17. Культура русской эмиграции «первой волны». Основные центры русского зарубежья. Влияние культуры русского зарубежья на мировую культуру.

Эмиграция от лат. Эмигро – выселять – переселение из одной страны в другую по политических, личным обстоятельствам. Эмиграция русских в другие страны подтверждена документально. с 1914 -1917 массовый характер. В пик послереволюционную Россию покинуло не менее 2 млн.человек. это представители старой элиты, дворянский слой, мещане, крестьяне, духовенство. За рубежом русская православная церковь, название Россия №2. Поток эмигрантов в несколько этапов. Саамы благоприятные условия для эмигрантов, кто имеет условия жизни за рубежом. 2 волна – в период гражданской войны, представители белого движения. Бежали из Крыма в Константинополь, называли их белыми эмигрантами. Из Сибири в Китай бежали. 1918 год выслали интеллигенцию, учёных. Нансеновский паспорт – давала Лига Наций без гражданства. Русские не торопились становится гражданами другой страны. Стремились сохранить язык, открывались школы, университеты, магазины, библиотеки. Отмечали церковные праздники, юбилеи, связанные с русской культурой. На русском языке журналы «Иллюстрированная Россия».

Русская эмиграция рождала не только ностальгическую странную любовь к оставленной (и, быть может, навсегда) отчизне, но и мечтательные проекты и утопические модели относительно желательных в ней изменений. Неслучайно, например, ранние русские славянофилы, страстные патриоты России и русской культуры, родоначальники Русской Идеи, были людьми, получившими образование в германских университетах и подолгу жившими за границей (т.е. являлись в своем роде эмигрантами); потому они знали Запад гораздо лучше, нежели свою родину, и недолюбливали его за это, а Россию как свой высокий идеал выдумывали, художественно воображали, творили как произведение искусства особого рода, как высшую форму духовного творчества.

Пребывание за границей, на Западе, даже очень кратковременное, чрезвычайно изменяло видение России, достоинства и недостатки которой представлялись на расстоянии крайне преувеличенными и идеализированными, а революционный переворот — крайне легким и простым. Речь идет не о заимствовании каких-то черт или идей из западной культуры (например, революции, социализма, марксизма и т.д.) и затем — буквальном перенесении их на русскую почву, как это подчас представляется. Гораздо точнее говорить об эффекте сложного медиативного взаимодействия (своего рода сканирования) западной и русской культур в феноменах русской эмиграции и культуры русского зарубежья. Это русская культура в контексте западной культуры глазами русского человека, или ностальгическое видение русской культуры и России из дальнего, во многом неприемлемого и ненавистного Запада. Впрочем, так было не только у русских эмигрантов-революционеров, но и у белоэмигрантов-контрреволюционеров — монархистов и либералов, эсеров и меньшевиков, надеявшихся на скорое падение большевистского режима и саморазложение русской революции, на легкую и саморазумеющуюся реставрацию старой России.

И те, и другие эмигранты — красные до революции, белые после революции — были во власти творимой ими же утопии, когда дело касалось России и ее исторической судьбы. В XIX в. мечтательность политическая или эстетическая овладевала А.Герценом и Н.Огаревым, М.Бакуниным и П.Лавровым, П.Ткачевым и Г.Нечаевым, Г.Плехановым и В.Лениным — мыслителей, казалось бы, отличавшихся реализмом и трезвостью социальной мысли. После Октября самые фантастические проекты переустройства или реставрации в России занимали писателей и политиков, философов и ученых (среди них Д.Мережковский и З.Гиппиус, П.Милюков и Б.Савинков, И.Ильин и Н.Бердяев, П.Струве и Б.Вышеславцев, Г.Федотов и Г.Флоровский, и многие другие). Речь шла не только о политических или религиозно-философских проектах, художественных или публицистических сочинениях, — многие воспоминания русских эмигрантов, казалось бы, построенные на фактическом, даже документальном материале, причем такие незаурядные образцы этого жанра, как мемуаристика И. Бунина, Г. Иванова, В. Ходасевича, Б. Зайцева, И. Одоевцевой, Н. Берберовой и др., страдали художественными преувеличениями, подчас откровенным субъективизмом и даже произвольным домысливанием, даже “мифологизацией” действительности, особенно если она была незнакома мемуаристам (советская жизнь). Этот же прием в художественном творчестве производил тем более потрясающий эффект — гротескной гиперболизации, сатирического обобщения абсурдной (для эмигранта) советской реальности (“Дюжина ножей в спину революции” Арк.Аверченко). Объективность в отношениях между чуждыми системами ценностей и норм была в принципе невозможной.

