Заключение

Роль безобразного и прекрасного в эстетическом сознании очень велика. Ни то, ни другое невозможно трактовать однозначно. Эти категории представляют собой некие полюса, крайности, в которых наиболее характерно выражен аксиологический смысл эпохи. По тому, в каких отношениях находятся эти категории, можно судить о событиях и настроениях происходивших в обществе. Так, в 20 в. происходит переоценка накопленного опыта, смещаются акценты, переосмысливаются прежние незыблемые истины, стандарты. Осмысление безобразного приобретает новые черты. Безобразное трактуется как освобождение и стремление к истине, духовной красоте. Такая оценка была невозможна в эпоху классицизма, где оно оценивалось как абсолютная противоположность прекрасного и выводилось за грани эстетического. Таким образом тогда безобразное фактически не признавалось эстетикой. Возможно в мире и искусстве, наполненной канонами и порядком, безобразное как нечто деструктивное, «неправильное» игнорировалось именно по причине своего беспорядочного характера.

Если рассматривать человека как модель вселенной, то безобразное является его теневой стороной. Категории прекрасного и безобразного обладают равными правами. Возможно, по отношению именно к безобразному можно оценивать степень свободы и смелости общества: искусство при тоталитарном режиме, подвергнутое жёсткой цензуре, не показывает всех реалий, раскрывая только положительные картины.

Что касается современности, очень сложно вспомнить явления, которые были бы объективно прекрасными или безобразными. Эти категории обладают субъективным характером.

“Красота будет конвульсивной, или ей не быть” — ключевая формулировка эстетики сюрреализма, данная Бретоном в конце его романа “Надя” (1928) и продолженная в виде антитез в романе “Безумная любовь” (1937): “Конвульсивная красота будет эротической-сокрытой, взрывающейся-неподвижной, магической-случайной, или ей не быть”. Конвульсивная красота, сформулированная как оксюморон, не умопостижима, ее осмысление эквивалентно вовлеченности в ее ритм, в чем Бретон следует за Гегелем, у к-рого абсолютное знание и опыт становятся синонимами. Приписывая красоте то, что Фрейд говорил о либидозной энергии, Бретон выводит эстетику за пределы худож. творчества в сферу незнакового телесного. Эстетическое воздействие сюрреалистичной красоты может быть однородно эротическому наслаждению или, наоборот, повергать в неосознаваемое и чисто физическое беспокойство и замешательство. С. Дали пародийно продолжает идею телесности красоты в полемической фразе: “Красота будет съедобной, или ей не быть”, и говорит также об “устрашающей красоте” (1933). Красота, которая “будет” “или ей не быть”, — это красота, которая еще не имеет места, она не реальна, но возможна, и только в единственном своем “конвульсивном” качестве, оказывающемся аналогичным некоему фантому, неотступно ее сопровождающему.