План Кремля. Надпись гласит, что он посвящен царю Алексею Михайловичу, но сделан «под державою царя Бориса Федоровича». «Большой атлас, или Космография Блау». Амстердам, 1662 г.

Созданный Алексеем Михайловичем образ царя включал также совестливость, истинную религиозность, смирение, доброту и милостивость. Он постоянно проявлял смирение «тленного царя», противопоставляемого «царю нетленному» – Богу. С другой стороны, называя себя «тленным царем», Алексей Михайлович намекал на свою нерасторжимую связь с «царем нетленным», «великим и вечным». В грамотах В. Б. Шереметеву он неоднократно это подчеркивает: «Ведомо тебе самому, как великий Царь и вечный изволил быть у нас, великого государя и тленнаго царя, тебе, Василью Борисовичу в боярех… Не просто Бог изволил нам, великому государю и тленному царю, честь даровати, а тебе принята… Как по изволению Божию и по нашему великого государя и тленнаго царя указу…» Алексей Михайлович любил называть себя «многогрешным царем», однако не забывал при этом добавлять, что рукой его водит сам Господь, всегда стоящий за его спиной.

В документах Тайного приказа, созданного в 1654 году, хранились записки царя о себе, в которых осмыслялись его статус и положение в русском обществе. 1 июля того же года во время военных действий против Польши царь восстановил официальный титул, столь любимый его кумиром Иваном Грозным; в его походном дневнике была сделана запись: «…государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Руси указал свое государское именованье во всяких делех писати – всея великия и малыя России самодержцем».

Второй Романов на российском престоле начал примеряться и к образу императора. Примером для подражания ему служил Константин Великий, чьей основной заслугой в истории было признание христианства государственной религией Восточной Римской империи. Христианская значимость императора для русского правителя была важнее всего. Алексей Михайлович стремился быть таким же ревностным защитником православия и Церкви. Он заказал в Константинополе державу и диадему «против образца благочестивого греческого царя Константина». Современники не раз в обращениях к русскому царю называли его то «новым Константином», то «вторым Константином»; в особенности это характерно для греческих церковных иерархов, мечтавших привлечь Россию к борьбе за освобождение своей земли от турецкого владычества.

Выезд царя Алексея Михайловича в церковь в день своих именин в 1662 году (вверху).

Выход царицы Марии Ильиничны с царевичем Алексеем и царевнами в церковь в 1662 году (внизу). Гравюры из книги а. Мейерберга «Путешествие в Московию». 1666 (1679?) г.

В целом же для Алексея Михайловича выполнение государева чина и всех проистекающих из него разнообразных церемониалов составляло едва ли не самое главное дело в жизни, стояло на первом месте и в государственных делах, и в общественных отношениях, и в семье – везде и всегда. Ему были подчинены венчание на царство, все царские выходы, военные парады, встречи иностранных послов, церковные действа («Шествие на осляти», «Пещное действо»), крестные ходы и службы, весь придворный церемониал, а также вся каждодневная жизнь царского двора. Из записок дьякона Павла Алеппского, сопровождавшего в 1655 году антиохийского патриарха Макария, явствует, что во время церковных обрядов царь следил за точным их исполнением, благоговейно выполняя все положенные действия и говоря все положенные слова. С другой стороны, есть свидетельства, что царь не хотел принуждать кого‑либо к выполнению церковных ритуалов. Он писал неистовому Никону, тогда еще митрополиту Новгородскому: «…не заставливай у правила стоять: добро, государь владыко святый, учить премудра – премудрее будет, а безумному – мозолие ему есть!» По убеждению Алексея Михайловича, эти действия должны быть осмысленными и вызываться глубоким внутренним чувством и духовной потребностью. Сам он в полной мере обладал этими качествами.