Но у русской эмиграции была не только трагедия — отчуждения от родины и отрыва от реальности, ностальгии и одиночества. Во многих случаях инокультурный контекст, высвечивавший своеобразие русской культуры, выявлявший инновативное содержание тех или иных ее феноменов, позволял европейской и мировой культуре заново открыть для себя русскую культуру, придать ее достижениям значение и смысл, выходящие далеко за пределы национальной истории. Более того, некоторые открытия русской культуры в контексте отечественной культурной традиции не получали адекватной оценки, выпадая из системы ценностей и норм, общепринятых в данную эпоху. В Серебряном веке признание нередко находило новаторов русской культуры — художников и ученых — именно на Западе, а не в России. Русские сезоны дягилевского балета, слава В. Кандинского и М. Шагала, М. Ларионова и Н. Гончаровой, А. Скрябина и И. Стравинского, Ф. Шаляпина и М. Чехова, А. Павловой и В. Нижинского, И. Мечникова и И. Павлова и многих других началась именно за границей, и эмиграция многих знаменитых деятелей русской культуры началась задолго до революции.

Поэтому, когда после Октября и в разгар гражданской войны из России начался массовый Исход художников и мыслителей, представителей высокопрофессиональной русской интеллигенции, — почва для восприятия русской культуры на Западе была подготовлена предшествующими поколениями русских эмигрантов, фактически уже создавшими в XIX и начале ХХ вв. культуру русского зарубежья. Культура эта рождалась в постоянном диалоге с современной западной культурой (от которой она отличалась характерной, даже демонстративной русскостью, российской экзотикой) и одновременно — с культурой России и ее традициями (на фоне которых ярче оттенялись броское, подчас рискованное новаторство, экспериментальность, смелость, — невозможные и непростительные на родине как по политическим, так и по идейно-художественным мотивам), а потому была более свободной идейно и творчески и более открытой, чем континентальная отечественная.

Таким образом, своеобразие культуры русского зарубежья было заложено еще до Октября: подчеркнутая национальная специфика и идейно-стилевая оппозиционность (по отношению к русской культуре в самой России). Это была русская культура, создаваемая, с одной стороны, в сознательном (или вынужденном, но также осознанном) удалении от России (удалении и даже отчуждении не только территориальном, но и смысловом, т. е. политическом, философском, религиозном, нравственном, а в ряде случаев и художественно-эстетическом отношении) и, с другой стороны, в контексте инокультурного окружения, на стыке между русской культурой и прежде всего западноевропейской, а через нее и всей мировой культурой, взятой как целое, вне национально-этнических, конфессиональных, исторических и иных различий тех или иных конкретных культур.

Когда после революции стала складываться русская диаспора и образовались такие центры русского зарубежья, как Прага, Белград, Варшава, Берлин, Париж, Харбин, русская культура начинает жить и развиваться за рубежом — не только в отрыве, но и в отчетливом идеологическом и политическом противостоянии Советской России и русской советской культуре; причем для существования архипелага русской зарубежной культуры, непосредственно состоявшей в контакте со всей мировой культурой, оказалось до известной степени несущественным то конкретное языковое, конфессиональное, культурное, политическое и т.п. окружение, в котором жили и занимались творческой деятельностью представители русской эмиграции (славянские страны — Чехословакия, Югославия, Польша, Западная Европа — Франция и Англия, фашистская Италия и Веймарская Германия, Китай или Соединенные Штаты). Гораздо важнее оказалось то, что объединяло и сближало деятелей русской культуры за рубежом: они чувствовали себя полномочными и ответственными представителями, продолжателями всей многовековой русской культуры (в некотором смысле даже единственными и последними, поскольку не признавали за лидерами Советской России и поступившими на службу к большевикам представителям русской интеллигенции права представительствовать в мире от лица русской культуры). Соответственно русские эмигранты с полным основанием считали себя ответственными за сохранение национального культурного наследия от большевистского варварства, от уничтожения и забвения.

