться за стол и споткнувшись Вместе упал со столом; вся еда со стола и двудонный Кубок свалился наземь; он об пол стучал головою, Болью проникнутый, ноги от судорог бились, ударом Пяток он стул опрокинул; его наконец потемнели Очи…» (XXII, 82-94).

Амфином. Его копьем убил Телемах. «заощренное медью, вонзилось между плечами и грудь прокололо оно; застонавши Треснулся об пол лицом Амфином» (XXII, 92-94).

Затем от стрел Одиссея женихи просто стали друг возле друга валится и издыхать (XXII, 118).

Меланфий. Его поймали Евмей и Филойтий и по указанию Одиссея «руки и ноги ему, их с великою болью загнувши На спину, сзади скрутили плетеным ремнем… Вздернувши после веревкою вверх по столбу, привязали к твердой его потолочине, там и остался висеть он» (XXII, 188-193) . Напоследок уходя, они, насмехаясь, говорили: «будь здесь покуда заботливым сторожем, честный Меланфий; мы для тебя перестлали покойную, видишь, постелю. Верно теперь не проспишь златотронной, в тумане рожденной Эос в ее восхождении с вод океана и в пору Коз на обед женихам многославным отборных пригонишь» (XXII, 195-199). После расправы над служанками козовод Меланфий был вытащен во двор медью нещадною… (ему) вырвали ноздри, обрезали уши, руки и ноги ему отсекли, и потом изрубивши в крохи, его на съеденье бросили жадным собакам» (XXII, 475-477)

Пораженные копьями женихи, встречали смерть «скрежеща стиснутыми зубами», как Евриад, Писандр и Элатоп (XXII, 267). Либо же как младой Евенор «Острою медью в живот пораженный, лицом со всех ног Грянувшись об пол ударился, жалобно охнул и умер» (XXII, 295-296).

Леодей-Жертвогадатель пытался целуя и обнимая ноги Одиссея вымолить прощение, НО, был убит на полуслове «Крикнул он – в крике неконченном с плеч голова покатилась» (XXII, 329).

Мертвые сравниваются Гомером с рыбами, вытащенными на берег и умирающими на раскаленном песке (XXII, 385-389).

Сам Одиссей посреди умерщвленных, потом и кровью покрытый, видится подобным льву (так видит его Евриклея) съевшему быка, и идущему с кровавой гривой и обагренной пастью, наводя на людей неописуемый ужас (XXII, 401-405).

Последними были умерщвлены двенадцать невежливых и развратных служанок «по списку» Евриклеи. Сначала всех служанок заставили вынести трупы во двор, затем смыть всю кровь в палате. После на дворе между стеной и житной круглой башней из заперли. Одиссей сказал им обвинительное смертное слово. Под сводом башни на колоннах натянули корабельный канат и как дроздов длиннокрылых или голубей развесили служанок. «Все на канате они голова с головою повисли; Петлями шею стянули у каждой; и смерть их постигла скоро: немного подергав ногами, все разом утихли…» (XXII. 440-471)

Смерть не страшит, а даже приводит в восторг близких Одиссея. Так Евриклея увидя кровавого как льва после добычи Одиссея «громко хотела воскликнуть, чудясь столь великому делу; но Одиссей велел ей сдержать восторг: «радуйся сердцем старушка, но тихо, без всякого крика» (XXII,441).

{Смерть еще описывается во всех деталях и подробностях, как еда или зрелище. Видимо, смерть еще не наполнена ужасающими представлениями разума. Разум еще не наложил запрет на речь о смерти. А в сердце нет страха смерти. Сердце не знает страха, поэтому, воспринимаемая сердцем смерть описывается во всех деталях. Страх будет связан не со смертью, а с навязанными разумом представлениями о ней. Эпикур будет позднее призывать победить смерть путем избавления от представлений о ней. Пока человек не имеет представлений, он по животному натурален и в отношении к смерти (и к жизни).}

ВОЗВРАЩЕНИЕ

И ВСТРЕЧА

Радуясь сердцем, Евриклея побежала с вестью о возвращении Одиссея к Пенелопе. «Встань Пенелопа, чтоб увидеть очами все то, о чем ты скорбела душою» (XXIII, 4-6) - сказала старушка. Но непростым оказался для жены Одиссея путь от души (от сердца) до глаз. «Разумная Пенелопа» поначалу обвинила Евриклею в помутнении рассудка, не веря ее словам, и боясь что радость окажется ложной, что приведет к еще большей печали.

Разум отказывался верить, а Пенелопа боялась выйти из-под защиты разума, чтоб оказаться с беззащитным сердцем перед ложным и злобным миром.

Лишь настойчивые уговоры и доводы, подтвержденные и именем Телемаха заронили в сердце Пенелопы веру. Правда, разум еще продолжал задавать осторожные вопросы о том, как он (Одиссей) один справился с женихами и т.п. и заставил многоопытную Пенелопу быть осторожной. Она выдвинула версию о том, что это не Одиссей вернулся, а один из богов, чтобы наказать злодейства женихов (XXIII, 63-64).

