Глава 6

Юсуф и Исмаил

Самые заметные деятели ногайской истории середины XVI в.— братья

Юсуф и Исмаил. С их сотрудничеством, а затем соперничеством связаны

драматические события, которые привели к началу раскола державы ногаев и

которые мы характеризуем как вторую Смуту. К 1549 г., ко времени смерти

Шейх-Мамая, оба мирзы оставались следующими по старшинству сыновьями

Мусы. И только они имели право, по канонам кочевой иерархии, возглавлять

эль мангытов и всю Ногайскую Орду (потомство бия Хасана б. Ваккаса в

династических комбинациях не учитывалось). Братья происходили от одной

матери —.Хандазы,' первой жены «хакима Дешт-и Кипчака» (Ананьев 1909а,

с.13; НКС, д.10, л.4). Старший, Юсуф, был провозглашен бием. Исмаил

приблизительно с 1545 г. стал нурадином и возглавил мирз правого крыла,

переместившись туда из башкирского наместничества (Трепавлов 1997в, с.

22).

В октябре 1548 г. на Москве объявилось большое посольство от бия

Шейх

-

Мамая и высших мирз. После продолжительных переговоров оно

заключило с царем и великим князем шертное соглашение о ненападении и

помощи России против ее врагов от лица «государя своего, Ших Мамая

князя, и за его братью —

за Юсуф мирзу и за Исмаил мирзу —

и за их дети, и

за всех мирз нагаиских» (Посольские 1995, с. 2б4). 5 февраля 1549 г. послы

были отпущены восвояси в сопровождении русского посла к Шейх-Мамаю,

И.Б.Федцова. 28 иЮня в столицу примчался служилый татарин из

федцовской свиты с донесением: «Ших Мамая князя в животе не стало, а на

княженье учинился Юсуф мирза. Иван Борисов сын Федцова пришел к Ших

Мамаю князю, а Ших Мамая князя уж не стало» (Посольские 1995, с. 292).

Следовательно, смена бия относится к весне 1549 г..

1

' Можно было бы предположить, что бий умер в то время, когда его посольотво находилось

в Москве, не подозревая о кончине своего государя, т.е. в конце 1548 г. Но в июне 1549 г. к

Ивану 1Ч привезли грамоты от четырех мирз, в том числе от Исмаил~ и Касима б. Шейх

-

Мамая. В этих посланиях ни слова не говорится

о смене власти в Орде (Посольские 1995, с. 286

и сл.). Путь от Москвы до основных ногайских коче

-

234

К)суф

-

бий и мирзы. Персональной особенностью нового бия была его

глубокая религиозность. Еще до «вокняжения» он рекомендовался как

«благочестный мирза», «неповинный мирза» (Посольские 1995, с. 202, 247,

295). Пышная титулатура, едва намечавшаяся у его предшественника,

предваряла теперь послания Юсуфа в Москву: « осударя государем над

вселенскими государи и князем князя Юсуфово княжое слово»; «Вселенским

государем государя князем князя 1Осуфово княжое слово» и т.п. (Посольские

1995, с. 306, 309, 319). В грамотах то и дело приводились теперь ссылки на

Коран, на авторитет «наших книжников», иногда адресант пускался в

рассуждения о бренности земного бытия, неизбежности смерти. Очевидно,

Юсуф был неплохо образован в религиозных вопросах или же находился в

окружении умудренных богословов. Учитывая данные о тесной связи бия с

Бухарой (см,: НКС, д. 4, л. 191), можно догадываться о мавераннахрском

источнике просвещенности его или ученой свиты.

В первые же месяць1 бийства Юсуфа в документах вновь мелькнула

фигура декоративного хана-Чингисида. О нем сообщил Исмаил в письме,

доставленном в июне 1549 г.: «Темирь Кутлуева царева сына царем себе

учинили есмя. Один царем учинился, а другои князем» (Посольские 1995, с.

287). Вероятно, именно этот персонаж фигурирует в майском послании

Юсуфа 1551 r. «Царь у нас Янаи. Чтоб еси нас для его призывал» (НКС, д. 4,

л. 11). Кто такой Янай (Джанай), неизвестно. Однако ясно, что, во

-

первых, он

принадлежал к потомкам большеордынского хана Ахмеда, и скорее всего к

Астраханскому дому —

«Темир Кутлуевым царевым детям»; во

-

вторых,

номинальная иерархия распределилась точно так же, как во времена Эдиге,

Ваккаса и Мусы, — по схеме «один — хан, другой — бек».

Очевидно, неурядицы, связанные с бесславным финалом правления Саид-

Ахмеда, и зыбкий статус Шейх-Мамая заставили мангытскую верхушку

вспомнить о традиционных формах сосуществования хана и беклербека.

Формальный сюзерен Ногайской Орды казахский

вий между Волгой и Яиком обычно занимал от одного до трех месяцев, поэтому дан»е письма

были отправлены в марте —

мае 1549 г., и Шейх

-Мамай тогда был еще жив. В пределах этих

же месяцев «в Ногаи» должен был добраться и Иван Федцов. M Г.Сафаргалиев полагал, что

следующим по старшинству в очереди на бийство был Урак б. Алчагир, а Юсуф стал бием,

поскольку оказался сильней его (Сафаргалиев ~938 с. 83). Однако, во

-первых, Урак при тех

событиях нигде не упоминается, послед""е сведения о нем относятся к 1538 г. (см.:

Посольские 1995, с. 215); во

-вторых, победителями после первой Смуты оказались мирзы

группировки Саид

-Ахмеда и Шейх

-Мамах. Юсуф, как их приверженец и следующий сын

Мусы, имел политические преимущества в наследовании высшего статуса перед своим п л е м

я н н и к о м Ураком (~" Сафаргалиев явно ошибся, приписав последнему династическое

старшинство). 'оволжские мирзы, к лагерю которых принадлежал Урак, после первой Смуты

держа""сь особняком и не претендовали на первенство в Орде. Встречающееся в популяр"о"

"нтературе утверждение, будто Юсуф встал во главе ногаев в 1530 или 1531 г. (Сабирзянов

1995, с. 90), не сообразуется ни с какими сведениями источников.

235

хан Хакк

-

Назар по каким

-

то причинам перестал удовлетворять мангы тов.

Кроме того, постоянная формула «князем князь» в посланиях Юсуфа есть не

что иное, как буквальный перевод термина «беклербек». Таким образом,

Юсуф подчеркивал именно этот, общеордын ский

оттенок своего ранга,

отодвигая на второй план ранг бия как главы Мангытского юрта. Может

быть, дополнительная опора в лице фиктивного государя понадобилась главе

ногаев, чтобы упрочить свое положение в глазах множества сородичей-мирз.

Существенным стимулом обрести добавочную легитимность через

поставление подставного монарха и получить от него беклербекство служили

регулярные атаки из Хорезма изгнанного Шейх-Мамаем Саид-Ахмеда, к

которому присоединились сыновья Мамая б. Мусы (см.: НКС, д. 4, л. 38 об.,

39; Посольские 1995, с. 305, 306). Впрочем, я не склонен разделять точку

зрения некоторых исследователей, будто Юсуф не пользовался никаким

авторитетом, а его пространная титулатура являлась не более чем игрой в

великодержавную политику, «тщеславным упоением своим мнимым

могуществом» (Жирмунский 1974, с. 451; Перетяткович 1877, с. 215, 216;

Bennigsen, LemercierQue1quejay 1976, р. 212). Все же отношение мирз к нему

было весьма лояльным, по крайней мере в первые три

-

четыре года. Он

созывал их на съезды, где обсуждались важнейшие дела, распределял кочевья

и улусы, собирал громадное, трехсоттысячное ополчение (см.: НКС, д. 4, л. 75

об., 123 об., 124, 138, 151).

С середины 1540-х годов все больше места во внешней политике

Ногайской Орды начинает занимать Россия. Московское царство росло и

усиливалось; оно давно пыталось влиять на Казань и готово было

распространить его на Астрахань. Угроза нарушения не в пользу ногаев

баланса политических сил, сложившегося после падения Большой Орды в

1502 г., заставляла Юсуфа настороженно относиться к русским. К тому же у

него нашлись и личные причины для пристального внимания к московским

делам и замыслам: с 1549 г. в царских владениях находилась его дочь

Сююмбике, вдова казанского хана Сафа-Гирея, с маленьким сыном.

Настороженность степного владыки проявилась сразу же по «вокняжении»,

когда бий отказался утвердить шертный договор, заключенный ногайским

посольством в Москве в

начале 1549 г. от лица покойного Шейх

-

Мамая и

мирз (в том числе и самого Юсуфа). Хотя он и подтвердил устно намерение

находиться в дружбе с Иваном IV (Посольские 1995, с. 264, 305), но требовал

от царя признания себя и своих посольств равными по рангу

золотоордынским и крымским ханам и посольствам.

Отказ русской стороны выполнять эти непомерные и унизительные для

нее притязания вызывал у бия ярость, выливался в оскорбления и грабеж

московских посланцев в его владениях (см., например: Посольские 1995, с.

252

—

255, 278). Русские редко отвечали тем же, но

236

s июле 1551 г. были вынуждены заявить, что с Юсуфом отныне «в дружбе

быть не хотим» (НКС, д. 4, л. 57). Несколько раз бий собивлся в большой

поход на Русь; именно в эти годы, на рубеже 1540— 155р-х, отмечается

потепление отношений ногаев с Крымом и активизация их контактов с

Портой на основе противостояния с Россией (см. ниже). Ногайско-русские

отношения при Юсуфе стали превращаться в существенный фактор уже

внутриногайской ситуации, отношений в среде потомков Нур ад-Дина и

Мусы.

Эти потомки к середине ХЧ1 в. были довольно многочисленными. Я не

могу подтвердить или опровергнуть приведенную В.М.Жирмунским цифру

— 150 — 180 человек (Жирмунский 1974, с.433), так как не производил

подобных подсчетов, но несомненно, что правящий ногайский род

насчитывал десятки мирз, объединенных в несколько патронимий. Мы уже

знаем, что из Ногайской Орды удалились в Среднюю Азию дети Саид-

Ахмеда и Мамая (точнее, большинство их); не участвовали в событиях той

поры и Ямгурчеевичи. В восточном Дешт

-

и Кипчаке остались отпрыски биев

Хасана, Шейх-Мухаммеда, Шейх-Мамая, а также нурадина Хаджи-

Мухаммеда (Кошума).

Кошумовичи и Хасановичи кочевали на западе державы. К 1550-м годам

детей Хаджи-Мухаммеда по разным источникам насчитывается двенадцать

(Хасанак, Белек

-

Пулад, Арслан,

Дин

-

Али, Хаджи

-

Али, Досай, Аликей,

Султан-Гази, Девлет-Гази, Дин-Ахмед, Урус, Торгай). Через десять лет

отмечалось, что в Орде «мирз есть з десять и с пятнадцать Кошумовых

детеи», т.е. потомков в целом (НКС, д. 6, л.232 об.). Территория их кочевий

располагалась в правом крыле Орды, по левому берегу Волги южнее

казанских пределов. Эти места были закреплены за Кошумовичами

решениями съездов знати и волей правящих биев (см.: НКС, д. 4, л. 123 об.,

185 об.— 186 об.; Посольские 1995, с. 315). При Юсуфе признанным лидером

большой семьи Хаджи-Мухаммеда стал Белек-Пулад, но для соседей

известнее был его брат, воинственный Арслан.

В декабре 1550 г. отряды нескольких мирз во главе с Арсланом

совершили набег на рязанщину и Мещеру. Это предприятие не было

согласовано со старшими иерархами Орды и грозило им дополнительными

осложнениями с Москвой. Белек-Пулад бросился было до~~нять младшего

брата, но не успел: тот уже переправился через Вол"у Нападавших встретили

воеводы из Рязани и Елатьмы и полностью нх разбили. С полусотней бойцов

Арслан ни с чем вернулся домой. Б~~ьшинство его ратников погибло или

попало в плен (Александро~евская 1965, с. 158; НКС, д. 4, л. 3, 33, 34). Белек-

Пуладу пришлось вь'слушивать горькие упреки от царя: «безлеб и писати»,

мол, что контролируешь «Волжскои улус», раз не мог воротить Арслана!

ван 1Ч советовал мирзе разорвать отношения с агрессивным братом

237

и не давать тому приюта, «чтобы ево и твоим улусам лиха не было» (НКС, д.

4, л. 23 об., 24).