И в самом деле, последовательное противостояние принципам новой, советской культуры (пролетарскому интернационализму, атеизму и материализму, партийно-классовому политико-идеологизированному подходу, селекционной избирательности по отношению к классическому культурному наследию, диктаторским методам руководства и контроля) позволило деятелям русского зарубежья сохранить в течение всего ХХ в. многие традиции русской классической культуры XIX в. и неклассической культуры серебряного века, в том числе национальный менталитет, общечеловеческие и гуманистические ценности, традиции идеалистической философии и религиозной мысли, достояние как элитарно-аристократической так и демократической культуры без каких либо изъятий или тенденциозных интерпретаций и оценок, не ограниченное никакими запретами и предписаниями политическое, философское и художественное свободомыслие. Становлению и закреплению в культуре русского зарубежья многих принципов и ценностей, непривычных для русской культуры XIX в., страдавшей от политической и духовной цензуры, идеологических гонений, атмосферы официального единомыслия и т.д., способствовала давно сложившаяся атмосфера западноевропейского культурного плюрализма, составлявшая естественный фон и контекст развития русской культуры за рубежом. Поэтому культура русского зарубежья противостояла организуемой монистически и централизованно советской культуре как плюралистичная, аморфная, стихийно саморазвивающаяся, многомерная в социальном, политическом, философском, религиозном, эстетическом и других отношениях.

Эти привходящие, но принципиально важные обстоятельства становления и развития зарубежной русской культуры как культуры массовой российской эмиграции предопределили многие особенности культуры русского зарубежья в ХХ в. С одной стороны, деятели культуры русского зарубежья, как правило, не ассимилировались с культурами ближайшего окружения, хотя и вступали с ними в плодотворный творческий (и утилитарно-прагматический) контакт, оставаясь прежде всего представителями русской культуры, но не тех культур-доноров, которые дали приют эмигрантам и обеспечили им условия для творчества. Исключения здесь чрезвычайно редки (Э. Триоле, Н. Саррот, П. Устинов, отчасти В. Набоков, И. Бродский и некоторые др., в той или иной мере освоившие чужую культуру и включившиеся в нее как ее участники и творцы).

Русские эмигранты были не только по преимуществу носителями русской культуры (а не культуры вообще), но еще и патриотами русской культуры (включая русский язык, русские обычаи, русскую веру, русскую философию и литературу, русскую музыку и т.д.). Они ушли в эмиграцию ради сохранения (в себе, через себя) русской культуры, уничтожаемой, искажаемой и запрещаемой на родине; находясь в эмиграции, они видели свою культурно-историческую миссию в том, чтобы продолжить и по возможности развить это сохранение. Их волновало, занимало, интересовало почти исключительно лишь то, что было связано с судьбами русской культуры, ее прошлым, настоящим и будущим, причем до такой степени, что им казалось, что и всех окружающих иностранцев должны интересовать русские вопросы, русская культура, судьба русской эмиграции и самой России. Так, например, Д. Мережковский, получив от Муссолини разрешение задать ему несколько не слишком трудных вопросов о Данте, спрашивал диктатора о его планах всемирной борьбы с коммунизмом, о перспективах развития Римской империи и о соединении государства с церковью, имея в виду исключительно приложение этих вопросов к ситуации в Советской России и возможной войне с нею. Практически все эмигранты (даже те из них, кто до эмиграции вовсе не был склонен к каким-либо национально-культурным пристрастиям) становились носителями и проповедниками Русской Идеи, абсолютизация и эстетизация которой была порождена самой эмиграцией и усиливавшейся безысходной ностальгией.

С другой стороны, они подчеркнуто конфронтировали с советизмом, большевизмом, социализмом и всеми культурными новациями, берущими свое начало в Советской России, в том числе самыми невинными. Так, И. Бунин отказывался сотрудничать с теми эмигрантскими изданиями, которые перешли на новую, советскую орфографию, т.е. игнорировавшими на конце и в середине слов, а также изымавшие из употребления h , F , V, I . Н.Трубецкой полагал, что православная ориентация евразийства служит достаточной гарантией от упреков в сочувствии большевизму или обвинений в соединении славянофильства с большевизмом, поскольку православный большевизм есть белая чернота (впрочем, постсоветская история показала, что альянс коммунизма и советизма с православием и национал-патриотизмом в определенных условиях не только возможен, но и неизбежен). Интерес русских эмигрантов к социальным и культурно-историческим процессам, развертывавшимися на родине, постоянно блокировался стойким предубеждением к деятелям советской культуры, считавшимся наемниками или прислужниками большевиков. Это не могло не привести — рано или поздно — культуру русского зарубежья к мучительному раздвоению между национально-русским патриотизмом и политическим охранением, консерватизмом, а в дальнейшем — и к их трагическому разладу и расколу.