Применительно к придворной культуре царь внес в понятие «чин» дополнительный смысл – эстетический. Для него правильный порядок (и миропорядок в целом, и порядок вещей) обязательно должен быть прекрасным. Второй царь из дома Романовых не только ревностно почитал чин как ритуал, канон, но и требовал от него красоты, а потому повседневная жизнь при дворе Тишайшего была исполнена благолепия, насыщена всем тем, что казалось ему величественным и прекрасным.

Царь не только стремился соблюдать все ритуалы, но и сам создавал новые («Чин объявления царевича народу», «Чин освящения огородов в Измайлове» и др.). «Книга, глаголемая Урядник: новое уложение и устроение чину сокольничья пути» (1656) начинается с развернутого обоснования: «Государь царь и великий князь Алексей Михайлович… указал быть новому сему обрасцу и чину для чести и повышения ево государевы красныя и славныя птичьи охоты, сокольничья чину. И по ево государеву указу никакой бы вещи без благочиния и без устроения уряженого и удивительного не было, и чтоб всякой вещи честь, и чин, и образец писанием предложен был. Потому, хотя мала вещь, а будет по чину честна, мерна, стройна, благочинна – никто же зазрит, никто же похулит, всякой похвалит, всякой прославит и удивитця, что и малой вещи честь, и чин, и образец положен по мере. А честь, и чин, и образец всякой вещи большой и малой учинен потому: честь укрепляет и возвышает ум, чин управляет и утвержает крепость, урядство же уставляет и объявляет красоту и удивление, стройство же предлагает дело. Без чести же малитца и не славитца ум, без чину же всякая вещ не утвердитца и не укрепитца, безстройство же теряетъ дело и воставляет безделье». Таким образом, именно чин придает всему на свете «меру, стройность и благочиние», вызывает похвалу, удивление, приносит славу его создателю и исполнителю. Красота же связана с чином через «урядство», то есть устроение и украшение.

Столь подробное толкование ритуала, впервые встречающееся в средневековой литературе, свидетельствует не только о том, что царь осмыслил его сам и приказал описать составителю «Урядника», но также и о том, что чин играл в Средневековье роль своеобразного золотого сечения, был мерилом гармонии.

Если у Михаила Федоровича уходило много сил на доказательство легитимности своей власти на международном уровне, то второй Романов на российском престоле уже мог спокойно осмысливать свой царский статус в метафизическом плане, что занимало его чрезвычайно.

Современники Алексея Михайловича, оставившие описания его внешности, характера, образа правления, общения с людьми, в один голос утверждали, что он олицетворял собой русский идеал настоящего, доброго батюшки‑царя. Практически все писавшие о нем отмечали доброту его синих глаз, благообразность всегда спокойного лица, внушавшего собеседникам и очевидцам уверенность в том, что перед ними не злой, не спесивый, не гордящийся и самовластный человек, а истинный отец отечества, готовый прийти на помощь, понять, простить…

В отличие от Михаила Федоровича его сын за время правления сильно «вырос». В первое десятилетие царствования молодой государь определенно был не уверен в себе, искал опору в своем «дядьке»‑воспитателе Борисе Ивановиче Морозове, в родственниках царицы, в своем духовнике Стефане Вонифатьеве, возглавлявшем «ревнителей древлего благочестия», в патриархе Никоне. Его даже как будто удивляло, что во дворце его принимают с почтением. Так, в письме Никону в 1652 году он оговаривается: «А слово мое ныне во дворце добре страшно, и делается без замотчанья (промедления. – Л. Ч .)!» В зрелости же он предстает уверенным в себе монархом, умело и самостоятельно решающим самые сложные вопросы, не побоявшимся пойти против патриарха Никона и лишить его сана.

Границей между этими периодами стала русско‑польская война 1654–1667 годов, в которой царь принимал личное участие, трижды отправляясь в военные походы. И хотя он не был таким увлеченным полководцем, как впоследствии его сын Петр, но военное дело, в особенности артиллерийское и строевое, знал, разбирался в самых разных военно‑технических вопросах, читал много военной литературы. Видимо, освоившись с царским статусом, окрепнув в борьбе с внешними и внутренними врагами, Алексей Михайлович стремился преодолеть свою «тихость», крепко взять бразды правления в свои руки. Он требовал беспрекословного подчинения и беспредельного уважения уже не только к своему царскому чину, но и к своей личности.

