5. «Ультраэмпиризм» т. Хатчисона

В такой интеллектуальной атмосфере публикация «Значения и базовых постулатов экономической теории» (1938), в которой Т. Хатчисон с пози­ций логического позитивизма и только зародившегося попперианства кри­тикует все формы априоризма, оказалась как нельзя более кстати и в целом была тепло встречена молодым поколением научного сообщества.

Главная претензия Хатчисона к априоризму состоит в том, что он пре­пятствует превращению экономической теории в полноценную науку, пе­реполняя её лишёнными эмпирического содержания псевдонаучными дог­мами. Число экономических законов, которые, с точки зрения Хатчисона, действительно способны претендовать на этот статус, можно перечесть по пальцам одной руки. Среди них такие эмпирические обобщения, как за­кон Парето, закон Грешема, закон убывающей доходности и закон убыва­ющей предельной полезности.

Хатчисон не верит в возможность построения научной системы на ос­нове базовых постулатов, полученных с помощью интроспекции. В ряде случаев она может помочь, но, если учёный стремится получить результаты универсального значения, он не должен опираться только на интро­спекцию. Эта процедура по определению носит субъективный характер и «объективизировать» ее каким-либо общепринятым методом почти невоз­можно. Да и для отдельного индивидуума она крайне ненадежна: «Врач, даже если он лечит самого себя, не станет предпринимать серьезных шагов, просто исходя из собственного ощущения своей температуры, а использу­ет термометр и доверится этому «внешнему» наблюдателю за температу­рой...».

Значит, экономическая наука нуждается в иной философской базе, не­жели априоризм. Таковой Т. Хатчисон считает логический позитивизм, дополненный принципом фальсификации К. Поппера.

В свое время члены Венского кружка поставили задачу отделить науку от метафизики. Для этого все высказывания о мире они разделили на три большие группы — аналитические, синтетические и метафизические (вненаучные) — и сочли, что процесс познания осуществляется лишь благодаря первым двум.

Аналитические высказывания (например, положения логики или ма­тематики) сами по себе эмпирической информации не несут. Тем не менее, они необходимы для любой науки, поскольку являются её языком и по­зволяют трансформировать эмпирически содержательные положения из одной формы в другую. В частности, в экономической теории без них не­возможно было бы дедуцировать конечные выводы из базовых постула­тов. Оценка аналитических высказываний осуществляется с помощью ло­гических правил. В отличие от аналитических, синтетические высказыва­ния содержат конкретную фактическую информацию. Именно они состав­ляют наибольшую ценность для фактуальных наук, которой, по замыслу Хатчисона, и должна стать, в конце концов, экономическая теория. Судьба аналитических положений решается путем эмпирической проверки. Все, что не относится к синтетическим или аналитическим высказываниям, невозможно проверить ни на основе логики, ни на основе фактов. Подоб­ного рода положения (например, религиозные убеждения) относятся ло­гическими позитивистами к метафизике, лишаются научного статуса, и вопрос об их истинности или ложности не считается неправомерным.

В полном соответствии с этой доктриной Т. Хатчисон пишет: «Учёный ведёт исследование с помощью двух неразрывно переплетенных методов — эмпирического наблюдения и логического анализа; один, если определить его кратко, имеет дело с поведением фактов, а другой — с языком, на кото­ром оно должно обсуждаться... Однако конечные выводы науки, в отличие от вспомогательных заключений чистой логики или математики, которые используются во многих науках, включая экономическую теорию, должны иметь некое эмпирическое содержание — точно так же, как его, без сомне­ния, должны иметь конечные выводы всех других наук, за исключением логики и математики; в таком случае эти выводы должны в принципе быть проверяемыми либо сводиться к таким с помощью логической или мате­матической дедукции».

Будучи знаком с «Логикой научного открытия» Поппера, Хатчисон счи­тает, что показателем наличия эмпирического содержания концепции слу­жит её фальсифицируемость: если в принципе можно указать на явление, которое в случае осуществления опровергает изначальное утверждение, в нём есть эмпирическое содержание, в противном случае оно называется просто дефиницией или тавтологией.

Попытки Хатчисона проверить положения неоклассической теории дали плачевный результат: едва ли ни все её законы оказались нефальси­фицируемыми и, следовательно, лишенными эмпирического содержания. Взять хотя бы излюбленный неоклассиками принцип максимизации. Со­гласно Попперу, закон сохранения энергии, например, фальсифицируем (так как в принципе может быть опровергнут в случае изобретения вечно­го двигателя), а значит, наполнен эмпирическим содержанием. Но что за­прещает принцип максимизации? Если предприниматель повысил цены, это можно объяснить стремлением максимизировать прибыль; если пони­зил — он стремится максимизировать объем продаж; если вышел на пен­сию, то, видимо, решил максимизировать наслаждение досугом. Даже если человек решается на самоубийство, то и это не противоречит принципу максимизации: вспомним одного из персонажей романа А. Хейли «Аэро­порт», который задумал взорвать самолет вместе с собой, надеясь, что его семья получит страховку и максимизирует свое благосостояние. Словом, принцип максимизации согласуется с чем угодно, фальсифицировать его в принципе невозможно и, значит, никакой конкретной информации он в себе не несёт.