В подобной атмосфере любые политические, философские, религиозные и эстетические споры русских эмигрантов (даже споры на бытовой почве!) легко перерастали в затяжные, непримиримые идеологические конфликты; в подобной среде легко укоренялись агенты ОГПУ-НКВД, вербовавшие своих сторонников среди колеблющихся или ностальгически озабоченных, среди отверженных в эмигрантской культурной и общественной жизни (особенно характерна здесь судьба мужа Марины Цветаевой С.Я. Эфрона, обусловившая трагедию всей семьи). Но в такой политически напряженной атмосфере подлинная озабоченность судьбами русской культуры нередко приводила русских эмигрантов к демонстративному эпатажу эмиграции просоветскими и социалистическими настроениями как проявлением контркультурного вольнолюбия. И вот, та же М. Цветаева, писала стихи в честь СССР, прославляла подвиг челюскинцев, а Н. Бердяев доказывал, что истоки и смысл русского коммунизма заложены в православии и самодержавии, чем глубоко шокировал более ортодоксальных представителей русского зарубежья и православного мировоззрения (вроде И. Ильина и Б. Зайцева). На этой почве возникло — еще в начале 1920-х гг. — сменовеховство и идеология национал-большевизма, оправдывавшие в глазах русской эмиграции советскую власть, социализм и большевизм как сохранившие Российскую империю и сильную русскую государственность.

Наивысшей кульминации раскол русской эмиграции достиг во время второй мировой войны (точнее — Великой Отечественной). Одни из деятелей культуры русского зарубежья ради победы Красной Армии над фашизмом были готовы не только помогать материально Красной Армии и СССР (особенно значительной была финансовая поддержка Советского Союза Шаляпина и Рахманинова), но и примириться — с Советской властью, с большевизмом, со сталинской диктатурой и чуть ли не согласиться с Большим террором (многие эмигранты даже подозревали в этом, и не без оснований, Н. Бердяева или Ф. Шаляпина). Для них Русское Освободительное Движение (РОД) и Русская Освободительная Армия (РОА) однозначно расценивались как предательство и измена родине. Другие — ради поражения большевиков и падения Советской власти — желали победы Гитлеру и предлагали ему свое сотрудничество (в принципе поддерживая власовское движение), не задумываясь над тем, что целью немецкого фашизма было отнюдь не освобождение России от большевистского ига, но уничтожение ее как государства и порабощение неполноценных народов, в том числе славянских (среди эмигрантов, сочувствовавших, хотя бы и временно, немецкому и итальянскому фашизму были весьма незаурядные люди: например, Д. Мережковский и И. Ильин, П. Краснов и др.).

Трагизм Великой Отечественной войны как испытания России, населявших ее народов и отечественной культуры по-настоящему глубоко (в прямом, аристотелевском смысле трагического) раскрыл, находясь в вынужденной эмиграции, точнее в изгнании, великий русский писатель ХХ в. и гражданин А. Солженицын: народы СССР были вынуждены, защищая родную землю, тем самым укрепить власть своих палачей, свою угнетенность. Сказанное Солженицыным (1974) применительно к самосознанию советских людей военного времени (в том числе деятелей советской культуры) в такой же степени относится и к русским эмигрантам — с той лишь разницей, что для большинства из них этот вопрос стоял не практически, а теоретически — в плане выживания русской культуры и перспектив ее развития.

Ведь русские эмигранты стояли перед вполне трагической дилеммой: либо русская культура в России погибнет, растоптанная фашистской Германией (с одобрения деятелей культуры русского зарубежья, которая, таким образом, останется единственной представительницей русской культурой в мире — культурой вне родины); либо существование русской культуры в СССР продолжится в оковах сталинского тоталитарного режима, в отрыве как от русской эмиграции, так и от подлинных культурных традиций дореволюционной России (также с одобрения русской эмиграции, которая поневоле будет влачить жалкое существование как периферия континентальной русской культуры).