Тем не менее именно Белек-Пулад считался старейшиной своих

единокровных родичей, и послы его возглавляли миссии от поволжских мирз

в Россию в 1549 — 1553 гг. В 1551 г. он известил царя, что стал «на

Ординском государстве государем» (т.е. наместником бывших владений

Большой Орды в Заволжье), над которым в ногайской структуре власти стоят

только два человека, «и те на реке на Яике» (НКС, д. 4, л. 13). Именно тогда

он и похвалялся перед царем, будто «которои улус на Волге» находится в его

полном подчинении. Объем полномочий и территория кочевания приводят к

заключению, что этот мирза с 1549 г. обрел ранг нурадина «в сторожех», т.е.

военачальника правого крыла (Трепавлов 1993б, с. 50, 56).

Главным нурадином и предводителем правого крыла стал Исмаил, второе

лицо после бия Юсуфа. «Отец и дядя мне Исмаил мирза»,— подчеркивал

Арслан б. Хаджи-Мухаммед. «Здесь в верху реки (Волги. — В.Т.) живем, а

дал нам (кочевья. —

В.Т) отец и дядя», —

вторил Белек

-

Пулад (НКС, д. 4, л.

123 об., 126). И если авторитет старшего брата был для Арслана, видимо,

невелик, то Исмаил уверенно «лаел» его за авантюрный набег на рязанские

места (правда, Исмаил же и признавал, что не сумел «уняти» подчиненных)

(НКС, д. 4, л. 22 об., 40 об,). В Москве знали о таком распределении

компетенции и в ответ на расспросы Белек

-

Пулада о русских планах

относительно Крыма отвечали, что известят его о них только после

консультаций с Исмаилом (НКС, д. 4, л. 179). Кошумовичи дорожили своим

статусом и отстаивали его перед другими претендентами на поволжский удел

и «сторожевое» нурадинство. В 1553 г. Белек-Пулад выгнал из западных

степей главу клана Шейх-Мухаммеда, Айсу, за то, что тот по приказу Юсуфа

и Исмаила не пропустил через свои земли его купеческий караван (НКС, д. 4,

л. 185 об., 186) (причина этого шага бия и нурадина неизвестна).

Определенная самостоятельность потомков Хаджи-Мухаммеда чувствовалась

и во внешних делах — в частности, в намерении извещать русское

правительство, если «отец и дядя» (Юсуф или Исмаил) захотят развязать

войну (НКС, д. 4, л. 170 об.).

Ф

По соседству с Кошумовичами расположили свои улусы отпрыски бия

Хасана —

десять мирз во главе с Хайдаром (вместе с детьми

и внуками в

середине столетия их насчитывалось до пяти-шести десятков) (см.: НКС, д.

4, л. 124 об.; д. 6, л. 60). Поволжские пастбища они заняли тоже по

распоряжению «отца и дядин (НКС, д. 4, л. 124).

В начале 1550-х годов на Волге разместились также Шихимовичи во

главе сперва с Ураз-Али б. Шейх-Мухаммедом, затем с его сыном Айсой.

Летовья им были определены вверх по Волге, зимовья — no Дону (см.: НКС,

д. 4, л. 124 об.— 125 об.). Братья Айсы, Тохтар, Тимур Бабаджан и Пулад

(Родословная 1851, с. 130), признавали старшим

238

над собой главу крыла Исмаила, и хотя конфликтовали с Кошумовичами, но

направляли вместе с ними общие посольства в Россию и в целом соблюдали

внутриордынскую субординацию и дисциплину.

На востоке Орды, в левом крыле, находились владения шестерых сыновей

Шейх-Мамая: Касима (Касая), Хана, Бая, Бия, Бека и Ака (т.е. Ахмеда) (см.,

например: НКС, д. 4, л. 187 об.). Отношения Юсуфа с ними поначалу

складывались сложно. Касим ограбил русского посла И.Б.Федцова, и бий никак

не мог воздействовать на племянника, поскольку тот «о себе ходит, о себе

государит» (НКС, д. 4, л. 148 об.). грое братьев Касима ушли в Хорезм, очевидно

не желая подчиняться Юсуфу, и угрожали оттуда набегами (НКС, д. 4, л. 191 об.).

Без санкции высших мирз Шихмамаевичи отправлялись в походы на Русь, и

Касим подчеркивал, что ему «до дядь своих дела нет» (НКС, д. 4, л. 93).

Но уже через два года бию удалось добиться лояльности воинственных

племянников. Он ездил утешать вдову Шейх-Мамая, когда каким-то образом

«згорел» мирза Хан б. Шейх

-

Мамай; Касим стал аккуратно посещать все

совещания мирз в Сарайчуке, а в 1552 г. он заявлял: «Ныне отец и дядя нам Юсуф

князь, а по нем Исмаил мирза, а потом яз, убогий. А все мы живем у княжих

двереи —

весь народ. Все есмя слово на одно переложили»; «Кто отцу и дядям

нашим друг, тот и нам друг... Ныне коли дяди наши хотят доброво дела, ино и яз

на добре стою» (НКС, д. 4, л. 16 об., 113, 150 об., 151, 152, 200, 200 об.).

Вместе с тем дети Шейх

-

Мамая сохраняли существенную автономию:

собирались самостоятельно воевать Крым и в то же время отказывались

участвовать в общеногайском походе на Русь, организованном Юсуфом в 1553 г.

(правда, по уважительной причине —

гибели одного из братьев, а также из

-

за

взятия Казани Иваном 1Ч, отчего «нам ево воевати нелзе». Впрочем, Юсуфу все-

таки удалось уговорить Касима присоединиться к войску, но поход стараниями

Исмаила провалился —

НКС, д. 4, л. 144 об., 181 об., 182, 189 об.).

Нурадин Исмаил являлся подлинным соправителем бия. Он подчеркивал свой

статус, в частности в контактах с Москвой именованием себя братом русского

царя и вычурной титулатурой («Высочаишего государя, великую власть

держащаго повелителя от Исмаил мирзы») (НКС, д. 4, л. 66, 167). Вместе с

Юсуфом он в конце 1540-хначале 1550-х годов в основном справлялся с сонмом

сородичей и по праву считал себя одним из гарантов их сплоченности и

послушания: «И братья наши меншие, и дети наши из брата нашего княжова

слова и из моево слова не выступят, и воины не зат(е)вати» (НКС, д.4, л 53).

Собственное полное подчинение воле Юсуфа он объявлял в 1551 г., когда к нему

явился астраханский царевич Баки б. Ак-Кобек " нурадин предоставил решение

его судьбы бию: «Брат мои князь

239

велит его учинити в убожестве, и яз учиню в убожестве, а велит от себя

отослати, и яз от себя отошлю» (НКС, д. 4, л. 67 об.).

Кочевья нурадина, в соответствии с его рангом начальника правого

крыла, располагались вдоль Волги. Выше мы видели, что время от времени

он подкочевывал к Казани, а южным, зимним рубежом се. зонных маршрутов

были низовья реки (Айса б. Ураз-Али: «На усть Волги стареишего нашего

Исмаилева изба» — НКС, д. 4, л. 187 o6.) Весной 1551 г. русское посольство

застало улус Исмаила «на Чеганех межу Волги и Яика» (НКС, д. 4, л. 37 об.)

— видимо, во время передвижения на север, к Казани.

Как во внутренней, так и во внешней политике нурадин был вполне

самостоятелен. Независимо от бия он ссылался с Крымом и Турцией,

планировал карательные операции против мирзы Гази б, Урака, который

перебрался на Крымскую сторону Волги и превратился в «казака». Исмаил

весьма действенно контролировал подвластные улусы, каждый случай

неповиновения (например, вылазка Арслана б. Хаджи

-

Мухаммеда на

«украйны» в 1550 г.) считался чрезвычайным происшествием и вызывал

тщательное разбирательство. Подобные полномочия были сформулированы

самим нурадином в 1551 г.: «Братья мои меншие и дети передо мною правду

учинили на том, что из моево слова не выступити. А которые люди по Волге

кочюют, и тем с тобою (Иваном 1Ч. — В.Т.) не завоеватца. Тот минят (т.е.

ответственность за это. —

В.Т.) яз на себя взял» (HKC, д. 4, л. 52). В то же

время он реально оценивал свои властные возможности и понимал, что не

обладает никакими средствами, кроме личного авторитета, чтобы, допустим,

воспрепятствовать авантюрным попыткам мирз устроить самовольные

набеги. «А братья мои меншие и дети хотят ити, а того не ведаю, куда поидут.

И ты берегися»,— писал он в 1551 г. Ивану IV (НКС, д. 4, л. 66 об.).

Правое крыло находилось ближе прочих ногайских владений к России,

поэтому с его предводителем московское правительство общалось гораздо

активнее, чем с вождем восточного крыла и даже с бием, понимая вес

нурадина и его влияние на дела в Орде. Если для османского двора Исмаил

был просто «мирзой, одним из ногайских беев», не заслуживающим

персонального внимания «Блистающего Порога» (см.: Bennigsen, Lemercier-

Quelquejay 1

976, р. 219), то для русских к началу 1550

-

х годов он стал

основным дипломатическим партнером среди мирз и потенциальным

союзником. С ним —

отдельно от Юсуфа —

велись переговоры о планах

военных кампаний, к нему направлялись московские послы высокого ранга

для заключения особого (фактически сепаратного) соглашения о дружбе. А

когда отношения Юсуфа с царем стали приобретать характер откровенной

неприязни, Иван Васильевич известил нурадина, что отныне с бием «в дружбе

быть не хотим», но при этом он соблюдает «крепкую друж-

240

бу» с Исмаилом (НКС, д. 4, л. 57). Разница в отношении могущест венного и

богатого соседа к двум высшим правителям ногаев вносила дополнительный

раскол между ними.

Их сотрудничество и без того осложнялось многими факторами, прежде всего

внешнеполитическими. Получая щедрые подарки из Москвы, направляя туда табуны

«продажных лошадей» и торговые караваны, нурадин желал как можно более

прочных, частых и дружеских контактов с Россией. Юсуф, напротив, давно

затаил злобу на царя за фактическое пленение его дочер и Сююмбике с внуком

Утемиш-Гиреем (к этому позже добавился и ее нелепый брак, по воле 14вана IV,

с трусливым и уродливым Шах-Али — касимовским и бывщим казанским ханом).

Обращения бия к царю становились все жестче, а отношение к России — все

непримиримей. Последней каплей стали известия о подготовке царем большого

похода на Казань в 1552 г. Бий объявил мобилизацию всего ногайского

ополчения— и натолкнулся на противодействие Исмаила. Тот не стал собирать

подведомственные войска правого крыла и не явился на съезд мирз,

собиравшийся для обсуждения ведения войны, а брату объяснил, что хочет

дождаться возвращения своего посла из Москвы для уяснения обстановки {НКС,

д. 4, л. 138, 148, 151 об.).

Неудивительно, что между бием и нурадином возникла «великая нелюбка», по

выражению гонца Ж.Ордазеева (НКС, д.4, л. 101). Через год, уже после взятия

русскими Казани, бий все-таки собрал огромную армию и двинулся на запад.

Информаторы приводят три причины повторного отказа Исмаила от участия в

походе. По словам одного, он заявил о своей лояльн ости к царю Ивану: «Мне...

со царем и великим князем недружбы нет, я... с тобою не иду» (НКС, д. 4, л.

201). По словам другого, нурадин не присоединился к Юсуфу, сославшись на

вести о приближении рати крымцев к ногайским владе ниям; а если, дескать, бий

уведет все боеспособные силы на Русь, то одному «мне... против крымсково не

ставити, а поиду... за Яик», оголив западную границу. Юсуф к этому будто бы

прислушался и прекратил поход. Гонец, сообщивший эту версию, специально

оговорил, что в данном случае нурадин дезинформировал своего государя: «А то

ои про крымсково вставил, дружечи царю и великому князю» (НКС, д 4, л. 194).

Третий гонец рассказал, будто Исмаил заявил Юсуфу: «Твои... люди ходят

торговати в Бухару, а мои ходят к Москве. И толК0 мне завоеватца, и мне

самому ходити нагу, а которые люди учнут мерети, и тем и саванов не будет»

(НКС, д. 4, л. 191) (т.е. прекратится доступ тканей из России).

Действительно, в то самое время, когда но"аи собирались во множестве

обрушиться на Русь, в ее столицу напр влялось мирное посольство Исмаила и

других мирз правого крыла "3 четырехсот человек с трехтысячным табуном (НКС,

д. 4, л. 192, ~~2 об.). Наконец, сам он просто объяснил Ивану Васильевичу,

что

241

пришлось бить челом главе Ногайской Орды, отговаривать от войны и тот

прислушался к просьбам (НКС, д. 4, л. 198)'. Так или иначе Юсуф в самом

деле распустил ополченцев по домам, и побудили его к этому, вероятно, не

только «челобитья» брата, но и возобновившие ся набеги мирз, которые

укрывались в Хорезме (см.: НКС, д. 4 л. 191 об.).