В первые десять лет на престоле он еще был склонен разделять эти две свои ипостаси, что видно, например, в его откровении патриарху Никону: «А про нас изволишь ведать, и мы, по милости Божии и по вашему святительскому благословению, как есть истинный царь християнский наричюся, а по своим злым мерзким делам недостоин и во псы, не токмо в цари!» В 1655 году он иронизировал над почестями, которые ему воздавали шведы: «…посланник приходил от шведского Карла короля, думный человек, а имя ему Уддеудла. Таков смышлен: и купить его, то дорого дать что полтина, хотя думный человек; мы, великий государь, в десять лет впервые видим такого глупца посланника!.. Тако нам, великому государю, то честь, что прислал обвестить посланника, а и думного человека. Хотя и глуп, да что же делать? така нам честь!» Но во второй половине своего царствования подобных шуток над царским статусом и личностью государя Алексей Михайлович уже не допускал!

Неудивительно поэтому, что лидер старообрядцев протопоп Аввакум неоднократно сравнивал царя с Навуходоносором, обожествившим себя в «златом теле» и заставлявшим подданных поклоняться ему, что было хорошо известно всем русским по знаменитому «Пещному действу», регулярно проводившемуся в храмах обряду, показывавшему трех иноков, отказавшихся поклоняться «телу златому» и не сгоревших в печи. Аввакум также разоблачал «мысли» Алексея Михайловича – тот якобы думал, как Навуходоносор: «Бог есмь аз! Кто мне равен? Разве Небесной! Он владеет на небеси, а я на земли, равен ему!» Вероятно, подобные мысли и впрямь не были чужды Тишайшему, хотя он всячески подчеркивал, что для него христианское смирение является более привлекательным, чем возношение, схожее с гордыней, являющейся, как известно, смертным грехом. Возможно, порой царь мысленно одергивал себя – так же, как он одергивал других: «Почто вознесся?…и то помышление высокое и Богу гневное и мерзкое…»

За свое длительное пребывание у власти Алексей Михайлович прошел эволюцию от «тишайшества» к «грозности». Кажется, он сознательно начал изучать политику своего «прадеда» Ивана IV, обращение к авторитету которого было осознанным и исторически оправданным. Как доносил один из иностранных агентов, «царь так увлекается чтением сочинений по истории Грозного и его войн, что наверное захочет идти по его стопам». Алексей Михайлович часто служил панихиды по Ивану Грозному, защищал его имя на соборе, осудившем патриарха Никона. Царь собирал документальные данные об эпохе своего кумира и хранил их в Тайном приказе, причем других исторических документов там почти не было. Вот заголовки некоторых из этих материалов: «…как великий государь царь и великий князь Иван Васильевич с сыном своим Иоанном Иоанновичем изо Пскова изволили идти войною и полки отпустить под немецкие городы… и те городы имали и ково в тех городех воевод оставляли»; «Список с грамоты от цареградского патриарха с собором к царю Иоанну Васильевичу, что зватися ему царем». В приказе сохранился «Столпик, в коем писаны государские титла, как писали к полским королем блаженные памяти государь царь и великий князь Иван Васильевич и сын ево царь Федор Иоаннович, и государь царь и великий князь Алексей Михайлович». В 1657 году Алексей Михайлович учредил Записной приказ с целью «записывать степени и грани царственные». Понятно, что новый царский род должен был подчеркивать свою родственную связь с государями из дома Рюриковичей; но несомненен также персональный интерес Алексея Михайловича к личности Ивана Грозного, его военным делам и политике. Наконец, какой учитель в деле становления абсолютизма мог быть лучше, чем Иван IV?