Вскоре после окончания второй мировой войны и с началом холодной войны иллюзии большинства русских эмигрантов в отношении сталинского режима и его возможной эволюции после Победы в сторону либерализации развеялись. Русское зарубежье пополнилось за счет эмигрантов второй войны — беженцев из Советского Союза, невозвращенцев из числе пленных и интернированных лиц, узников фашистских концлагерей, освобожденных союзниками и т.д. Новые эмигранты хорошо знали тоталитарное государство, в которое не хотели возвращаться, и в то же время были воспитаны, в отличие от эмигрантов первой волны, оказавшихся за рубежом после Октябрьской революции и гражданской войны, именно советской культурой, именно коммунистической пропагандой. Таким образом, идейно-смысловой и психологический разрыв, существовавший между советской культурой и культурой русского зарубежья, уменьшился; две русские культуры, находившиеся в состоянии политической и социокультурной конфронтации, сблизились.

Это изменение соотношения между двумя русскими культурами стало еще более значительным после того, как в 1960-е гг. начался поток на Запад советских диссидентов, правозащитников, высылаемых насильно или уезжавших добровольно-принудительно (третья волна русской эмиграции). Если до войны связь между культурой русского зарубежья и советской культурой была односторонней (поскольку в Советский Союз проникала крайне ограниченная и искаженная информация об эмиграции и ее культурной жизни, а интерес эмиграции к Советской России — пусть и болезненный — не ослабевал), то с появлением второй и третьей волн эмиграции из России две русские культуры превратились в своего рода сообщающиеся сосуды. В культуре русского зарубежья получали исключительное развитие те антитоталитарные, демократические тенденции, которые в Советском Союзе могли существовать только подпольно — в рамках диссидентского движения и Самиздата. В советской же культуре (в интеллигентских кругах) рос интерес к идеям, развивавшимся в среде русской эмиграции и проникавшим в страну через радиоголоса (в частности, радио Свобода) и Тамиздат, завозимый туристами, учеными или дипломатами.

Подобная имплицитная взаимосвязь советской культуры и культуры русского зарубежья приводила не только к углублению внутреннего раскола в советской культуре (между официальной культурой и оппозиционной контркультурой), но и в среде русской эмиграции. Характерна, например, резкая полемика между представителями различных течений русской эмиграции, нашедшая яркое воплощение в статье А. Солженицына Наши плюралисты (1982). Среди оппонентов Солженицына — А.Янов и А. Синявский, А. Амальрик и Б. Шрагин, Е. Эткинд и К. Любарский, М. Михайлов и (так и не ставший эмигрантом) Г. Померанц, В. Соловьев и Е. Клепикова...

Выступая как идеологический монист — очень последовательный и жесткий, А. Солженицын не приемлет идейного плюрализма своих противников, поскольку пресловутые плюралисты, осуждая ленинизм-сталинизм, похвально отзываются о еврокоммунизме и неиспорченном большевизме; поскольку они снисходительны к старым теориям ревдемов и преувеличивают, по мнению Солженицына, опасность русского национализма; поскольку испытывают ненависть к православию (предсказывая даже наступление православного фашизма) и выказывают пренебрежение к крестьянству; поскольку они утверждают, что коммунизм не виноват, и обвиняют Русскую партию в стремлении создать новый, национальный вариант тоталитаризма (религиозно-фундаменталистского толка); поскольку они прибегает к охамлению русской истории и в конечном счете ненавидят саму Россию, называя русских со всей их культурой рабами.

Мы видим в этой дискуссии явное продолжение конфронтации и борьбы двух линий в русской культуре (центростремительной и центробежной) и дальнейший раскол культуры русского зарубежья (а в подтексте — и диссидентского движения в СССР). Так, например, имплицитно усиливавшееся идейное размежевание между, с одной стороны, А.И.Солженицыным и акад. А.Д.Сахаровым; с другой стороны, между Солженицыным и Роем Медведевым — стало красноречивым и далеко не единичным фактом прогрессирующей дифференциации идеологических течений в рамках уже сложившихся субкультур. За нарастающей дифференциацией ценностей, норм, принципов — как в советской внутренней эмиграции, так и в культуре русского зарубежья — стояло не одно лишь расширение идейного и стилевого многообразия русской культуры, но и нарастание ее внутренних противоречий, приобретавших со временем все более неразрешимый и напряженный характер.

