2.8 Частичное резонёрство героя в рассказе «Истребление Тиранов»

С самого начала от рассказа веет трагизмом. «Росту его власти, славы соответствовал в моём воображении рост меры наказания, которую я желал бы к нему применить» [7, c.466].

«Я»-герой создаёт тяжелейшую в психологическом плане атмосферу, описывая тирана, родившегося в «громадном чёрном доме» [7, c.479], как внешне, так и внутренне, давая вполне прозрачные намёки на то, что тот вовсе не является человеком, являя в своём образе нечто поистине демоническое.

В течение всего повествования реципиент ощущает почти физическую боль от той информации, которую автор транслирует через мировоззрение героя-рассказчика.

Пожалуй, это самый тяжёлый и мрачный рассказ сборника. Такие яркие читательские впечатления могут быть достигнуты лишь при одном условии – если боль, передаваемая читателю со страниц произведения, пережита его автором лично.

Как уже упоминалось ранее, рассматриваемые рассказы относятся к 1930-ым годам, времени, которое русский народ переживал очень тяжело, что было связано с многочисленными репрессиями и сталинским режимом в целом. В эти же годы к власти в Германии пришёл Гитлер.

Владимир Набоков не мог и не хотел вернуться на Родину в то время, когда происходили события такого толка, уровня и масштабов. Тоска по Родине становилась всё тяжелее.

Перечисленные факты объясняют как художественную ценность рассказа, так и трагичность, являющуюся основой, фундаментом этой ценности.

Рассказ делится на 17 пронумерованных смысловых фрагментов, и это неслучайно, так как именно 1917-ый год стал роковым для семьи Набоковых, в 1919-ом году навсегда покинувших Россию.

Известно, что Владимир Набоков в определённом смысле дистанцировался от политики. В его наследии этой сфере жизни уделено мало внимания, если не считать некоторых деталей, которые внимательный читатель вполне может заметить в ходе чтения его произведений, в связи с чем можно сделать вывод о том, что рассказ «Истребление тиранов», так явно рисующий политическую позицию автора, транслируемую реципиенту героем-резонёром, является своеобразным криком души писателя, ведь силу крика не всегда измеряет его громкость.

Своим печатным криком души Владимир Набоков обрисовал смуту, царившую в этой душе, а также предложил выход, не ограничиваясь констатацией ситуации. Правда, выход носит скорее аллегорический характер, нежели характер инструкции.

Картины, рисуемые «я»-героем, мрачны донельзя. «Вот, я вспоминаю его тогдашний облик, и мне удивительно, что никто не заметил длинной угловатой тени измены, которую он всюду за собой влачил, запрятывал концы под мебель, когда садился, и странно путая отражения лестничных перил на стене, когда его провожали с лампой. Или это наше чёрное сегодня отбрасывает туда свою тень? Не знаю, любили ли его, но во всяком случае брату и другим импонировали и мрачность его, которую принимали за густоту душевных сил, и жестокость мыслей, казавшаяся следствием перенесённых им таинственных бед, и вся его непрезентабельная оболочка, как бы подразумевавшая чистое, яркое ядро. Что таить,— мне самому однажды померещилось, что он способен на жалость, и только впоследствии я определил точный оттенок её. Любители дешёвых парадоксов давно отметили сентиментальность палачей,— и, действительно, панель перед мясными всегда мокрая» [7, c.474].

Главный герой хочет убить тирана, не боясь «тошноты и черноты смертных мук» [7, c.482]. И снова чёрный цвет преобладает над прочими, доминирует. Следует вспомнить, что чёрный цвет, вместе с серым и жёлтым, преобладает в романе «Отчаяние» [14].

Желая раз и навсегда расправиться с тираном, главный герой сходит с ума, ощущая своё бессилие перед ним. Ближе к концу произведения он осознаёт, что вся ненависть к тирану и олицетворяет его самого, соответственно, чтобы убить тирана, думает главный герой, следует убить себя. Но он заблуждался. Несколько позже к нему придёт более философское и бессмысленно-осмысленное решение проблемы, которое тоже с первого взгляда выглядит как форма сумасшествия.

Во время празднования пятидесятилетия тирана главный герой, впитав в себя весь пафос обстановки, сопутствовавшей данному мероприятию, разрыдался. Посредством данной эмоции он выплеснул своё стрессовое состояние, так долго нараставшее в нём. И герой-резонёр (всё-таки частичный) рассмеялся. Это и стало способом борьбы с тираном. Рисуя его ужасным существом, герой сделал его образ абсурдным, смешным. И этот способ борьбы с тиранами он оставил потомкам как завет.

Стоит отметить, что в конце рассказа герой перестал быть полным резонёром автора, ведь недальновидно было бы допустить, будто Владимир Владимирович Набоков всерьёз считает смех лучшим способом борьбы с тираном: автор лишь хотел донести мысль об уничтожении прежде всего собственной зачарованности тираном, о неподчинении стадным инстинктам, на которые и направлено воздействие со стороны тиранов.

Перемена же в поведении героя объясняется тем, что Владимир Набоков, создавая произведения с порой более чем очевидными вкраплениями из собственной биографии, всё же дистанцировался от своих героев, вводя те или иные различительные черты, чтобы читатель понимал, что автор есть автор, а герои – лишь марионетки в его руках. Недаром автор указывает, что герой рассказа «Истребление тиранов» — учитель рисования, кем не являлся сам. Отметим, что учитель рисования работает с цветом непосредственно, используя цвета в прямом смысле слова, а не в несколько условном, как писатель.