Даже разумной Евриклее такое упорство Пеленопы показалось странным (XXIII, 70). Пенелопа так убедила себя в том, что Одиссей уже никогда не воротится, что сокрушить эту убежденность могли только весьма серьезные даже не доводы, а очевидности. Обвинив и посажалев о наивности Евриклеи, заключающейся в том, что она не ведает всемогущества богов, которые если захотят, явят какие угодно признаки и продолжая отстаивать свою версию о божественном вмешательстве, Пенелопа, тем не менее, пошла за старушкой, но не к Одиссею (в которого она не верила), а к своему сыну (XXIII, 83). При этом она размышляла: «Что ей приличнее: издали ль с ним говорить, иль, приближась «голову, руки и плечи его (Одиссея) целовать» (XXIII, 85-87).

Войдя в палату, Пенелопа села против супруга, который, потупив очи, сидел у огня в ожидании разумного слова от видящей его Пенелопы. Но слова не было. Пенелопа молчала. «В ней тревожилось сердце» (XXIII, 93). «То на него поднимая глаза, убеждалась, что вправду Он перед ней; то противное мыслила, в рубище жалком видя его…» (XXIII, 94-96). Не выдержал даже Телемах. Он начал упрекать мать в том, что «сердцем она бесчувственней камня» (XXIII, 103).

{Чувственность сердца основана на открытости сердца. Закрытое сердце молчит Чувственность разума (или от разума) – это другое. Она есть результат речевых упражнений. Она тоже есть предмет, разлагаемый на материю и форму. Понятия и убеждения составляют активную жизненную силу рациональной чувственности. А материей для этой силы служит та или иная (чаще всего измышленная, запечатленная в памяти или воображении) телесность. Не видя этой телесности Пенелопа и не может убедить себя в возвращении Одиссея. Одиссею не хватает прежнего облика, чтобы предстать пред разумом Пеленопы. Схватить его сердцем ей не дает разум. Вот она и молчит.}

Не следует путать чувственность сердца и чувства от разума. Разумная чувственность искусственно создается и локализуется (опредмечивается) органами чувств. Органы чувств - есть предмет разумных вопрошаний и ответов. Другое – чувственность сердца /возможно, это любовь и ненависть, как приятие и неприятие как открытость и затворенность, как улыбка и слезы, как смех и плач и т.п./ Говоря о становлении чувственности, я буду говорить о разумной чувственности и о связях ее в ходе этого становления с любовью и сердцем. Рискну утверждать, что никакой любви на поверхности быть не может. В поверхностном может проявляется сердечное. И тогда любовь обретает внешнее (чаще всего случайное) выражение. Поверхностное отношение к другому (или к самому себе) без сердца (без любви) – есть сексуальность. Сексуальность смешивают с любовью, ибо любовь иногда присутствует на поверхности и пронизывает сексуальность, т.е. входит в разумную чувственность, притупляя, правда, при этом саму разумность. Любовь на поверхности есть безумие и сумасшествие, она захватывает и затягивает в глубину. Если этого не происходит, она уходит и на поверхности не живет. Со своей любовью можно говорить только в сердце своем. Разговор с предметом любви в речи на поверхности, если он не символичен, т.е. не уводит в глубины сердца, есть риторика. Такой разговор может разжечь (сформировать) сексуальность, но он, однозначно, убивает, подавляет любовь. Сексуальность без символа и тайны, есть спорт и физкультура, есть упражнение для тела. Любовь боится сексуальности, избегает ее, а порой, ради самосохранения, и вовсе убегает. Проявлять сексуальность Пенелопа не может, ибо Одиссей для нее не мужчина, а ее любовь. Отношение к нему идет через сердце, а сердце молчит. Одиссей же в своих странствиях порой проявлял (помимо своей вол и ради сохранения) и сексуальность, вступая в отношения с женщинами без любви, говоря им льстивые речи, пробуждая их сердца и не отдавая своего. Оставаясь «призраком любви» на поверхности, Одиссей порождал надежду и неудовлетворенность, ранил сердца и заставлял работать разум для заживления ран, т.е. порождал сексуальность в тех, кому он бессердечно, без любви говорил о любви.

Пенелопа молчала и Одиссей решил менять облик. Его омыли, Афина «озарила его красотой, возвысила станом, сделала тело полней, закрутила ему кудри» (XXIII, 148-158). Надев богатые одежды, он вновь сел напротив супруги, устремив на нее глаза. Пенелопа молчала. Одиссей упрекал ее в непонятливости, в жестокости сердца, в недоверии и неласковости. Наконец, обидившись, приказал стелить постель ему одному. Пенелопа заговорила. Она отмела обвинения в чрезмерном изумлении, в величии и гордыне, упор делая на том, что просто «живо помнит» тот образ какой имел отплывающий из Итаки на войну Одиссей (XXIII, 174-176) (что-то видимо, не совпадало в теперешнем Одиссее с тем образом). Воспользовавшись приказом Одиссея, стелить ему постель, она решилась на последнее испытание, указав служанкам вынести кровать из спальни. Только услышав досадное слово Одиссея о том, что вынести кровать невозможно (а если кто-то это и сделал бы, то он не иначе, как бог) и рассказ о том, как эта кровать делалась Одиссеем, Пенелопа начала терять разум. «У нее задрожали колена и сердце « «заплакав взрыд», она кинулась с поцелуями на шею Одиссею. Она стала ласкаться и оправдывать свое поведение тем, что разучилась доверять словам, столь многих уже обольстивших. «У многих коварное сердце» (XXIII, 205-217) – это Пенелопа уже поняла.