Это объяснялось тем, что задача интеграции национальной культуры как целого была для российского общества на протяжении всего XVIII, XIX и ХХ вв. исторически менее значимой, чем социальное и политическое размежевание ее ценностно-смысловых полюсов и расхождение путей культурно-исторического развития различных ее тенденций. Поэтому интеграция русской культуры была возможна лишь в тех пределах, что не мешали процессам ее дифференциации, т. е. оказалась подчиненной последней; размежевание крайних позиций было предварительным условием каких-либо объединительных процессов в культуре. Это приводило к возникновению в истории русской культуры цепной реакции расщепления ядра: единая, но противоречивая дореволюционная культура поначалу распалась на две русских культуры — отечественную (советскую) и зарубежную (эмигрантскую); затем каждая их двух разделенных непереходимой границей русских культур разделилась на две противоположные тенденции — магистральную и оппозиционную, начинавшие бороться уже между собой; в каждой из этих смысловых тенденций развивались новые дифференциальные процессы, лишавшие, в свою очередь, единства их между собой.

Одной из форм общекультурной интеграции, продолжавших сохранять свое значение, была виртуальная реальность культуры и цивилизации, объединявшая в себе научные, художественные, философские, религиозные и иные дискурсы наподобие некоего полиморфного интертекста.

18. Советская культура первого послереволюционного десятилетия. Основные направления и результаты культурной революции. Отношение новой власти к интеллигенции и церкви.

1917 год 2-х революций для России. Сначала в февраля буржуазная, в результате которой монархия перестала существовать, Николай 2 отрёкся от престола, власть в руках временного правительства. Революция созревала постепенно с осени 1916. Ухудшилось экономическая обстановка, товарный дефицит, увеличились очереди, неблагоприятные известия о войне. Стачки, забастовки, к рабочим присоединились военные, возвращавшиеся с войны. 4 марта 1917 года – отречение Николая 2, Россия не монархия. Двоевластие: Временное правительство – Керенский и Петросовет – рабочие депутаты. Меры Временного правительства неэффективны. Петросовет выводит митинги, возвращается Ленин. 1917 – апрельские тезисы.

Октябрьская революция(25 октября 1917) – социалистическая революция. Власть захватили большевики. Создали Сов.Нарком (советский народный комиссариат – председатель Ленин). К марту 1918 – советская власть на значительной территории страны под контролем СМИ, национализация банков. Есть оппоненты. Называли государственным революционным политических переворотом, был заговор. Поддержка из вне. Создаются смутные времена. Роль Октябрьская революция. Объективно: переход власти к большевикам, установление социализма. Разные мнения: величайшее событие или национальная катастрофа. Культурная революция вследствие этого. 3 типа культурных преобразований: эволюция, трансформация, революция. Эволюция – постепенное , ненасильственное изменение, которое приводит к каким-либо качественным последствиям. Трансформация – изменение целенаправленно охватывает отдельные сферы жизни, приводит к серьёзным изменениям, вид культурной реформации (языка). Революция – глубокое качественное изменение всех сфер жизни общества, насильственное, модели поведения, сознания, мышления. Октябрьская революция:

• Затронула все стороны жизни, на смену традиционному (религиозным праздникам) пришли советские (Первомай, 8 марта, годовщина октябрьской революции)

• Изменились формы коммуникационных обращений (одна форма обращений, товарищества, гражданские) детские, юношеские организации, пионеры, комсомолы

• Трансформация идеологии, замена старых героев новыми

• Установление памятников революции

• Переименование улиц, населённым пунктов

• Смена идеологии, прежняя упраздняется новой. «Мы единственное на земле государство, которое будет построено на основе справедливости рабочих и крестьян». Вера в коммунизм

• Преобразование дворян – рабочие крестьяне.

Отношение советской власти к культуре неоднозначно. Новая власть понимала, что вернуть людей в созидание при условии веры праведности избранного пути. Старую культуру отвергали. Воспитывали инструментальную, управленческую идеологию общества. Первостепенная задача формирование новой элиты. Старая интеллигенция не годилась. Интеллигенция раскололась: эмигранты (Бунин, Шаляпин, Дягилев, Цветаева); попытавшиеся принять советскую власть. Их долг оставаться на Родине (Горький, Блок, Пастернак, Ахматова) внутренняя миграция. Они подвергались испытаниям нападкам. Дневники Бунина, статьи Горького, Пастернак «Доктор Живаго». Изменения радикальные. До 1921 – многоукланность, в искусстве многообразие. К началу 1922 – единовластие, единообразие. Учреждение Главлит ( функция цензуры), контроль СМИ и библиотек, изымалась антисоветская литература. В 1922 – выслали представителей интеллигенции на корабле (Лосский, Булгаков). Террор. 1921 арестовали Н Гумилёва и расстреляли. Чистка среди преподавателей. В.Ленин « Странички из дневника»: ликвидация культурной отсталости, борьба с неграмотностью; открытое пространство для творческих трудящихся масс ; формирование социалистической интеллигенции ; господства идеологии, научный коммунизм. Творцы культурной революции те, кто выросли в условиях старой культуры (Ленин, Луначарский, Богданов).