Из приведенных выше объяснений «русофильства» Исмаила версия об

экономической привязке к российскому импорту выглядит наиболее

убедительной. Находясь в тесном экономическом взаимодейст вин с

русскими, Исмаил предпочитал регулярные поставки необходимых товаров и

сбыг лошадей — основного богатства кочевников— разовому и хлопотному

обогащению в набегах. Эту политику разделяли и поддерживали его

соратники и подчиненные — мирзы правого крыла. В 1553 г. старшие

Кошумовичи явились к нурадину с вопросом, как им реагировать на

объявленную Юсуфом повальную мобилизацию против Руси, отправляться

ли им на войну. «Исмаил... им с Юсуфом ити не велел», и они послушались

(НКС, д.4, л. 194). В целом можно согласиться с трактовкой

В.М.Жирмунским политической линии «партии Исмаила». Линия эта

заключалась в дружбе с Москвой и привлечении московской помощи в

астраханском вопросе .

3

Кто входил в «партию Юсуфа» —

противников сближения с Россией

,

торговавших с Бухарой? Само географическое положение Бухары

подсказывает, что это должны были быть мирзы восточного, левого крыла,

т.е. прежде всего клан Шейх

-

Мамая. Действительно, старший Шихмамаевич,

Касим, несмотря на свой необузданный и независимый нрав, то и дело

присутствует подле бия — направляет своих послов вместе с Юсуфовыми,

участвует вместе с ним в походах. Кроме того, на стороне бия были, конечно,

его собственные дети, из которых в начале 1550-х годов чаще прочих

упоминаются Юнус (старший) и Али. Судя по всему, семья Юсуфа и

потомки его предшественника Шейх-Мамая численно проигрывали

«ведомству» Исмаила. Если предположить, что у каждого из мирз находился

под началом

2

Впрочем, существует еще известие о том, что Исмаил все

-таки переправился через Волгу

для участия в нашествии и остановился, поджидая Юсуфа с основнымн силами. Иван IV

спешно выехал в Коломну и произвел разнарядку воевод по полкам (Разрядная 1975, с. 30;

Разрядная 1978, с. 455). Так что возможно объяснять провал кампании не столько

противодействием Исмаила, сколько страхом ногаев перед неожиданной военной активностью

царя, его быстрыми оборонительными мерамн исчезновением фактора внезапности —

основного в ногайской военной стратегии.

' Сепаратные связи Москва практиковала не только с Исмаилом, но и с другими

мирзами. Но если с представителями правого крыла такие связи почти всегда был"

доброжелательными и учитывали первенство Исмаила, то при контактах с ногая"н восточных

территорий русские адресанты не гнушались использованием разногласии" угрозами разрыва

отношений для ослабления Юсуфа (см., например, письма Ивана I~ Касиму б. Шейх

-Мамаю и

Юнусу б. Юсуфу —

НКС, д. 4, л. 25 об., 230

-232).

242

улус примерно одинаковой численности, то и количество подданных

(«улусных людей») было в то время на востоке державы гораздо меньшим,

чем на западе.

Общая иерархия властей Ногайской Орды в 1549 — 155417.

выстраивается следующим образом: бий Юсуф; главный нурадин Исмаил;

нурадин-военачальник Белек-Пулад; кековат Ураз-Али б. Шейх-Мухаммед,

затем его сын Айса; наместник Башкирии Ахмед-Гирей б. Муртаза, Шибанид

сибирской ветви.

Казанские и османские дела. Одним из решающих факторов разногласий

в среде мангытской знати стали отношения с Казанским 1ортом и вопрос о

русском вмешательстве в его дела. До середины XVI в. ногаи довольно

спокойно относились к попыткам Москвы господствовать в Среднем

Поволжье: наверняка сказалось то обстоятельство, что, когда Ногайская Орда

формировалась и ее правители еще только пытались самостоятельно выйти

на политическую арену (конец XV —

начало XVI в.), Казанское ханство уже

давно и прочно пребывало под российским протекторатом. Однако ко

времени правления Юсуфа дом Эдиге тесно связал себя с внутренними

делами данного Юрта и приобрел там значительное влияние. Напряженность

в ногайско-русских отношениях объяснялась перспективой полной утраты

этого влияния ввиду угрозы окончательного русского завоевания Казани.

На казанском троне в рассматриваемый период перебывали Утемиш-

Гирей б. Сафа-Гирей (1549 — 1551), Шах-Али (1551 — 1552),

ЯдгарМухаммед б. Касим (1552). В марте 1549 г. умер хан Сафа-Гирей.

Новым государем бь|л провозглашен его трехлетний сын УтемишГирей, а

регентшей — вдова, дочь бия Юсуфа, Сююмбике. Внутренняя и внешняя

политика Юрта по

-

прежнему полностью оставалась в руках крымской свиты

Гиреев и их местных сторонников.

Только что возглавивший ногаев Юсуф решил воспользоваться сменой

власти у соседей, чтобы усилить там ногайское присутствие и политический

вес ногаев. Если в период третьего ханствования Сафа-Гирея (1546 — 1549)

казанско

-

ногайские отношения были прохладными, то теперь они приобрели

характер вооруженного противостояния. Г1овод для этого у Юсуфа нашелся

веский: Сафа-Гирей не выполнил обещаний, данных им ногаям за помощь в

воцарении, —

не предоставив Юнусу б. Юсуфу пост иангытского бека . Бий

не беа оснований

4

Ураз-Али, как правило, в политике был солидарен с Юсуфом; Айса, несмотря на "идерство в левом

крыле, обычно становился на сторону Исмаила.

Д.М.Исхаков считает, что Юнус все-таки какое-то время занимал эту должность, так как в письме

Ивану 1Ч вспоминал, как «владел есми Казанью» (Исхаков 1998 , с 16) Однако ногаи постоянно упрекали

Сафа

-

Гирея в обмане по этому поводу, " «владение» в устах Юну са, думаю, означало лишь

кратковременное пребывание его со

~двоими войсками в Казани непоср едственно во в ремя посажения хана на трон в 1546 г.

243

надеялся на солидарность с ним дочери, ханши Сююмбике (хотя и скованной

в действиях придворными-крымцами), и ее ногайского окружения. Очевидно,

решение о борьбе за Казань было принято на общеордынском съезде,

поскольку все мирзы, как один, принялись бряцать оружием и заявлять о

своей враждебности к ханству. Некото рые решились на самостоятельные

набеги в казанские пределы и терпели там урон (в таком набеге потерял сына

Хайдар б. Хасан) (Посольские 1995, с. 289, 310, 315).

В тот момент интересы Ивана1Ч и мирз сомкнулись. В Москве давно был

готов проверенный кандидат на казанский престолШах-Али. В Сарайчуке

решили использовать эту фигуру для разгрома крымской «партии». Русскому

правительству предложили следующий план: Иван Васильевич собирает всех

беженцев из Казани, обретающихся в его владениях, и во главе с Шах-Али, с

вооруженной охраной, но без войска, направляет в Казань. По дороге им

следует убеждать жителей ханства, будто это едет их государь. Необходимо

выставить заслоны на Крымской дороге, так как казанцы уже вторично

послали в Бахчисарай за новым, полноценным (взрослым) ханом. Юсуф не

возражал, чтобы Шах-Али по прибытии на место взял в жены Сююмбике.

Ногаи же одновременно пошлют с войском Юнуса —

помочь в возведении на

трон Шах-Али и занять обещанный полагающийся ему пост мангытского

бека. Эта диспозиция была доведена до русских посольством Юсуфа в июле

1549 г. (НКС, д. 4, л. 46; Посольские 1995, с. 294).

Царь не отказался, но и не выразил восторга по поводу ногайского плана.

В ответной грамоте бию он откровенно объяснил, что нынешней (1548/49 г.)

зимою его войска уже «воевали Казанскую землю» и из

-

за распутицы

оказались вынуждены повернуть назад. Впрочем, на степные дороги он все

же выслал заставы, а Шах-Али получил поручение с небольшим отрядом

двигаться к Казани, но это предприятие закончилось безуспешно (Посольские

1995, с. 327; о зимнем походе 1548/49 г. см.: Худяков 1991, с. 119).

Тогда ногаи решили действовать самостоятельно. Летом 1549г. конница

Юнуса обступила

волжскую столицу. Мирза потребовал для себя

беклербекского поста и принятия на ханствование Шах-Али, «чтобы Москве

и Казани [и] мангитом заодин быти и Крым воевати!», на что получил ответ:

«Нам... умерети, [а] от крымцов не отстати». Горожане не открыли

крепостные ворота и дали пушечный залп со стен. В пальбе и вылазках

прошло восемь дней. Ничего не добившись Юнус ушел в степь (Посольские

1995, с. 304, 320, 321, 324, 325).

Вновь начались переговоры с Москвой насчет совместных действий.

Г.И.Перетяткович предположил, что казанцы, напуганные угрозой вражеской

коалиции, спешно замирились с Юсуфом (Перетяткович 1877, с. 189). В это

верится с трудом, потому что главная причина разногласий — отказ в

предоставлении мангытского бекства сыну

244

бия —

не была устранена. Впрочем, может быть, главе Ногайской ррды в

самом деле пообещали выполнить наконец это и другие обязательства,

данные в 1546 г. Сафа

-

Гиреем. Осенью 1549 г. Юсуф убеждал царя: «Яз тебя

с Казанью помирю и оброчные пошлины велю давати». Видимо, какие-то

выплаты ему были гарантированы казанцами; ио если это и так, то на их

слово он не полагался и добавлял: «Не по-хотят с тобою миру, и на лето ты

поди оттоле, а яз поиду отселе» (Посольские 1995, с. 319). Однако так и не

«пошел отселе». В 1550 г. Иван IV вновь двинулся на Казань — и опять

неудачно: половодье вынудило его отступить (см.: Худяков 1991, с. 119, 120).

Неудача двух кампаний заставила московское правительство пересмотреть

стратегию по отношению к Казани. С весны 1551 г. началась планомерная

экспансия. Присоединение поволжских земель, переманивание местной

нетатарской знати, строительство крепостей сопровождались

периодическими военными экспедициями к стольному городу.

Увидев, как основательно и активно Россия начала продвижение на

восток, ногаи тоже оживились. Уже в мае 1551 г. Юнус сообщил царю о

намерении снова направиться в поход за своими законными прерогативами и

выпытывал у адресата срок русского выступления, чтобы ударить синхронно

(НКС, д. 4, л. 17, 17 об.). Тогда же он вместе с братом Али предложил

Ивану!Ч очередной план. Московский царь должен «блиско Казани городы

поставити да в жнитву воевати»; когда русское войско дойдет до Камы,

послать своего представителя и одного из казанских князей, живущих в

России, к ногаям, чтобы те не откочевывали от Камы, своей обычной летовки,

на юг в зимние кочевья; Юнус и Али пошлют свою рать, которую Иван

Васильевич переправит на Лаишевом перевозе через Каму на заранее

заготовленных им пятидесяти-шестидесяти судах; другая часть ногайской

конницы самостоятельно форсирует реку выше, на Чаллыевом перевозе; в

таком случае, писали мирзы, мы «поломаем и выжжем» Арскую даругу, а

русские пусть сделают то же с даругами Окречской, Ногайской и Якийской

(НКС, д. 4, л. 4718).

Но мирзы не спешили реально помогать царю: слишком явным стало его

намерение подчинить себе Юрт. Обеспокоенные широкими завоевательными

приготовлениями царя и рейдами Шах-Али по казанским владениям,

ногайские власти предпочли уговаривать Ивана IЧ смирить военный пыл.

Юсуф вновь обратился к нему с предложением своего посредничества в

замирении с Казанью— пусть, мол, там правит Шах-Али, а бий обеспечит

исправные платежи казанцев России (НКС, д. 4, л. 75, 76, 76 об.).

В планы царя тоже входило водворение в ханском дворце касимовской

марионетки, но теперь он мало обращал внимания на мнение "огайской

верхушки. Его воеводы быстро и бесцеремонно утверж

-

245

дались в Поволжье, и поначалу мирзы были вынуждены мириться с

неожиданной ситуацией, «Хотя ты и возьмешь Казань, мне с тобою добро

говорити... А се время хотенье твое то, что ближнево своево недруга Казань

тебе одолети — чтоб милосердный Бог тебе дал», писал в октябре 1551 г.