Почему же экономическая теория оказалась практически полностью бессодержательной? С точки зрения Хатчисона, это цена, которую запла­тили априористы за попытку построить экономическую теорию по моде­ли логики и математики в надежде придать экономическим законам свой­ственную этим наукам ясность, определённость и элегантность.

Вопреки их заверениям, что теории опираются на неоспоримые и об­щеизвестные факты, априористы оперируют отнюдь не фактами, а дефи­нициями и гипотетическими допущениями, подобно тому, как это дела­ется в логике и математике.

Наиболее яркий пример представляет собой вывод из уравнения Фишера MV= PQ

(где М— масса денег в обращении, V — скорость обра­щения денег, Р— общий уровень цен, Q— объем производства), согласно которому уровень цен однозначно определяется объемом денежной массы: P= MV/Q. Такое заключение не вызвало бы возражения, если бы постоян­ство уровня производства и скорости обращения денег было бы эмпири­чески доказано. Однако первый тезис явно противоречит здравому смыс­лу и не может быть ничем, кроме гипотетического допущения, принятого для удобства исследования, а второй, после появления эконометрии, стал объектом острых дискуссий, которые не завершены и по сей день и, следо­вательно, во времена Фишера также принимался без достаточного эмпи­рического обоснования.

Другим примером того, как чрезвычайно важная для неоклассики тео­рия черпает свою силу из совершенно нереалистического допущения, слу­жит концепция равновесия. Сама по себе она не является пустой тавтоло­гией, имеет дело с фактами и в принципе может быть фальсифицирована, поскольку исключает несовпадение спроса с предложением, образование монополий и т. д. Однако от опровержения концепция равновесия надеж­но защищена тем, что Хатчисон называет постулатом «совершенных ожи­даний», согласно которому все участники хозяйственной деятельности име­ют полную информацию о настоящих и будущих ценах, издержках, доходах, вкусах потребителей, поведении конкурентов и партнеров. Ясно, что в таких условиях ни отклонение спроса от предложения, ни образование монопо­лий невозможно; но не менее очевидно, что в реальной жизни ситуация абсолютного предвидения всеми хозяйствующими субъектами не представима. Поэтому не удивительно, что инкорпорирование «совершенных ожи­даний» в концепцию равновесия спасает ее от опровержения, но превра­щает её в чисто умозрительную конструкцию.

В работе «Значение и базовые постулаты экономической теории» при­водится еще много примеров, подтверждающих эмпирическую бессозна­тельность большинства неоклассических концепций. Но как автор пред­полагает изменить ситуацию? Хатчисон с ходу отметает как апологию пред­ложение некоторых экономистов не настаивать столь жестко на обязатель­ном характере экономических законов, то есть говорить, например, о рациональности хозяйствующего субъекта просто как о некоторой апроксимации его реального поведения или о равновесии как о тенденции, при­близительно отражающей реальное положение дел. Такое «решение» ни­чего не дает, поскольку фактически реабилитирует весь набор бессозна­тельных постулатов. Так, относительно равновесия он пишет: «Предпо­сылка тенденции к равновесию в соответствии с обычным определением предполагает предпосылки тенденции к совершенным ожиданиям, кон­курентным условиям и исчезновению денег».

Хатчисон видит выход в другом: все без исключения вопросы эконо­мической теории — действует ли предприниматель как монополист или подчиняется правилам свободной конкуренции; ориентируются ли люди на текущие или ожидаемые цены; принимаются ли хозяйственные реше­ния экспромтом либо в соответствии с хорошо продуманным планом или же участки экономической деятельности руководствуются просто при­вычкой — не могут быть установлены с помощью каких-либо общих «фун­даментальных предпосылок» или «принципов». «В конечном счёте, — счи­тает Хатчисон, — все эти вопросы могут быть удовлетворительно решены путем глубокого эмпирического исследования каждого вопроса в отдель­ности».

Причем эмпирическое исследование у Хатчисона носит как бы двусто­ронний характер. Сначала на основе обобщения фактических данных выдвигается некое положение, а затем оно проверяется с помощью прин­ципа фальсификации К. Поппера. Исходя из этого, Хатчисон формулиру­ет центральный тезис своей книги — каким должен быть метод экономи­ческой теории: «Помимо логиков, математиков и многих экономистов практически все остальные ученые считают научными законами индуктив­ные заключения, которые обладают свойством фальсифицируемости, од­нако не были эмпирически фальсифицированы на практике».