О преемнике Алексея Михайловича Федоре, взошедшем на престол в 15 лет и немного не дожившем до двадцати одного года, можно говорить как о несостоявшемся реформаторе – очень уж молод он был и очень короток временной отрезок, когда его именовали российским самодержцем. Как и Михаил Федорович, его внук мучился от болей в ногах (из‑за «скорбута» – цинги). Федор неделями вынужден был лежать в постели и не выходить из своих комнат. Из‑за тяжелого недуга царь не успел осуществить многое из задуманного. А задатки преобразователя у Федора Алексеевича, несомненно, были.

Он формировался под сильным влиянием придворного поэта Симеона Полоцкого, обучавшего будущего царя польскому языку и поэтическому искусству. Известно, что Федор переложил стихами 135‑й и 142‑й псалмы царя Давида – в 1680 году они вошли в издание Симеона Полоцкого «Псалтирь рифмотворная». Взойдя на престол, Федор открыл для своего наставника первую частную типографию, не подчинявшуюся патриарху и находившуюся непосредственно в царском дворце – «Верхе», а потому и именовавшуюся Верхней. К тому же в детстве Федор был участником всех культурных начинаний отца: смотрел спектакли придворного театра, листал великолепные книжные фолианты, специально изготовленные в Посольском приказе для царской семьи, перечитывал книжечки с поздравительными и утешительными стихами Симеона Полоцкого, гулял в барочных садах Измайлова. Он, естественно, продолжил развитие придворной культуры в направлении, заданном Алексеем Михайловичем. К тому же ориентацию на польскую культуру поддерживала его первая жена Агафья Грушецкая.

Поначалу Федора не готовили в цари, поскольку преемником отца был объявлен старший сын Алексей, а его младшего брата одно время прочили в польские короли и даже обучали латыни – впрочем, недолго: когда проект провалился, обучение прекратили. Однако судьба распорядилась иначе – после смерти старшего брата в 1674 году наследником Алексея Михайловича был провозглашен Федор.

Во время недолгого правления Федора Алексеевича власть сосредоточилась в руках его ближайшего окружения. Правда, некоторые историки считают, что юный царь сразу же прочно взял власть в свои руки (см.: Богданов А П. Несостоявшийся император. М., 2009). Их оппоненты на основании детального изучения архивных документов утверждают, что в первые месяцы страной правили несколько влиятельных бояр – князь Ю. А. Долгоруков, Б. М. Хитрово, князь Н. И. Одоевский и другие, – а затем власть оказалась в руках царских родственников бояр Милославских (см.: Седов П. В. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII в. СПб., 2006). В 1676–1677 годах были ликвидированы Приказ тайных дел, Монастырский и Челобитный, которые при Алексее Михайловиче были органами контроля царской власти над всей системой управления, включая церковное землевладение. С 1680 года царь приблизил к себе постельничего И. М. Языкова, стольника А. Т. Лихачева и князя В. В. Голицына, ставших его советниками во всех государственных делах. Само за себя говорит возрастание числа членов Боярской думы с шестидесяти шести в 1676 году до девяноста девяти в 1682‑м.

А. П. Богданов, Н. Ф. Демидова и другие историки считают, что Федор вынашивал планы преобразований, по размаху и целям сравнимых с реформами Петра I. Однако всё же маловероятно, что подобные замыслы успели сложиться к пятнадцати годам, когда он оказался на престоле. Правда, с 1679 года юный царь начал совершать самостоятельные поступки, идущие вразрез с традициями старины, противоречить боярам и принимать независимые решения. Это касается внешней и внутренней политики, но в особенности – его собственного поведения и быта. Федор сам выбрал себе в жены Агафью Грушецкую – дочь польского шляхтича, выехавшего на русскую службу. Вскоре после бракосочетания (1680) у царя стала явно проявляться «полонофилия». Он принял польских послов, одевшись в польское платье, издал указ об обязательном ношении одежды тех же фасонов всеми прибывающими на царский двор. В его комнатах появились портреты польских королей, он велел перевести с латыни книгу о законодательстве Речи Посполитой и первым из русских царей посетил Немецкую слободу.