Юнус, признавая приоритет царских интере сов в Казани (НКС, д. 4, л. 77).

Как раз в это время с Иваном IV начинает активно ссылаться Исмаил. В

противовес нейтральным и все более холодным отношениям его родичей с

Москвой он заявил о своей твердой решимости воевать с татарами по

царскому повеленью да еще просил одобрить брак его сына с племянницей

Шах-Али, дочерью покойного казанского хана Джан-Али (это-де «Белому

царю и Шигалею царю в дружбу и в братство пригодитца») (НКС, д. 4, л, 12,

37 об., 54 об., 58).

На перемены в межгосударственных отношениях в Поволжье

воздействовали не только откровенно наступательная политика России,

пугавшая ногаев, но и попытки вмешательства со стороны Порты. Выше

указывалось, что в первой половине XVI в. османы почти не обращали

внимания на ногаев, а вся политика в отношении татарских Юртов и

Ногайской Орды была отдана на попечение Гиреев, что впервые было

подмечено А.Беннигсеном и Ш.Лемерсье-Келькеже. Эти французские

исследователи разыскали в архиве султанской канцелярии и опубликовали

документ, который прямо свидетельствует в пользу их трактовки.

Приблизительно в феврале 1552 г. султан Сулейман ! известил хана Девлет-

Гирея: «Учитывая, что по всем делам, относящимся к этим странам, вы

имеете разнообразные и обширные сведения и познания в том, что касается

Эдждерхана (Астрахани.— В.Т.), ногаев и Московии, мы доверяем

правильности разрешения (вами. — В.Т.) всех вопросов, относящихся [к -

этим странам]» (Bennigsen, Lemercier4)иеIqUе~ау 1976, р. 213 — 218, 220 —

221).

Х.Иналджык усомнился в индифферентности султанов, но не привел

контраргументов и в конце концов тоже пришел к заключению о

самостоятельной политике крымских ханов в северных степях: «Северная

политика Порты определялась в Крыму» (1па1сй 1980а, р. 465) Вероятно,

именно крымцы, считал Х.Иналджык, стали втягивать Стамбул в поволжские

дела. По недоразумению этот автор относит первое турецкое посольство к

ногаям к 1551 г. (1па1сй 1980а, р. 465).

На самом же деле впервые эмиссар султана явился в Ногайскуто Орду

двумя годами ранее, и то был действительно первый подобныи знак внимания

падишаха. «От началных днеи со счастливым хандыке рем ссылка нам не

бывала»,— писал, вне себя от радости, ЮСУФ Ивану IV в августе 1549 г.

(Посольские 1995, с. 307) . Султан якобь'

6

Выше «начальными днями» в той же грамоте названо время «Идигея князяя

(Посольские 1995, с. 3061. Хандыкерь (т.е. хюдаввндигяр —

«монарх, государь>' )

обычное обозначение турецкого султана ногаями.

246

предложил бию дружбу и б р а т с т в о (т.е. равноправные отношения, что

маловероятно), обещал быть другу Юсуфа другом, а недругуиедругом

(обычная формула шертного договора в те времена, что тоже сомнительно).

Юсуф в послании Сулеймана1 титуловался князем князей, т.е. беклербеком,

что абсолютно соответствовало формальному рангу главы Ногайской Орды.

В свидетели бий призывал русского посла И.Б.Федцова (Посольские 1995, с.

307). Но тот лишь наблюдал приезд турка и не ведал о содержании письма

падишаха. Вскоре 1Осуф направил ответную делегацию «к счастливово

хандыкеревым дверем».

Весной 1551 г. в Ногайскую Орду опять приехал посланец из Стамбула,

некий Ахмед-чавуш. Он побывал у Юсуфа и Исмаила. На сей раз бий не счел

нужным информировать московского царя о своих контактах с главой

мусульманского мира', поэтому информация в Москву поступила от русского

посла «в Нагаях» Петра Тургенева и от Исмаила.

Из этих сообщений явствует, что Ахмед-чавуш убеждал бия и высших

мирз прекратить сотрудничество с русскими и, наоборот, объединиться

против них с татарскими Юртами. «Русского царя Ивана лета пришли, его

рука над бусурманы высока», —

передавал Тургенев слова турка,

обращенные к Исмаилу. Казаки, служащие царю, отняли-де у султана Дон,

обложили податью турецкую крепость Азов, воевали Перекоп и Хаджи-

Тархан, вытеснили ногаев с Волги; касимовцы нападают на ногаев, пленили

бывшего астраханского хана Дервиш-Али; в это время Иван регулярно воюет

Казань. «А ведь наша ж вера бусурманская, и мы... смолылись все бусурмане,

и станем от нево (царя. —

В.Т.) боронитца заодин». За помощь в отстаивании

Азова султан обещал Исмаилу посадить его в этом городе ханом, а также

просил его пособить Казани, куда Сулейман1 тоже собирается прислать хана

(НКС, д. 4, л. 33, 39

-

40 об.). Исмаил подтвердил, что как средство борьбы с

растущей русской гегемонией предлагались совместные военные действия:

«Хандыкерю и Крыму, и Казани, и Астарохани, и нашим бы нагаем всем

соединачитися да твою землю воевати». Кстати, с Ахмед

-

чавушем явились

крымский и астраханский послы (НКС, д. 4, л. ] 1 об., 41, 52 об., 53, бб об.).

Реакция бия на эти предложения неизвестна. Юсуф в это время в самом

деле вознамерился напасть на Россию, отчаявшись найти другой путь

воспрепятствовать ее продвижению к средней Волге. н к этому его

окончательно cKlloNltlIN доводы крымского хана девлет-

7

После завоевания Египта в 1517 г. османский владыка переместил в Стамбул престол

халифа, провозгласил себя «Повелителем правоверных», наместником (халифом) ророка и

номинально оказался во главе мира ислама. Недаром Исмаил, будучи союзником России,

называл султана Сулеймана Кануни все

-таки «нашнм (т.е, ногай

-"и'" —

В. Т) государем» (НКС,

д. 4, л. 66 об.).

247

Гирея. Но о какой

-

либо коалиции с иноземными монархами, тем бо лее с

«хандыкерем», не могло быть и речи. Султан прямо заявлял (через посла) о

неосуществимости своего вмешательства в дела к се веру от Крыма; даже его

собственное владение Азак (Азов) не могло рассчитывать на помощь своего

государя: «А мне моему городу Озову пособить немочно — стоит от меня

далече» (НКС, д. 4, л. 40 об,).

Русские публицисты в 1560-х годах домыслили содержание султанской

грамоты и ответа на нее мирз, когда составляли «Сказание о царстве

Казанском». Султан якобы обратился к «началным и болшим» мирзам: «О

силныя нагаи многия, станите, мене послушав, соединитеся с казанцы во

едино сердце в поможение на Казань на московскаго царя и великого князя, а

паче же за веру нашу древнюю и великую, яко близ его живуща... Зело бо

востает на веру нашу и хощет до конца потребити ю». Ногаи же будто бы

отвечали, что московский царь снабжает Ногайскую Орду великой

«потребою», и ссориться с ним мирзам невыгодно, и более того: «Не срам бо

есть нам покоритися ему и служити» (Сказание 1959, с. 98, 99), Эта

немыслимая в ту пору готовность к подчинению царю (притом что в Москве

не знали о деталях переговоров) не позволяет признать версию ногайско

-

турецкой переписки в «Сказании» истинной. Ни дерзкий ответ султану, ни

преклонение перед царем были невозможны в ногайской державе начала

1550-

х годов.

Столь же сомнительной кажется идея коалиции. Многие историки видят в

миссии Сулеймана 1 инициативу сколачивания единого антирусского фронта

мусульманских государств (см., например: Бурдей 1953, с. 12; Османская

1984, с. 178; Очерки 1955а, с. 360; Шмидт 1964, с. 544, 545), причем

В.М.Жирмунский безосновательно относит первую попытку создания

коалиции еще к 1549 г., а Г.С.Сабирзянов приписывает эту инициативу

Юсуфу (Жирмунский 1974, с. 458; Сабирзянов 1995, с. 94).

На самом же деле, во-первых, османское правительство весьма слабо

представляло себе ситуацию в Диком поле, чтобы вести даже такую

примитивную игру по сближению татарских Юртов и ногаев путем

пропаганды их религиозной общности. В жестоких многолетних

противоречиях между различными ветвями Джучидов и «Эдигу уругу

мангытами» ислам никогда не занимал сколько-нибудь существенного места.

К тому же ссылки на интересы веры, на борьбу проти~ христиан были

обычны для переписки султанского двора с мусульманскими правителями в

XVI a. (Фодор 1996, с. 25, 26), служили своеобразным дипломатическим и

идеологическим клише для об« нования всей внешней политики Стамбула и

никакой специфическои направленности против Руси не имели.

Во-вторых, Порта не склонна была рвать отношения с Россией, хо тя и

никогда не видела в ней потенциального союзника. Основными "

248

„

-

радиционными, вековыми противниками османов являлись: в Европе —

папы и

Габсбурги, в Азии — Сефевиды и португальцы. Поэтому вплоть до конца 1560-х

годов стамбульское правительство стремилось поддерживать с Москвой мирные

отношения (Мейер 1996, с. 85 и сл.), и антирусская коалиция с мирзами в

середине столетия выглядит сомнительной.

В-третьих, Ахмед-чавуш вовсе не являлся дипломатическим орудием Порты,

призванным выковать антирусский союз. Ногайские земли (сначала кочевья

Исмаила, затем яицкий домен Юсуфа) просто лежали на его пути в Среднюю

Азию. Ведь он был послан вовсе не специально в Ногайскую Орду, а дальше, в

Хорезм, к тамошнему хану Науруз-Ахмеду (Бараку) (Bennigsen, Lemercier-

Quelquejay 1976, р. 226, 227). Об этом же свидетельствует как обращение мирз с

Ахмедчавушем, так и его дальнейшая судьба. Сперва его задержал у себя Исмаил,

но потом отпустил дальше на восток, а на обратном пути из Ургенча турка

посадил «в крепи» буйный Касим б. Шейх-Мамай (HKC, д. 4, л. 66 об., !45).

Только осенью 1552 г. многострадальный Ахмед-чавуш вернулся в Стамбул

(Bennigsen, Lemercier-

Quelquejay 1976, р. 227) . Перед отбытием от «Блистающего

Порога» его снабдили грамотой султана с просьбой о содействии его миссии,

обращенной ко всем государям, владения которых он пересечет, в том числе

«Ямгурчи-бею» и «одному из ногайских беев» — Юсуфу. Это показывает

неосведомленность Порты в степных делах: Ямгурчи был не беем, а

астраханским ханом, у ногаев же «беем» являлся только Юсуф.

Итак, можно ли видеть в ногайско-османских отношениях конца 1540-х —

начала 1550-х годов коалицию? Мне представляется, что нельзя. Более того, нет

также никаких оснований усматривать какоето заметное сотрудничество между

Портой и Сарайчуком в тот период, вести речь о «турецком влиянии», не говоря

уже о русско-турецком «соперничестве» в Ногайской Орде (см., например:

Бурдей 1953, с. 12; Бурдей 1956, с. 190; Кидырниязов 1991б, с. 126; Кушева 1950,

с. 24]; Кушева 1963, с. 186). Единственным существенным стимулом для

контактов Османской империи с ногаями был поиск ею безопасных путей в

союзный Мавераннахр, в обход враждебного

8

B 1555 г. турецкий адмирал Саиди Али, которого обстоятельства некогда занесли в Хорезм,

решил вернуться на родину. По дороге в Сарайчуке он повстречал трех турец«х послов, тоже

возврашавшихся из Средней Азии и пережидавших s ногайской столице очередную смуту в Орде.

Они сообщили Саиди Али, что дальнейший путь

опасен, над Астраханью нависла угроза русского нашествия и глава их посольства,

А"мед

-чавуш, уже

имел стычку с русскими, а теперь попал в плен к «Арслану

-мирзе, который

является одним из мангытских мирз» {речь, конечно, об Арслане б. Хаджиухаммеде из правого

крыла). Адмирал вернулся в Хорезм (Bennigsen, LemercierQuelquejay 1976, р. 234). Таким образом,

Ахмед

-чавуш через несколько лет вновь ездил 'leper ногайскую территорию в Среднюю Азию.

249

Сефевидского Ирана (см.: Bennigsen, Lemercier

-

Quelquejay 1976 р. 216) .

