Категория памяти.

Это память об этической катастрофе.

Для того, чтобы объяснить, в чем именно заключается эта катастрофа:

«Вера в человечность, давшая трещину после первого удара по лицу, разрушенная до основания после пыток, никогда уже не вернётся».

Вспомним рассказ «Первый зуб» из цикла «Артист лопаты». На этапе (действие происходит во время первого срока Шаламова) конвой начинает бить арестанта — сектанта по фамилии Заяц. За него вступается герой: «Не смейте бить человека!» После, ночью героя вызывают из барака раздетым на мороз и начальник конвоя выбивает ему тот самый первый зуб. Уже в в лагере, во время комендантской проверки на вопрос: «Жалоб на конвой нет?», — герой отвечает:

«Нет, — ответил я, стараясь заставить свой разбитый рот выговаривать слова как можно тверже. — Жалоб на конвой нет».

. Он демонстрирует нам смещенность понятий добра и зла в лагере, набрасывает альтернативы, причем все они гибельны для «долагерной» этики. Либо — смирение перед несправедливостью, либо,выход в «серую зону», в число заключенных, обладающих властью, либо — демонстрацию превращения в доходягу.

Казалось бы, перед нами полная безнадежность: либо смирение, либо лагерная карьера, либо смерть. Но вернемся к началу рассказа. Он начинается с фразы:

«Арестантский этап был тот самый, о котором я мечтал долгие свои мальчишеские годы. Почернелые лица и голубые рты, обожженные уральским апрельским солнцем».

О чем мечтает рассказчик? — Дело в том, что автор — Шаламов — прямо относил себя к традиции радикальной революционной русской интеллигенции. И — несмотря на выбитый «первый зуб» — его позиция не меняется, его молчание перед лицом комендантской проверки — это не признание поражения, это намек на продолжение борьбы в лагере. И если его вера в человечность и была разрушена — то воля к сопротивлению не исчезла. Его выбор с самого начала был сознательным. Шаламов совершенно четко относил себя к «тем классическим студентам, которые бунтовали», а также к «участникам огромной проигранной битвы за действительное обвноление жизни» в 20-х годах. Известны его отзывы об эсерах, старых большевиках, о народовольцах. Эти взгляды не изменились и после Колымы, достаточно вспомнить, к примеру, его отзыв о Че Геваре:

«Как ни хорош роман “Сто лет одиночества”, он просто ничто, ничто по сравнению с биографией Че Гевары, по сравнению с последним его письмом».

Шаламов придерживался принципов этой традиции и до, и после Колымы. На Колыме его спасала от лагерного растления (именно от растления — выживание было случайностью) сознательная установка на сопротивление.

В этом читателя убеждает другой рассказ того же сборника, следующий через два за «Первым зубом» — «Протезы». Этот рассказ заканчивается странным диалогом:

«— Тот, значит, руку, тот ногу, тот ухо, тот спину, а этот — глаз. Все части тела соберем. А ты чего? — Он внимательно оглядел меня голого. — Ты что сдашь? Душу сдашь?

— Нет, — сказал я. — Душу я не сдам».

Автор — Шаламов — душу, а значит, и волю к сопротивлению, сохраняет.

На самом деле рассказ «Первый зуб» демонстрирует не сдачу, не капитуляцию героя, как это могло бы показаться, а, напротив, выбор стратегии сопротивления.

Радикальный вывод Сартра: «Человеческая жизнь начинается по ту сторону от безнадежности» — полностью подтверждается Шаламовым. Связь «Колымских рассказов» с философской прозой экзистенциалистов уже отмечалась. Но сходство это заключается не только в том, что касается поведения человека в запредельной пограничной ситуации. Жан-Поль Сартр писал:

«Нужно быть сознательным, чтобы выбирать, и нужно выбирать, чтобы быть сознательным. Выбор и сознание есть одно и то же».