«Личные переживания Набокова, всё им видимое и слышимое было необходимым ему материалом, «изнанкой ковра», который он ткал. В жертву Тирана ему было труднее воплотиться, чем в Цинцинната, потому что он осознавал себя не только смертным — смертником, но исключительным, особенным» [31].

Обратимся к литературному противнику Владимира Набокова — Георгию Адамовичу.

«…рассказ его "Истребление тиранов" мог бы оказаться вставной главой в «Приглашение на казнь». Это вариант на ту же тему, с теми же, пожалуй, прорывами в какую-то более страшную, более тёмную сущность.

Блестящий и странный рассказ! К тирану, Набоковым изображенному, едва ли кто-нибудь почувствует хоть какую-нибудь симпатию. Но и то вызывающе-индивидуалистическое, демонстративно-аристократическое, тот безмятежно-заносчивый душок, которым рассказ проникнут, смущает и коробит. Если именно это, только это тиранству должно быть противопоставлено, стоит ли вести борьбу? Много ли это лучше, нежели то, над чем Набоков так талантливо издевается? Если действительно предстоит борьба, если она уже происходит в мире, не окажется ли игра проиграна из-за отсутствия смысла в ней, из-за невозможности вдохновения в борьбе при такой ставке на будто бы справедливой, праведной, взывающей к общечеловеческому сочувствию стороне? Вопрос остается без ответа. Но лично для меня, по крайней мере, в размышлениях о Набокове, без тысячи вопросительных знаков не обойтись никак.

Набоковский тиран — самый средний, заурядный человек, и рассказывает о нём человек тоже средний, бывший в юности его приятелем и товарищем. Рассказчик вспоминает его поступки, его слова и содрогается от бессильного презрения. Он доходит до галлюцинаций. Он готов на покушение и заранее отчётливо видит «потасовку», которая последует, он видит «человеческий вихрь, хватающий меня, полишинелевую отрывочность моих движений, среди жадных рук, треск разорванной одежды, ослепительную краску ударов и затем (коли выйду жив из этого вихря) железную хватку стражников, тюрьму, быстрый суд, застенок, плаху, и всё это под громовой шум моего могучего счастья». От злобы у него мутится сознание. Ему кажется, что вернейший способ покончить с тираном — убить самого себя, «ибо он весь во мне, упитанный силой моей ненависти». Но его спасает смех. Тиран не страшен, тиран смешон —и потому бессилен над теми, кто это поймёт.

Нравоученье сводится, значит, в рассказе к тому, что всё на свете может быть обезврежено смехом. Что же, дай Бог, чтобы это было так: тогда приходить в ужас не от чего! Расхохочемся в нужную минуту, и все угрозы и страхи исчезнут. Но едва ли Набоков в самом деле убеждён, что это так. Есть в его рассказе кое-что от «Записок из подполья», кое-что от «Зависти» Юрия Олеши, а по существу это, пожалуй, новейший вид дневника новейшего «лишнего человека», в бессильном отчаянии протестующего против оглупения и огрубения мира. Нарицательный, собирательный «тиран», с чертами не то сталинскими, не то гитлеровскими, — однако, несомненно, глупее обоих исторических «тиранов», —изображён скорей карикатурно, чем портретно. Но карикатура ярка и метка, и один эпизод с приёмом старухи, вырастившей двухпудовую репу, чего стоит! «Вот это поэзия, — резко обратился он (тиран) к своим приближённым, — вот бы у кого господам поэтам поучиться! — и, сердито велев отлить слепок из бронзы, вышел вон»?

Да, тиран ничтожен и отвратителен. Облик его зловещ. Набоков прав в своем отталкивании... Но ещё раз: что он ему противопоставляет? Свободу? Свободу для чего? Спрашиваю об этом без малейшей иронии, без всякого намерения указать, что если нечего противопоставить, то не надо и обличать. Нет, обличать надо. Отталкиваться надо. Искать приемлемого решения всех неурядиц и кризисов надо. Но что думает Набоков о возможности решения? Думает ли он вообще? Благоволит ли думать? После галереи «свиных рыл», не менее ужасных, чем Собакевичи и Плюшкины, хоть нередко и драпирующихся в какие-то поэтические складки, останется ли он многоуспешным литератором, или смутит его в конце концов то, что созданию Собакевичей и Плюшкиных придало глубину и смысл: ночь, камин, дотлевающие листки рукописи о «душах», уже не «мёртвых»... Набоков — большой русский писатель. Есть же всё-таки в нашей литературе какая-то особая сила, обязывающая большого русского писателя согласоваться с её особыми основными законами» [30]!

Таким образом отзывался о рассказе В. Набокова его литературный противник, с которым всё же нельзя во всём согласиться. Однако на пересечении полярных взглядов нередко рождаются объективные, а к литературному «диалогу» двух авторов обратимся в данном исследовании ниже.

Владимир Набоков, являясь мастерским мистификатором, как мог, запутывал своих потенциальных биографов, так как отдавал себе отчёт в том, что написание полноценной и предельно достоверной биографии сторонним человеком просто невозможно. Отсюда вполне логично вытекает частичное резонёрство главного действующего лица данного рассказа.