В августе 1551 г. Шах-Али с помощью русских полков в третий и

последний раз занял казанский трон. Сююмбике с сыном Утемип1. Гиреем

были увезены в Москву. Прочие вдовы Сафа

-

Гирея к тому времени уже давно

вернулись к своим родителям (История 1903 с. 56). Юсуф не расставался с

надеждой тоже когда-нибудь увидеть дочь в родных кочевьях, Теперь она

вместе с его внуком оказалась в далекой православной столице. Раньше бий с

сыновьями пробовали убедить Ивана IV, посадив Шах-Али в Казани, женить

его на Сююмбике и тем самым примирить интересы России, Казани и

Ногайской Орды. Теперь же главной заботой бия стало вытребовать «царицу»

в степи. Из Москвы шли отказы. Сначала ее пленение объясняли «грубостью»

ее покойного мужа по отношению к царю, затем — дружеским

расположением к Юсуфу; что же до Шах-Али, то он, дескать, не желает на

ней жениться. Главу ногаев пытались успокоить, заверяя, что «издоволили»

ханшу одеждой и пищей и не препятствуют ее общению с маленьким

Утемишем, а тот по возмужании получит

-

де от государя собственный юрт

(НКС, д. 4, л. 81 об., 82, 117 об.).

В марте 1552 г. Шах-Али под напором татарской аристократии был

вынужден оставить Казань и вернуться в Россию. В награду за верную

службу он, назначенный теперь царем касимовским, попросил у государя

руку Сююмбике. Ногайской верхушке эта свадьба с ханом-неудачником была

теперь совсем не нужна, но русская сторона не собиралась советоваться с

мирзами и только проинформировала их о своих намерениях, а после свадьбы

сообщила о браке Шах-Али с Сююмбике. Брак этот сопровождался попыткой

обоснования нормами обычаев: Шах

-

Али заявил, будто Сююмбике была за

его братом Джан-Али, поэтому он имеет все основания жениться на ней

(НКС, д. 4, л. 107 об.) . «Царица» с новым мужем уехала в Касимов и

окончательно пропала из поля зрения родственников. Крещеного

УтемишГирея, ныне «царя Александра Сафакиреевича», Иван IV оставил при

дворе в Москве.

Как военное вмешательство русских в казанские дела, так и фактическое

пленение дочери все больше выводили из себя Юсуфа. В его ставке был

ограблен посол П.Тургенев — под предлогом того, что он

' Но другое предположение французских авторов — о возможной ногайской поддержке борьбы

османов с Сефевидами на Северном Кавказе в тот период (Вепп1ваеа Lemercier

-

Quelqu ejay 1976, р. 216 ) —

не подтверждается известными мне источни ками.

" По шариату жена не рассматривается как наследство. Х. Атласи обратил на это внимание и

предположил, что в данном случае действовали нормы не мусульманского права, а обыч ая (Атласи 1992, с.

16S). О том, что подобный шаг не являлся чем-то во пиюще незаконным, говорит и то, чего некоторые

ногайские мирзы (например, Кас"~ б. Шейх-Мамай) одобрили этот брак (см.: НКС, д. 4, л. 154).

250

не платит положенных «пошлин» бию (по золотоордынским дворцовым

ритуалам!), а царь Иван воюет Казань — юрт Юсуфова внука утемиш-Гирея. В

ответ Иван Васильевич велел конфисковать все имущество у послов бия и

посадить их под стражу в Замоскворечье; ~амоп» Юсуфа в Посольском приказе в

тот раз даже не стали читать (НКС, д. 4, л. 51, 51 об.).

Между тем тексты этих грамот позже были переведены и вписаны в

Посольскую книгу, отчего и известны нам сейчас. Бий упрекал царя в

пренебрежении сотрудничеством с ногаями в казанских делах и намекал на

мобилизацию огромного ногайского ополчения (НКС, д. 4, л. 75 — 76 об., 111 об.,

112). Однако, как верно указывает С.О. Шмидт, в данном случае едва ли имела

место реальная угроза. Главным опровержением воинственных намеков было

письмо старшего сына Юсуфа —

Юнуса, который изъявлял готовность

поддержать Россию и борьбе за Казань (Шмидт 1964, с. 552).

Действительно, Юнус в цитированной выше грамоте (см. с. 246) показывал,

что отступился от Казани, причем в пользу России, а не Крыма. Среди мирз

постепенно распространялось убеждение, будто данный Юрт является

достоянием московского государя («А про Казань в Нагаех говорят, что ныне

Казань за [царем и] великим князем» —

НКС, д. 4, л. 98 об.). Главным же

препятствием для претворения враждебных планов Юсуфа по отношению к

России оказался нурадин Исмаил. Он выполнил просьбу царя не вмешиваться,

когда русские стали в очередной раз воевать Поволжье (см.: НКС, д. 4, л. 52 об.),

и, конечно, тоже признавал за Иваном IV право на распоряжение тамошним

престолом. («Казань твоя, и царь Шигалеи твои, и ты б... приказал ему с нами

говорити» — НКС, д. 4, л. 103 об.)

Одной из претензий Юсуфа было то, что Иван 1Ч не предоставил Юнусу пост

мангытского бека, на который, по убеждению ногайской стороны, тот давно имел

право. Иван Васильевич объяснял, что при-

п

Но при этом не следует представлять Исмаила как некую «пятую колонну» москвы, как

безоглядного приверженца России. Исмаил реально осознавал могущест» царя, но не пресмыкался

перед ним и вовсе не желал в то время вступать с русскими в сколько

-нибудь тесное

взаимодействие. А вот поиски им благосклонности султана прослеживаются по источникам. В

феврале 1552 г. гонец Исмаила доставил в Стамбул "u«Mo нурадина с просьбой пожаловать ему

санджак

(здесь: знамя —

символ удельного правителя) и несколько пушкарей, а также с

предложением ввести хутбу (ежепят"ичное провозглашение верховного государя страны во время

молебна) с именем СУ~еймана 1. Как обычно, османское правительство переадресовало эти

вопросы своим крымским вассалам. Собственно, данный случай и стал известен как раз из послания

~у~танской канцелярии хану Девлет

-Гирею («Поскольку страна ногаев находится отдалении [от

нашей Порты] и все дела, связанные с ней, известны вам [лучше], то поручаем вам все относящееся

к ней. Примите надлежащие меры и действуйте в порядке. который сочтете наиболее уместным» —

Bennigsen, 1.emercier-Quelquejay 1976, P 219) Таким образом, с попыткой прямого контакта с

Портой у Исмаила ничего не "олучилось,

251

глашал Юнуса к себе на службу на Русь и в таком случае готов был наделить

его искомой должностью — «по тому ж, как были преж сего в Казани

мангитцкие князи» (НКС, д. 4, л. 119). Разумеется, это было невыполнимое

условие: Юнус не мог заплатить расставанием с отцом и родичами-мирзами

за службу «неверному» владыке, польстясь на доходы от полунезависимого

ханства, на которое надвигалось русское завоевание. Кроме того, царь писал,

что быстрый отъезд Шах-Али из Казани не позволил сдержать обещание,

данное ногаям: от русских там, дескать, будет «царь», а от ногаев — «князь»

(НКС, д. 4, л. 46 Oб., 118 —

119).

Наиболее непримиримо к перспективе полного российского господства

на Волге был настроен Али б. Юсуф, начавший набеги на Казанское ханство,

как только там воцарился Шах

-

Али (НКС, д. 4, л. 101). Многие казанские

беки искали на востоке поддержку против могущественного христианского

соседа, К осени 1551 г. относятся сведения о поисках ими нового хана

(Патриаршая 1904, с. 172). Посажение мангытами правителей в соседних

Юртах было общеизвестным и привычным: в Казахском ханстве правил

питомец Шейх

-

Мамая, Хакк

-

Назар, для Сибири ногаи воспитывали у себя

сыновей Муртазы б. Ибрагима. И вот теперь аристократы Казани стали

подыскивать в Ногайской Орде монарха для себя. Не желая искушать судьбу,

ШахАли в марте 1552 г. спешно выехал в Свияжск (Патриаршая 1904, с.172;

Худяков 1991, с. 140-142). Трон освободился. В Ногайской Орде на него

быстро нашелся претендент.

Ядгар-Мухаммед б. Касим б. Саид-Махмуд б. Ахмед, несмотря на

молодость, уже давно участвовал в политических событиях. В 1542 г., в

царствование Абд ар

-

Рахмана, он уехал из родного Хаджи

-

Тархана в Россию,

где прожил восемь лет; еще в начале 1550 г. он находился в составе русской

армии при очередном ее казанском походе. После этого он уже не

фигурирует в числе служилых царевичей, а пребывает среди ногаев

(Вельяминов-Зернов 1863, с. 370, 371; Худяков 1991, с. 147).

В историографии вокруг этой фигуры есть немало заблуждений. Так,

С.М.Соловьев почему-то считал, будто, посадив Ядгар-Мухаммеда в Казани,

«ногаи исполнили султанову волю» (Соловьев 1989а, с. 448); Я.Пеленский

аттестует его как «князя Ногайской Орды» (Pelensky 1974, р.47), что никак не

сообразуется ни с рангом, ни с происхождением данного персонажа .

12

О причинах выбора бием и мирзами именно этой кандидатуры ничего не

известно, во всяком случае, нет никакой информации о6 османском участии.

Немного больше мы знаем о том, что побудило

и Ниже Я.Пеленский называет его «астраханским князем из Ногайской 0рЛы»

(Pe)ensky 1974, р. 83), что ближе к истине, но тоже не совсем верно.

252

ногайскую верхушку вмешаться в дела престолонаследия. Обосновать этот

шаг попытался нурадин Исмаил.

B грамоте, привезенной в Москву в сентябре 1552 г., он объяснял, что

требовалось решить проблему вакантного ханского венца после

стремительного отъезда Шах-Али, «ино от черных людеи царь не будет», т.е.

во избежание самовольного выбора монарха казанским простонародьем. Ведь

казанцы, рассуждал Исмаил, не вправе распоряжаться троном: «Юрт не их —

Магмет Киреев царев юрт был, обеим нам (т.е. Крыму и ногаям. — В.Т.)

поровну было». Ядгар-Мухаммед ~е будет дружить и с ногаями, и с Россией,

отчего сотрудничество между двумя державами только укрепится; а если он

чем-то не угодит мирзам или царю Ивану, то тут же будет отозван обратно в

степи (НКС, д. 4, л. 141). В мае 1553 г., уже после падения Казани, Исмаил

вновь оправдывал поставление хана, но на сей раз тем, что, во-первых,

Казанская земля оставалась без правителя; во-вторых, превосходными

личными качествами царевича, который «казак был молодец, ис Крыма

пришел, и мы ему людеи приказали в службу»; в-третьих, он был направлен в

Казань, дабы «Едигерь царь в ыную землю не попал» (НКС, д. 4, л. 167). Это

послание, уже явно комплиментарное по отношению к плененному хану,

жившему в Москве, служило, видимо, средством смягчения его участи в

плену.

Служилые татары доносили из Ногайской Орды, что Юсуф отправил

Ядгар-Мухаммеда править Юртом по присылке казанцев и для того, чтобы

«тот бы Юрт пуст не стоял» (НКС, д. 4, л. 139, 139 об.), передавая тем самым

«официальную» ногайскую версию. При этом в подобных донесениях

приводится противоречивая информация: по одним сведениям, посланцы

обратились к бию, чтобы «им на Казань дал царевича», и тот откликнулся на

прошение; по другим — Юсуф, наоборот, отказал, потому что находился «в

миру» с Россией и в присутствии царского посла отправил казанцев ни с чем,

а Ядгар-Мухаммед поехал в Казань без его ведома (НКС, д. 4, л. 131 об., 132,

134, 134 об., 139, 139 об.). Разрешить это противоречие попытался Г.И.

Перетяткович: «Князь и мирзы были в затруднительном положении: не

помочь Казани означало отдать ее во власть России, помочь же означало

действовать явно против царя, с которым мирно сносились»; но Юсуф был не

особенно доволен Россией, где фактически в плену находились «о дочь и

внук, и вообще был не против посадить от себя хана в Ка

-

~«н, сделав ее

зависимой от ногаев. Поэтому в присутствии русских посланников он «явно»

отказал казанцам, а на деле все-таки направил туда Ядгар-Мухаммеда

(Перетяткович 1877, с. 201). Рассуждения " И.Перетятковича резонны, но он,

кажется, преувеличил степень лояльности Юсуфа к России. Весна 1552 г. —

это период наиболее резкого обострения их отношений. Может быть, Юсуф в

самом деле "е хотел идти на открытый конфликт и вмешиваться в дела

Казани,

отчего и отказал ее послам. Но позже поддался уговорам своего брата

Исмаила и прочих родичей и решил посадить на трон по их подсказке именно

астраханского царевича, много лет служившего Ивану1~ Таким образом,

данная фигура служила отличным компромиссом между практикой

посажения мангытами ханов и соблюдением интересов русского царя.