Возможно, здесь сказывалось влияние жены‑полячки, но и до женитьбы царь имел пристрастие к польской культуре. Как считал современник событий, ученик Симеона Полоцкого Сильвестр Медведев, увлечениям царя потакали ближние советники, которые вводили «всякие новые дела в государстве… иноземским обычаям подражающее В их числе были не только И. М. Языков и братья А. Т. и М. Т. Лихачевы, но и несколько иностранцев, в частности польский шляхтич Павел Негребецкий, по царскому повелению составлявший проект академии и первую в истории России гербовную книгу русского дворянства, а также стольник С. Ф. Николев (сын французского полковника протестанта Никола де Манора), которому Федор Алексеевич поручил ведать «церковное и дворовое, и хоромное, и садовое строение на Москве». Царское окружение приветствовало ориентацию на политические порядки Речи Посполитой, поскольку они давали широкие полномочия шляхте, выбиравшей короля. Польское влияние в политике оборачивалось умалением абсолютизма и формированием придворной аристократии, включавшей как боярские, так и дворянские роды, пробившиеся к трону. (Справедливости ради следует заметить, что «полонизация» русской культуры началась задолго до правления Федора Алексеевича – еще в Смутное время.)

Самой мощной реформой в правление Федора была отмена местничества. Какова была роль самого царя в ее проведении? Князю В. В. Голицыну, возглавившему Ответную палату, было поручено подготовить реформу. 24 ноября 1681 года царь подписал указ, а 12 января 1682‑го под руководством князя М. Ю. Долгорукова состоялись его торжественное оглашение на Земском соборе и сожжение местнических документов. Текст Соборного деяния перечисляет участников комиссии, собравшейся для рассмотрения «ратных дел»: «Боярин князь Василий Васильевич с товарищи… выборные стольники и генералы, стольники же и полковники рейтарские и пехотные, и стряпчие, и дворяне, и жильцы, и городовые дворяне же, и дети боярские». Следовательно, над реформой работали представители служилых людей – «шляхетства». Молодой царь не принимал активного участия в решении этого сложнейшего и животрепещущего вопроса. Отмена местничества давала возможность продвижения по службе не очень знатным, но образованным и умным людям, к каковым относились и ближайшие советники царя. Чтобы пресечь местнические иски, были сожжены все разрядные книги с перечнями назначений на должности за предшествующее время. Взамен сожженных разрядных книг было приказано завести «Родословную книгу князей и дворян российских и выезжих», называемую также «Бархатной» по материалу переплета.

Большинство планов нового царя и его советников остались неосуществленными. Среди них – намерение ввести некое подобие позднейшей петровской Табели о рангах с разделением военной и гражданской службы и перечнем служебных чинов с целью окончательной ликвидации местничества. Проект учреждения академии был реализован спустя пять лет после смерти Федора Алексеевича. Сохранившийся «Привилей на Академию», составленный, скорее всего, Сильвестром Медведевым на основе предложений Симеона Полоцкого, с одной стороны, предполагал организацию высшего образования по типу западноевропейских университетов, с другой – содержал пункты, которые С. М. Соловьев сравнил «со страшным инквизиционным трибуналом»; например, чтение книг на иностранных языках и общение с иностранцами запрещались под угрозой ссылки в Сибирь и даже сожжения на костре. «Привилей» начинался сравнением Федора с его любимым героем, библейским царем Соломоном, стремящимся к мудрости – «царских должностей родительнице и всяких благ изобретательнице и совершительнице». В качестве предтечи академии в 1679 году царь указал открыть греческое училище при Печатном дворе («типографское»).