Ликвидация неграмотности. 73 % Российской Империи не умели читать и писать. Грамотность среди нерусского населения 0,5 – 1,5 %. 48 народностей не имели письменность. Подлинный социокультурный переворот не возможно, без этого не дать населению идеологию. Власть заинтересована в политизации населения. 1919 – декрет о ликвидации неграмотности. Всё население от 8 до 50 лет обучаются грамоте. Создаются общественные организации. «Долой неграмотность».(1923). 1925 -декрет о всеобщем начальном образовании и создание школьной сети. Борьба с беспризорничеством – школы-коммуны. А.Макаренко «Педагогическая поэма». К 1926 году количество неграмотных сокращено 39%, в городах 85%, деревень 55%.

Вовлечение в творчество. Культ-просветительский. Пролеткульт – орган. (1917-1932) Идеолог А.Богданов. Задачи:

• Культура идеологический механизм, приспособление людей к жизни общества.

• Социальное общество на коллективы, людей объединяет совместный труд, творчество. Истинный творец – пролетариат.

• Роль интеллигенции – помогать пролетариату, пересматривать ценности, построить светлое будущее.

• Самодеятельное творчество масс- ДК, библиотеки, читальные залы, театр, музыкальные кружки, АГИПРОТ.

Создаётся российская ассоциация пролетариата писателей, левый фронт искусства, Кузница, ассоциация пролетариатных художников. 1925 – резолюция ЦК РКПб о политике партий в области художественной литературы. Размежевание литературы, отделить пролетариат писателей от попутчиков, искоренить буржуазию. Расправа над писателями. В.Маяковский в ЛЕФ (левый фронт). Окна РОСТА – массовая агитация.

Рабочая крестьянская интеллигенция. Укреплялась советская идеология. Создавали новую интеллигенцию партийная номенклатура – новые учебные заведения рабфаки(рабочие фабрики) тут могли учиться рабочие, крестьяне. Открывались средние учебные заведения: Коммунистические университеты, Институты Красной профессуры. Число студентов – 149 000, к 1927 предметы научные, атеизм, коммунизм, марксистко-ленинская философия. Качество выпускников хуже. Создаются общественные организации. «союз безбожников». Журнал «Большевики».

Отношение к церкви. Декрет «об отделении государства и школы от церкви»(1918). Указ о религиозных принадлежностях устранить из документов. Запрет преподавать религию. Упразднены монастыри, национальное имущество. Упразднена повинность для духовных лиц. Столкновение верующих с новой властью. 1927 – арестовано множество духовных лиц. Большевики беспощадно относились к церкви. Количество репрессированных росло. От 2000. Скончался патриарх Тихон. Раскол церкви пытался достичь консенсуса. Новый патриарх Сергий. 1925 – создан союз безбожников. Открыл музеи. Религия и атеизм. Жкрнал «Безбожник». Пропаганда атеизма.

Советский быт. Специфика быта 20-х годов старый уклад разрушался, новый ещё не создан. После гражданской войны разруха. Из-за голода население из сёл в города. Они переполнены. Бытовые условия ужасны. Чтобы обеспечить жильём - срочные меры. Квартиры уплотняются, частные квартиры в коммунальные, выделялся угол, возводили бараки, где жили горожане, вспышка заболеваний. решить эти проблемы: методы агитации и пропаганды, о личной гигиене, бани закрывались. Центральное отопление перестало работать, печи «буржуйки», транспорта не хватало. «Мещанство порок» - лозунг. Советская власть за равенство полов. Советская женщина уравнивать в правах с мужчинами. Советская власть отменено формы закрепощения и формы брака – свободные отношения. Дети наще будущее к ним особое внимание, открываютя джетские сады, секции, школы. Итоги:

• Заложены мировоззренческие основы

• Новая элита

• Первое поколение советских детей

• Политизация населения(ликвидация неграмотности)

• Мощный революционный пафос

• Многоуклонность литературы