Казанцы просили бия дать его ставленнику в сопровождение «не. многих

людей», чтобы не раздражать и не пугать соотечественников видом

многочисленной ногайской конницы. Юсуф выделил ЯдгарМухаммеду

небольшой отряд. В донесениях служилых татар приводится цифра в двести

всадников, но в свою столицу новый хан вступил лишь с тремя десятками

ногаев, а остальные только проводили его до казанских предместий (НКС, д.

4, л. 131 об.-132, 134 об.). Этн данные резко контрастируют с утверждением

«Казанского летописца», будто тогда в Казань явилось из-за Камы десять

тысяч «варвар качевных, самоволных, гуляющих в поле» (Сказание 1959, с.

97, 111). В том же источнике говорится, будто Ядгар

-

Мухаммеда вели тайно,

«пустынями леса, непроходными пути» (Сказание 1959, с. 97). Летописи

подтверждают: по всей Каме стояли русские заставы, и хан выслал на

разведку ногайского Янгару

-

батыра, который попался в плен (Александро

-

Невская 1965, с. 173; Патриаршая 1904, с. 179; Патриаршая 1906, с. 478).

Возглавлял ногайскую свиту Ядгар-Мухаммеда мирза, который в разных

источниках назван по

-

разному: Дзенешем, Зейнешем, Зениетом. Зянеш —

явно татарская стяженная форма имени Джан-Ахмед или Джан-Мухаммед; и

действительно, в рапорте служилого татарина И.Кельдишева (октябрь 1552 г.)

он назван полностью: «Джанмагмет» (НКС, д. 4, л.151 об.). Этот персонаж

титулуется то ногайским мирзой, то ногайским князем, что может

свидетельствовать о договоренности Ядгар-Мухаммеда с Юсуфом о

предоставлении по воцарении ДжанМухаммеду поста мангытского бека в

Казанском юрте. Одно из донесений более определенно пишет о посылке

бием хана «и с ним князя» (не называя последнего по имени) (НКС, д. 4, л.

139).

Отождествление Джан-Мухаммеда непросто. Раз он мирза — стало быть,

потомок Эдиге и едва ли может быть одним лицом с его тезкой, послом

Юсуфа в Москву летом 1552 г. (см.: Перетяткович 1877 с. 201). Из известных

мне мирз имя Джан-Мухаммед носили в то вре!з

мя лишь крымский мангыт — вероятно, сын Дин-Суфи б. Тимура а также

один из братьев Юсуфа. Джан

-

Мухаммед фигурирует в раз"В Родословной книге

«Зимаметь» пропущен при перечислениях поколении однако фраза: «А у Зимаметя

сын Телеш

мурза бездетен» —

вставлена после списка сыновей Хаджике б. Дин

-Суфи и перед списком

сыновей Ибрагима б. Дин

-Суфи <Pro ф. 256, д. 349, л. 278 об.; Родословная 1851, с. 130).

Отсюда логично предположит" что Джан

-Мухаммед также доводился сыном Днн

-Суфи.

254

ных источниках как третий сын Мусы

-

бия от второй жены («Джанбанбет»),

как один из братьев Алчагира б. Мусы («Ян Магмет»), как младший брат

Саид

-

Ахмеда б. Мусы («Ян Махмет») (Ананьев 1909а, с. 13; Довнар

-

Запольский 1898, с. 29; Посольская 1984, с. 82). Думается, кандидатура

собственного брата показалась Юсуфу самой подходящей для сопровождения

нового монарха в Казань и утверждения там в ранге мангытского бека.

Своего старшего сына, Юнуса, которому этот ранг был когда-то обещан и

который неоднократно пробовал добиться его вооруженным путем, бий на

этот раз предпочел оставить дома. Участие высокородного мирзы в

интронизации Ядгар-Мухаммеда служит еще одним свидетельством

непосредственной причастности Юсуфа к этому предприятию.

Не выглядит преувеличением и жесткая реакция русских военачальников

на продвижение ногайских отрядов к Казани. Весной и летом 1552 г.

Избранная рада уже детально разрабатывала планы окончательного

завоевания ханства. Воцарение пришельца «из Нагай» еще более укрепило

царя и бояр в идее подготовки решающего похода. Из Казани шли вести, что

«в городе царь Едигерь-Магметь съветом злым с казанцы утвердилися, а

государю бить челом не хотят; а единомышленников его Кулшериф молна и

кады, да Зейнешь князь нагайской... всю землю на лихо наводять»

(Патриаршая 1904, с. 202). Ногайская Орда в ту пору воспринималась

русскими властями как в целом враждебная сила. При разработке диспозиции

похода учитывалось, что при завоевании ханства, возможно, придется

сражаться не только с казанцами, но и с крымцами и ногаями (Александро

-

Невская 1965, с. 172; Летописец 1965, с. 73; Соловьев 1989а, с. 448, 450).

С.О. Шмидт в разрозненных сообщениях источников сумел увидеть

целую дипломатическую программу, направленную на предотвращение

ногайского вмешательства. Во-первых, в 1551 г. в Орду был послан

П.Тургенев, который привлекал на сторону русских Исмаила (обещанием

посадить его ставленника в Астрахани) и настраивал его против Юсуфа;

последнего же пытались прельстить посулами «казанского жалованья» его

сыновьям и женитьбы его дочери на Шах-Али; Тургенев вошел в контакт с

беглыми казанцами в ногайских улусах и получал от них информацию о

степных делах. Во-вторых, бию и нуРадину шли требования царя,

подкрепленные прямыми угрозами, не вмешиваться в казанские проблемы

без его воли. Наконец, были отданы распоряжения военного характера:

развернулось строительство крепостей, засек, на границах сосредоточивались

войска. «Все эти 'яеры послужили препятствием для организации крымско

-

ногайскоастраханского похода против России», — пишет С.О. Шмидт

(Османская 1984, с. 178, 179; Шмидт 1964, с. 49, 50). В другой работе он

вы~казал мнение, что миссия Тургенева помешала «вступлению орды

исмаила в антирусскую коалицию» (Очерки 1955а, с. 360).

Не нахожу оснований возражать против подобных умозаключении

Действительно, весь комплекс мер, предпринятых русским правитель ством

по отношению к ногаям, выглядит как целенаправленная про. грамма для их

нейтрализации. Но вот только все эти меры предпри. нимались за год до

последнего похода Ивана Васильевича на Казань, и достигнутые Петром

Тургеневым результаты уже успели во многом обесцениться. Весной 1552 г.

Юсуф все-таки сделал недружественныи по отношению к России шаг,

направив в Казань хана без согласования с царем. Да и Исмаил уже задолго

до приезда к нему Тургенева придер живался пророссийской политики, так

что, наверное, не стоит приписывать московскому послу заслугу в

переориентации нурадина. Другое дело, что его визит и беседы с нурадином

оказались

решающими в убеждении Исмаила начать сепаратные действия, не

подчиняясь бию. В любом случае — и здесь я полностью согласен с С.О.

Шмидтом— русская дипломатия заметно повлияла на предотвращение

вооруженного выступления «стотысячной рати мангытской» на защиту

Казани.

23 августа 1552 г. царь Иван Васильевич осадил Казань. Одним из

активных участников обороны города был Джан

-

Мухаммед. Летопись

сообщает, что он «со всеми нагаи и многыми казанцы» сделал вылазку на

передние «туры» (осадные укрепления), но был разбит (Патриаршая 1904, с.

212; Патриаршая 190б, с. 508). Очевидно, мангытский бек функционально

соответствовал беклербеку и формально (а во время войны и практически)

командовал войском ханства ~. «Казанский летописец» сообщает, что хан до

последнего момента надеялся «на пошедших своих послов звати нагаискых

срацын в поможение им», казанцам (История 1903, с. 97). Из

дипломатической переписки известно, что Джан-Мухаммед еще только при

вступлении русской армии в западные пределы Юрта отправил Юсуфу весть:

«Х Казани идет сила великая, и они (ногаи. — В.Т.) б Казани пособь

учинили» (НКС, д. 4, л. 151 об.). Князь А.М.Курбский позднее вспоминал,

что глава Ногайской Орды откликнулся на этот призыв; в то время как хаи

Ядгар-Мухаммед с тридцатью тысячами воинов «затворился в городе» и

столько же держал вне крепостных стен, «такоже и лге людие, яже нагаискии

улубии ирислал на иомощь ему, а было их аки две тыся щи и колько сот»

(Курбский 1914, с. 183 — 184).

Однако есть

документы с информацией противоположного толка Даже

авторы «Казанского летописца», которые, казалось бы, были заинтересованы

в преувеличении численности вражеских ратей (чтобы подчеркнуть героизм

русского воинства), пишут о неудаче посольства из обреченной Казани к

Юсуфу. Согласно этому «Летописцу», послы преподнесли бию дары и

умоляли поднять «люди своя, елико хотят»

" Может быть, этой прерогативой мангытского бека и объяснялась длительная не

занятость данного поста в Казани. Местная знать не желала вручать всю военную силу

Юрта в руки приезжих ногайских мангытов.

256

на подмогу. Ногаи с удовольствием забрали подарки, но в помощи отказали,

якобы всячески расхвалив московского царя, а посетителей назвав лукавыми,

безверными и клятвопреступными (здесь русский QBTop дал волю своей

фантазии и риторике) (История 1903, с. 129; Сказание 1959, с. 142).

В октябре 1552 г. в Москву из Ногайской Орды вернулся гонец П.Шейдяков и

рассказал, что к Юсуфу и Исмаилу в самом деле явились казанцы с просьбой

помочь осаждаемой столице или же двинуться на Русь, отвлечь царя. Бий созвал

совещание («думу»), на котором гонцы от Исмаила заявили, что сейчас при дворе

Ивана Васильевича находится его посол и нужно дождаться его возвращения —

«и что будет вестеи, яз (Исмаил. — В.Т.) деи тогды по тому учну и думати, как

чему можно статися». Посол Юсуф-бия теперь тоже пребывает в Москве, говорил

нурадин, поэтому бию нельзя сейчас нападать на Русь (НКС, д. 45, л, 148). Так на

совете и не решились направить конницу к Казани . Более того, на протяжении

всего 1552 года, также и

15'

во время завоевания Казани, в Москву приезжали посольства от ногаев, даже в

октябре, когда город был осажден. Не получилось и их нашествия на Россию.

Все

-

таки «экономический интерес, испытываемый ими к Москве, преобладал над

религиозной солидарностью с Казанью» (Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р.

205).

2 октября Казань пала. Население ханства, едва оправившись от шока, начало

партизанскую войну, которая часто и не вполне верно характеризуется как

восстание. Уже весной 1553 г. во главе движения встал сотник Луговой стороны

Мамыш

-

Берди. Его отрядам удалось разгромить и пленить воеводу Б.И.

Салтыкова. Постепенно война охватывала Среднее Поволжье. Мамыш-Берди и

его соратники решили закрепить успехи частичным восстановлением казанской

государственности. В ближайший Юрт —

Ногайскую Орду была послана

делегация с просьбой выделить им мангытского бека (формально тот имел бы

полномочия командовать всей армией бывшего ханства)~~.