Нельзя не упомянуть и о таком распоряжении Федора Алексеевича, как запрет в челобитных писать, «чтоб государь пожаловал, умилосердился, аки Бог». Видимо, сравнение с Господом, столь любимое отцом государя, сам он считал неуместным.

В целом же всё правление Федора Алексеевича связано с деятельностью его ближайшего окружения, «сильных людей», «царских предстателей», освещается отраженным светом их реформ и проектов преобразований, их незаурядных личных качеств. О личности и характере самого юного государя сведений мало. Известно, что он часто ездил на богомолье, любил поэзию, лошадей и сады… В записках современников образ рано ушедшего из жизни монарха идеализирован. Обычно подчеркивается его благочестие, унаследованное от отца, и акцентируется внимание на обширном круге деяний правительства Федора (естественно, все заслуги приписываются лично ему). В этом смысле показательна знаменитая посмертная парсуна, написанная в 1686 году Иваном Салтановым, Ерофеем Елиным и Лукой Смоляниновым и изображающая Федора Алексеевича в рост в царском облачении. В четырех барочных картушах по сторонам от фигуры царя помещены тексты. В них подводится итог его недолгого, но насыщенного новациями правления. Так, в одном из картушей перечисляются «памяти достойные и церкви полезные дела» царя, среди которых особо выделяется «освобождение из басурманского плена» и «научение свободных мудростей», о котором монарх «присно помышляющий и монастыр Спасский иже в Китае на то учение определил и чудную и похвалы достойную свою царскую утвердительную грамоту со всяким опасным веры охранением на то учение написа». В другом говорится о социальной политике и градостроительной деятельности Федора: «Домы каменныя на пребывание убогим и нищым доволным пропитанием содела, и оных упокоиша многия тысящи, царских многолетных долгов народу отдаде, и впредь дани облегчи, богоненавистная враждотворных и междоусобных в местничества брани прекрати. Царский свой дом и грады Кремль и Китай преизрядно обнови и многоубыточныя народу одежды премени, и иная многая и достохвалная и памяти должная содеял…» Такова панегирическая эпитафия юного преобразователя, именуемого иногда предтечей Петра Великого.

В недолгое правление Федора не сложилось новой концепции государева чина, как при его отце. Можно только убедиться в том, как универсально было это понятие, отраженное в «Чине поставления на царство» 1676 года. Здесь чин – это и весь порядок проведения церемонии, что видно из заголовка, и царские регалии («А несли с казенного двора царский чин: крест Господен, царский венец»…), и ступень должностного или родового достоинства (на церемонии крест целовали «по чину и по целовании поклонялись святому патриарху и ставились по своим степенем»).

К XVII столетию государев чин составляет стержень повседневной жизни царского двора. Были отработаны и выверены все его составляющие, начиная с пробуждения поутру и заканчивая отходом ко сну. И царь, и его слуги прекрасно знали, что, когда и как надо делать, что говорить, как себя вести. Традиционные обрядовые действия оформлялись в очередной образец, который в дальнейшем копировался. Весь царский двор должен был соблюдать все установленные традиции, причем не только в общественной, но и в частной жизни. А составленный в XVI столетии свадебный чин вообще касался абсолютно всех слоев населения, содержал последовательное изложение слов и действий всех участников обряда независимо от их происхождения и места на социальной лестнице. Его текст часто присоединяли к «Домострою», отразившему весь уклад русской жизни.

Государев чин имел скрупулезно разработанное внешнее обрамление в виде церемониалов, особых знаков отличия и регалий, убранства интерьеров, должных отражать особое положение царя в обществе. С ним же были связаны поведенческие стереотипы: подступать к царю, стоять перед ним, говорить с ним, целовать его руку следовало «чинно».

Наполнение всей этой атрибутикой и в целом значимость государева чина зависели в определенной степени от личности монарха, от того, какое содержание сам он вкладывал в это понятие. Но главную роль всё же играла традиция, неотменно соблюдавшаяся придворными. От личного отношения монарха к древнерусским традициям зависело и толкование государевой чести.