Одиссей в великой скорби расплакался. Так все в слезах они бы и простояли целую ночь, но Одиссей хитроумный прервал речью о предстоящих еще ему, как было предсказано Тиресием, испытаниях, этот «застой» приглашая Пенелопу на ложе. Умная Пенелопа в ответ ему заявила, что ложе будет готово, когда пожелает сердце твое (XXIII, 256-258), выражая непреклонное желание услышать от Одиссея скорее о его будущих испытаниях. Посчитав такое желание и нетерпение странным (XXIII, 264), Одиссей, тем не менее, начал речь, «говорили о многом они, собеседуя сладко» (XXIII, 288), в перерывах довольствуя душу утехами любви (XXIII, 300).

{Сексуальность. Любовь, без идущих от сердца к сердцу речей, не бывает.}

Незаметно их одолел сон.

Встреча с отцом и усмирение народа

Решив, что уж больно он разоспался, Афина пробудила Одиссея. Дав наставления домашним, Одиссей со слугами под защитой Афины, низведшей мглу на город и спутников Одиссея, вышел из города. Пока Одиссей добирался к дому отца, Эрмий вызвал души убиенных из их тел и как летучих мышей повел их за собой в Аид, где они отрефлексировали всё с ними случившееся перед душой Агамемнона.

Увидев отца, подчищавшего деревья в саду, совсем состарившегося и плохо одетого, Одиссей притаился под грушей и стоял там молча, дав волю слезам.

Он опять начал размышлять (=колебаться рассудком) не зная, то ли открыться сразу и расцеловать старика, толи «вопросами выведать все от него понемногу». Все обдумав, Одиссей «уверился», что лучше будет подвергнуть «притворно-обидною речью» старца опыту (XXIV, 240).

Противопоставив заботливо ухоженному саду, беззаботный и неопрятный вид его владельца, Одиссей далее начал развивать это противоречие, угадывая в хозяине то раба, то царя, после чего перешел к откровенным расспросам. Выдав себя за «гостеприимца» Одиссея в прошлом, и посетовав на плохой прием в доме Одиссея в настоящем, Одиссей растрогал старика до слез, вызвав у того воспоминания о сыне. После чего, старец задал гостю свои (аж 8 штук) вопросы. Отвечая на них, Одиссей начал излагать очередную легенду о себе, как о неком Епирите из Алибанте, потерпевшем кораблекрушение. Услышав опять из уст гостя о его встрече с Одиссеем 5 лет назад, Лаэрт опечалился и со вздохами и стенаниями начал осыпать седую голову пеплом.

«Сердце у сына в груди повернулось, и спершись дыхание Кинулось в ноздри его – он сражен был родителя скорбью» (XXIV, 318-319). Одиссей не выдержал и кинувшись к отцу во всем ему признался.

Лаэрт изумился и потребовал доказательств и верных знаков. Одиссей показал рубец, а затем пересчитал и указал на деревья в саду подаренные ему в детстве отцом. Только после этого «Задрожали колена и сердца у старца» и он признал сына (он заплакал, обнял сына и «обеспамятел» (XXIV, 347), лишаясь сил). Пока Одиссей с сыном готовились к обеду во дворце, на площади бушевала толпа родственников убиенных женихов. Особенно неистовствовал отец Антиноя Евпейт. Пока они неистовствовали, Афина начала выспрашивать Зевса о его дальнейших замыслах относительно Одиссея. Получив санкцию Зевса на свободу действий и узнав, что сам Зевс хочет мира, а не разжигания вражды, Афина спустилась с Олимпа в Итаку. В Итаке в это время к дому Одиссея собирались родственники убитых. Одиссей с челядью и родными стал готовиться к бою. Приняв образ Ментора Афина подошла к Одиссею и Одиссей ее увидел (и возрадовался) (XXIV, 504). Афина же побудила престарелого Лаэрта «бросить наудачу» свое копье, не целясь в толпу врагов. Копье раскололо череп Евпейта. Одиссей с Телемахом начали разить мечами и копьями врагов, но Афина остановила бойню криком. Громовой крик богини нагнал на всех страх и бледный трепет. Они побросали оружие пали на землю, а затем обратились в бегство. Одиссей было кинулся их преследовать но молния расколола небо и ударила перед Афиной в землю. Афина речью остановила Одиссея и Одиссей «радостно ей покорился» (XXIV, 545). Приняв еще раз вскоре Менторов образ, Афина клятвой и жертвой укрепила союз между царем и народом.

И Гомер умолкнул…