Две с лишним тысячи ногаев, что действовали в окрестностях осажденной

Казани, таким

образом, являлись не ногайским войском, мобилизованным Юсуфом, а скор«всего отрядом какого

-

нибудь мирзы, который подошел к Казани на свой страх и риск. В татарском фольклоре

сохранились воспоминания о приходе как раз в сентябре 1552 г. и поселении на Арской стороне

мирзы Кадрака б. Камая б. Исмаила вместе с <<ногаями

-билярами» (Ахметзянов М. 1993, с. 158). Но

мирза Кадрак (Кадыр

-Ахмед?) ни среди внуков Исмаила, ни среди прочих мангытов в письменных

источниках не Упоминается, равно как и Камай.

l6

Не совсем разобравшись в структуре власти Казанского ханства и Ногайской Орды, а также в

особенностях позднеджучидских династических порядков, некоторые вторы (вслед за русскими

летописями и сказаниями) полагают, что в то время казан

-~> приглашали

к себе из ногайской среды

хана (см., например: Алишев 19956, с 150; Худяков 1991, с. 157; Pelensky 1974, р. 42). С.Х.Алишев

так прямо и пишет: "у ногайцев было сколько угодно князей, имевших право законно, по

тогдашним обы"аям, занять какой

-нибудь престол как наследники царской династии». Именно

потому

-де и стал тогда казанским «ханом» Али б. Юсуф. Все обстояло как раз наоборот:

Тр~лавлов

257

Сначала обратились к Исмаилу, чьи кочевья граничили с казан скими

владениями. У нурадина посланцы Луговой стороны «просили на княженье сына

его Магмет мирзы», а в качестве поминка вручили доспех, снятый с

разгромленного Бориса Салтыкова. Исмаил отказал сразу: «Идет на меня недруг

мои крымскои царь» — и выпроводил гонцов ни с чем (НКС, д. 4, л, 194) (на

самом деле никакой крымской угрозы тогда не было). Но идея заполучить

ногайского военачальника не угасла. В декабре 1553 г. в Москву поступили

сведения, что казан ский бек Кулай явился к бию Юсуфу и выпросил у того на

«княженье» его сына Али (НКС, д. 4, л. 201). С этим деятелем мы уже не раз

встречались на страницах нашей книги. При Шейх-Мамае Али неудачно воевал с

крымцами, в начале 1550-х нападал на «украйны».

Летопись повествует, что взятый из Ногайской Орды «царь им не учинил

никоторые помочи», и Мамыш-Берди «царя убил и всех нагаи побил», продолжив

борьбу самостоятельно (Львовская 1914, с. 569). Андрей Курбский живописует

расправу следующим образом: «Егда разсмотревши, иже мало им прибыли с того

царя, убиша его и сущих с ним татар, аки триста, и главу ему отсекоша и на

высокое дерево взоткнули, и глаголали: „Мало было взяти тебя того ради на

царство, з двором твоим —

да обороняеши нас, а ты и сущие с тобою не сотворил

нам помощи столько, сколько волов и коров наших поел; а ныне голова твоя да

царствует на высоком коле"» (Курбский 1914, с. 226).

В литературе принято считать, что этим убитым «царем» был ногайский

мирза Али. На несоответствия в источниках по этому поводу обратил внимание

А.Г.Бахтин. Он прав, когда утверждает, что казненный не мог быть Али б.

Юсуфом, так как последний был жив еще в 1556

-

1557 гг.' (Бахтин 1998, с. 150; об

Али после 1556 г. см.: НКС, д. 4, л. 373). Я согласен с теми, кто отрицает

активную роль мирзы Али в партизанской войне, и, более того, считаю„ что он

вообще не участвовал в ней. 15 декабря 1553 г. гонец Д.Баймаков докладывал в

Посольском приказе, что в ответ на просьбу казанской делегации отпустить сына

на княжение «Юсуф де был его (Али.— В.Т) отпустил и опять велел воротить, а

того не ведает (гонец.— В.Т.), зачем воротил» (НКС, д. 4, л. 201) . Нам сегодня

тем более трудно судить,

мангытская знать не принадлежала ни к какой царствующей династии и «по тогдашним обычаям» не

смела претендовать на какой-нибудь ханский трон.

"На это указал еще В.М.Жирмунский, отметив, что весть о гибели Али оказалась ложным

слухом (Жирмунский 1974, с. 467). Но А.Г.Бахтин напрасно считает, будто позднее Али находился

на русской службе в Москве и с 1578 г. его имя неоднократно упоминается в официальных

документах (Бахтин 1998, с. 150). В Москву прибыл служить другой сын Юсуфа —

Эль,

родоначальник княжеского рода Юсуповых. Али в Россию никогда не приезжал (см.: Трепавлов

1997в, с, 56 —

58).

" Выделенная часть фразы опущена в опубликованном тексте четвертой Ногайской посольской

книги (см.: Продолжение 17936, с. 115). Поэтому исследователи, незнакомые с архивным

подлинником документа, не подозревали о столь скором возвращении Али к отцу.

258

зачем. Очевидно, бий сперва поддался уговорам гостей, а затем пере,,ал и не пожелал

отправлять сына на верную смерть, впутывать его B безнадежную схватку с

царскими войсками. Можно догадываться,

и в этом случае не обошлось без влияния Исмаила: предыдущие обытия

показали, что как только Юсуф замышлял какую-нибудь антирусскую акцию,

нурадин оказывался тут как тут и расстраивал ее.

1ем более что Исмаил был в курсе поисков «князя» казанцами: ведь сначала они

обратились с этой просьбой к нему.

I-Ip если не Али, то кто же тогда стал мангытским беком у татарских повстанцев?

Летописи приводят имя еще и другого приглашенного от ногаев «царя» — Ахполбей

(Львовская 1914, с. 568; Патриаршая 1904, с. 265). А.Г.Бахтин считает его

Чингисидом, поскольку это «царевич» (скорее всего астраханский, но ни в коем

случае не ногайский); именно Ахполбей стал соратником Мамыш-Берди, и именно

он был убит им в начале 1556 г. (Бахтин 1998, с. 149, 150, 189). g.11елеHский

отступился от этой проблемы, отметив лишь, что отнощения Мамыш-Берди с Али б.

Юсуфом и его династическая политика неясны из-за ссылок в русских источниках

еще и на Ахполбея (Pelensky 1974, р. 49).

Мы уже убедились выше, что обозначения «царь» и «царевич» не обязательно

отражали действительный статус. В конце концов Ахполбей мог быть столь же

фиктивным, выдуманным летописцами «царевичем», как и Али — «царем» (ханом).

Раз он был приглашен из Ногайской Орды, то с большей вероятностью можно

допустить, что он получил звание мангытского бека. Имя Ахполбея не встречалось

мне среди джучидских династов, в том числе и астраханских. Логично

предположить, что он как-то связан с прежним мангытским беком Казани — Джан-

Мухаммедом (Зейнешем) б. Мусой, о котором после падения Казани нет

упоминаний; видимо, он погиб в кровопролитной битве, развернувшейся на

городских улицах 2 октября 1552 г.

А может быть, Ахполбей — его сын? На такое предположение наводит

протокольная приказная запись от 12 мая 1560 г. В тот день в Москву приехал

«нагаискои Акболтаи мирза Занешев сын княmou». Он удостоился аудиенции у

Ивана IV, где просил отпустить его служить в Астрахань. Царь согласился, и 30

июля мирза уехал на юг (НКС, д. 5, л. 162 — 164). Поскольку среди ногаев никогда

не было биев («князей») по имени Зейнеш, то допускаю, что имеется в виду Т0Т

самый казанский мангытский бек Джан-Мухаммед. А Ак-Балта (Акболтай, ср.

Ахполбей) являлся его сыном.

1то же касается описания в источниках его казни, то это вполне мо"ло оказаться

преувеличенными слухами, как и распространенные сплетни о гибели Али б. Юсуфа.

Не исключено также, что вся история

ногайско-казанском сотрудничестве была выдумана московскими идеологами для

создания эпической картины размаха партизанского

9*

259

движения и, стало быть, закоснелости завоеванных татар в своен «неверной»

религии, в непокорности великому государю. Позднее это пригодилось для

оправдания широкой христианизации и русификации Казанского юрта, и

прежде всего его бывшей столицы.

На самом деле ногаев довольно мало волновали судьбы поволж ских

татар, оказавшихся под властью русских. После взятия Казани Иван 1Ч

отрядил к Юсуфу гонца «казанскои сеунчь сказати». «Бог нам милосердье

учинил, — писал царь. — Казань со всеми людми в наши руки дал». Там же

сообщалось о пленении и увозе на Русь хана ЯдгарМухаммеда (НКС, д. 4, л.

158, 158 об.). Примерно то же было велено передать Исмаилу с добавлением:

«А ведомо вам и прежним вашим всем, что Казанскои юрт от начала наш

Юрт» (НКС, д. 4, л. 160).

Ногаи приняли «сеунчь» (сююнч — весть о победе) внешне достаточно

равнодушно, лишь немного обеспокоившись участью полоненного хана. А

Касим б. Шейх

-

Мамай и вовсе изобразил ликование: мы, дескать, «весели

учинились. То от нас разронилося и чюжо нам стало. А нам то недруг же был.

Слышав есмя его взятье, обрадовалися» (НКС, д. 4, л. 184 — 184 об.).

Юсуфа же гораздо больше заботила судьба его дочери, казанской ханши

Сююмбике, проживавшей с мужем Шах-Али в Касимове. Вероятно, она

жаловалась отцу на жизнь, и рассерженный бий задержал у себя русских

гонцов. Царь Иван выговаривал в письме его первенцу Юнусу, что Юсуф,

мол, поступает так, «слушая женсково ума»; на самом деле Сююмбике живет

беспечально, а ее сын УтемишГирей находится при царском дворе и крещен в

православие под именем Александр (НКС, д. 4, л. 231 об.). Затем до

Сарайчука донесся слух, будто Шах-Али «Сююнбек царицу казнил — носа еи

срезал и, поруганье всякое учиня, убил ее до смерти». Царь тут же

организовал поездку ногайского посольства в Касимов, дабы оно смогло

убедиться, что ханша жива и невредима (НКС, д. 4, л. 240 — 241).

Вскоре Юсуфу стало уже не до участи дочери. Разгорелась большая

смута, в которой ему суждено было погибнуть (см. следующую главу). В

декабре 1556 г. его победитель Исмаил просил отправить в Ногайскую Орду

«Утегирея царевича» (ныне «царя Александра

!9

Сафакиреевича», как звали его на Руси) , а до этого неоднократно домогался

высылки в степи хана Ядгар-Мухаммеда (крещеного «царя Симеона

Касаевича») (НКС, д. 4, л. 197, 198 об., 357 об., 375). Кром~ того, заняв

бийский трон, новый предводитель Ногайской Орды безуспешно, но

регулярно пытался убедить московского царя выплачивать ему ежегодные

«мангытские доходы» с Казани, ссылаясь на их

19

Видимо, в промежутке между посольствами Юсуфа в январе 1554 г. и Исмаила в декабре

1556 г. Сююмбике умерла, иначе Исмаил справлялся бы о ее судьбе или просил отправить «в

Наган» и ее тоже. Молодой «царь» утемиш

-Александр осиротел и новый бий хотел вернуть его

на родину матери и деда.

260

адиционность (см., например: НКС, д. 4, л. 259 об., 260, 361 об., 376)

Русскую же сторону беспокоил другой вопрос — казанские бе,енцы в

Ногайской Орде. Почти в каждом послании Исмаилу и в назах послам второй

половины 1550

-

х годов содержалось требование перебить беглых казанцев в

присутствии русского посла или же выать их ему (см., например: НКС, д. 4,

л. 357 об.; д. 5, л. 68). Насколь„о мне известно, подобная экзекуция не

состоялась ни разу. Татарские мирзы и беки плели заговоры против русской

воеводской администрации в Казани, лелеяли планы возрождения ханства,

ссылались по этому поводу с единомышленниками, затаившимися на родине,

и z Крымом. Их деятельность была заметна еще в 1570-х годах. Но ногайские

власти никогда не принимали близко к сердцу эти реваншистские затеи и не

пытались предпринять какие-то радикальные меры против царских

наместников на средней Волге.

Астраханские дела. Дом Эдиге к концу 1540-х годов стал постоянным и

прочным фактором в жизни Астраханского ханства. С местной династией

«Темир Кутлуг улы» мангытская верхушка породнилась. Ак б. Юсуф был

женат на дочери хана Ак-Кобека, а хан ДервишАли являлся сыном сестры

Юсуфа и Исмаила, Ширин

-

беки (НКС, д. 6, л. 182; Howorth 1965b, р. 354).

Увидев в России гораздо более опасного врага, чем астраханский монарх,

бий решил оставить разногласия с ним и заняться подготовкой большого

похода на Россию. По разработанной в его ставке диспозиции ногайские

войска должны были форсировать Волгу подальше от завоеванной Казани —

под Астраханью. Подданным Ямгурчи отводилась роль перевозчиков. Тот

согласился и обещал выделить пятьсот своих воинов (НКС, д. 4, л. 190). Но у

них ничего не получилось, так как Исмаил начал ссориться с братом и бий

вынужден был остаться в Орде. Ивана 1У нурадин успокоил, отсоветовав

посылать рать к Астрахани, с которой он, Исмаил, обещал разобраться позже.

Таким образом, глава ногайской державы стал искать согласия с

астраханским властителем и окончательно отказался от прежней идеи

посажения на трон Дервиш-Али. Исмаил же продолжал настаивать на этом

шаге.

Мы расстались с Дервиш-Али в предыдущей главе, когда в февра"е 1549 г.

он отъехал «в Наган». Перед отбытием он поклялся перед царем в том, что,

находясь там, будет дружить с друзьями Ивана Васильевича и вместе с ним

выступать против его врагов (Посольские

с 263). Историю своего пребывания за Волгой он изложил в грамоте,

доставленной в Москву в октябре 1551 г. Дервиш-Али у еР~11, что не забыл

свои шертные обязательства, данные накануне огьезда. Однажды к нему

явился некий саид и сообщил, будто Юсуф " Исмаил собираются воевать

Астрахань, а царевичу лучше остаться у "о"аев (напомню, что он неохотно

оправился в степи и собирался

261

вскоре вернуться в Россию). Дервиш

-

Али так и сделал, не решившись

ослушаться рекомендации саида — духовного лица («Толко не послушати

ево, ино как бы вере своеи излаять»). Позже Ямгурчи убил саидова сына, и

саид уговаривал бия двинуться на Астрахань; на этом тогда настаивал и

Исмаил. Однако Юсуф «братства не учинил» и при этом отказывался

отпустить Дервиш-Али на Русь. Тот, вконец разоча рованный, просил царя

дозволить вернуться в его владения (СГГД, ч. 2, с. 47, 48). К просьбе

присоединились главный нурадин Исмаил и сторожевой нурадин Белек-

Пулад б. Хаджи-Мухаммед, который писал, что Дервиш-Али почти три года

умолял бия отвоевать для него Астрахань, а бий постоянно отказывался,

отчего царевич и мечтает явиться вновь к царю, «в ноги ево пасти, о Юрте

своем бити челом». Мирзы гарантировали еще большую его лояльность к

Ивану 1V (НКС, д. 4, л. 90 об., 91).

В октябре 1551 г. Дервиш-Али наконец приехал в Москву. На тронном

приеме он бил челом, чтобы государь «учинил его на Астарахани». Но царь,

посовещавшись с боярами, решил «пожаловати Дервиша царя городом

Звенигородом», куда тот и отбыл в марте 1552 г. (СГГД, ч. 2, с. 48 — 50).

Исмаилу и Белек

-

Пуладу было послано сообщение, что астраханец ласково

принят и пожалован; царь просил отправить в Звенигород семью Дервиш-

Али (которая жила у Белек

-

Пулада) и обещал со временем послать на

Астрахань свое войско «в судех, со многими пушками и пищалми» (НКС, д.4,

л. 94 об.— 96).

Если Юсуф без восторга отнесся к намерению начать войну России с

Астраханским ханством {и неминуемую ссору с Крымом), то для Исмаила

план посадить там на престол Дервиш-Али превратился в навязчивую идею.

В 1551 — 1552 гг. он многократно предлагал царю Ивану идти на Ямгурчи,

посадить на его место Дервиш-Али (как когдато Шах-Али в Казани) и обещал

свою помощь. Приемы убеждения он придумывал разные: то заверял адресата

в нерушимой преданности претендента, своего «сестринича», царю и ногаям;

то предлагал держать в Москве сына Дервиш-Али в залог лояльности отца; то

приводил в пример кабардинцев, которые уже дважды сажали ханов

20

в Астрахани —

Ак

-

Кобека и Ямгурчи.

Иван Васильевич не отказывался и даже поддакивал, напоминая о своей

прежней дружбе с Ак-Кобеком, но всякий раз твердо заявлял,

'о О контактах ногаев с народами Северного Кавказа в то время известно не много В 1551 г. Исмаил

собирался воевать своего противника, тюменского шамхала, и про сил у Ивана1У две пушки со

стрельцами, которые обещал впоследствии вернуть Нигде не говорится, состоялся ли этот поход.

Противостояние разрешилось миром, так как в следующем году Исмаил уже «был в шевкалскои земле и

женился тамо пятою женою». Во владениях шамхала его застал гонец Б.Кииков , проживший там в став~~

Исмаила пять дней (НКС, д. 4, л . 12 , 98).

262

что на первом месте для него сейчас стоит «казанское дело» (НКС,

4 л ]2, 12 об., 37 об., 54, 55, 57 об., 104, 104 об., 108). А вот после в3ятия

Казани Иван IV c oToBHoc гью стал выяснять намерения Исмаила и мирз его

лагеря. «И что будет твоя мысль о Астарахани и о Дервыше царе, и ты бы

свою мысль к нам отписал, — предлагал царь нурадину (как будто за два года

переписки тот не объяснял много раз, в чем состоит его „мысль"!). — И мы о

том деле астараханском, также помысля крепко, учнем делати, как пригоже»

(НКС, д. 4, л. 160 o6.— 161). Характерно, что бия Юсуфа и его ближайшего

сторонника Касима б. Шейх-Мамая царь лишь извещал о казанской победе и

предлагал безбоязненно торговать в Казани; никаких рассуждений об

Астрахани в посланиях, направленных им, не содержалось.

Таким образом, Исмаил уже расценивался как союзник царя и как

полностью независимая фигура в ногайской политике. Русское правительство

учитывало его роль в Орде и благодарило за предотвращение антимосковских

действий бия. Белек

-

Пуладу, младшему коллеге Исмаила по управлению

правым крылом, был направлен подобный же запрос. У мирзы хотели

выяснить конкретные сроки, когда ногаи желали бы начать астраханскую

кампанию, «чтобы нам весны не пропустить» (НКС, д. 4;

-

л

-.-

164). Это было

естественно, так как БелекПулад по должностй являлся военачальником

крыла. Вероятно, после успеха в Казанской войне Иван IV не хотел

откладывать решение астраханского вопроса. Начались активная переписка и

обмен посольствами между Москвой и ставкой Исмаила.

Но война все не начиналась. Через год после падения Казани нурадин

недоумевал, почему царь держит Дервиш-Али в Звенигороде и ни отпускает

его в Ногайскую Орду, ни снаряжает рать на нижнюю Волгу. Исмаил

напоминал, что одним ногаям не под силу захватить Астрахань, так как у них

нет огнестрельного оружия. Наконец было Решено, что русское войско

двинется по реке на судах, а ногайская конница — берегом. Если удастся

взять город, то царским «воеводам посадити на Астрахань царя дербыша, а

Исмаилю сына или племянника» — видимо, на пост мангытского бека

(беклербека) при хане. Сразу после этого нурадин должен начать

вооруженную борьбу с Юсуфом. Окончательно эти условия были закреплены

на переговорах ногайского посольства в русской столице

октябре 1553 г. (см.: Книга 1850, с. 73 — 75; Лебедевская 1965, с. 225;

Летописец 1895, с. 11; НКС, д.4, л. 193, 193 об., 197; Патриаршая 1904, с. 235;

РС, д. 49, л. 177 oб., 178).

Иван 1Ч задумал разрубить астраханский узел. На ближайшую весну он

наметил завоевание Юрта. В официальное идеологическое

о"Равдание очередной войны входила и обор она ногайских союзников от набегов хана Ямгурчи

(см.: Книга 1913, с. 653; Лызлов 1787, с. 197; РС, д. 49, л. 177 об.).

263

В феврале 1554 г. к Исмаилу был послан Микула Бровцын. Из на каза ему

явствует, что данная миссия была направлена исключительно к Исмаилу, а

ознакомление других мирз с содержанием переговоров исключалось. От

Бровцына требовалось добиться выполнения союз ником октябрьских

договоренностей и взять с него шертную запись. Главное же — посол должен

был строго конфиденциально («приступяся... блиско, молвить... тихо»)

изложить план кампании и участия в ней Исмаиловых ногаев. На последних

возлагалась задача дождаться войско воеводы Ю.И. Шемякина-Пронского у

Переволоки; затем

21.

отрядить часть людей на корабли, а остальным идти к Астрахани; по взятии

ее назначить туда бека («своего князя доброго, которои бы умел Юрт

здержати»), а также выделить необходимую свиту и охрану для нового хана,

Дервиш-Али. При хане предусмотрен русский советник, но если Исмаил и

Дервиш-Али не увидят в нем необходимости, то пусть отправят его на Русь.

Тех астраханцев, что наверняка побегут из города, надлежит успокоить и

убедить вернуться. После устроения дел Исмаилу предлагалось послать

Ивану1У свои предложения по укреплению нового режима в ханстве, «чтобы

на нем Дербыш царь вперед жил неподвижно» (НКС, д. 4, л. 214-217 об.).

Исмаил не возражал против такой программы, и после ледохода войско

князя Шемякина-Пронского выступило на юг. Но союзников на условленном

месте не оказалось. Исмаил не рискнул принять участие в походе, потому что

как раз в это время, летом 1554 г., началась его ожесточенная борьба с

Юсуфом. «Сказание» о взятии Астрахани сообщает кратко, мол, он

«завоевался» и оттого не явился к Переволоке (РС, д. 49, л. 177 об.).

М.Бровцын, все еще сидевший в ставке нура-дина, рассказал об этом

подробнее. Хотя Исмаил и велел своему писцу скопировать царский план

войны, но заявил, что «ему не до Астарахани, [а] до себя». Правда, чувствуя

вину перед московским партнером, он послал верховых искать на Волге

Дервиш-Али и Шемякина-Пронского, чтобы объяснить ситуацию и, может

быть, отговорить их от продвижения к Астрахани, но те уже ушли вперед, не

дождавшись ногаев. Тут между Исмаилом и Юсуфом начался открытый

конфликт, и внимание нурадина полностью переключилось на внутренние

дела (см.: НКС, д. 4, л. 242 об., 243).

2 июля 1554 г. столица ханства была занята русскими без малейшего

сопротивления. Ямгурчи бежал в азовские степи. В Юрте воцарился Дервиш

-

Али, при нем состоял, как и планировалось, советник-протектор — давний

знаток татарских и ногайских проблем, искусный дипломат П.Тургенев.

Поскольку ногаи не приняли участия в кампании вопрос о введении

должности беклербека-«князя» даже не поднимался. И вообще интересы

Ногайской Орды были в целом проигнорированы

"Переволока —

место, где Волга более всего сближается с Доном. В 1589 г. там

был основан Царицын.

264

Те сорок тысяч алтын, что когда

-

то заволжские бии пробовали взимать с

Астрахани, Дервиш-Али должен был теперь ежегодно отчислять в Москву вместе

с тремя тысячами осетров (Соловьев 1989а, с. 469).

В отношениях российского правительства с ногаями впервые стал

проскальзывать покровительственный тон. В сентябре 1554 г. в наказе ослу,

отправляемому в Польшу, содержалась следующая информация о положении в

Поволжье: «Нагаи, видя то дело астораханское, все ко государю нашему

приложилися». На вопрос короля Сигизмунда-Августа о причинах такой их

покладистости надлежало отвечать: «Нагаи кочюют у Волги по берегу, а

зимовища у них около Астарахани, и им, не приложась ко государю нашему, как

пробыти? И они кочюют врозни, ино одною неделею всех их государя нашего

люди поемлют» (ПДПЛ, т. 2, с. 450). Однако на самом деле подчинение нижней

Волги власти царя было далеко не закончено. И разумеется, хвастливые

заявления о полной поксфности Ногайской Орды Ивану 1Ч совершенно не

соответствовали истине

22

Крымские дела. «Нугай кыргыны» (Ногайская бойня) — разгром Али б.

Юсуфа у Перекопа зимой 1548/49 г. — полностью расстроил отношения

Ногайской Орды с Крымом. С одной стороны, ногаи горели жаждой мести, но с

другой — получив сокрушительный отпор, опасались задевать Бахчисарай. Они

попробовали было найти поддержку у царя Ивана. Тот изъявлял солидарность,

соболезновал потерям и предлагал мирзам повторить поход «сею зимою»

(1549/50 г.), обещая направить свое войско будущим летом (Посольские 1995, с.

289, 291, 298 — 300). Но от повторного риска мирзы отказались, да и сомневались

в искренности царских намерений в период разгорающейся Казанской войны.

Они были правы: Иван Васильевич вовсе не собирался начинать боевые действия

в южных степях накануне решающей борьбы за Казань. Единственное, чем он

реально выразил сочувствие, так это арест в Москве крымского посла и призыв к

донским казакам совершить набег на крымские владения (Посольские 1995, с.

285, 291).

гг

Н.И, Веселовский так оценивал роль ногаев в астраханской кампании 1554 г.: "Иван Грозный

буквально осуществлял политическую программу умного и искреннего своего друга (?! —

В.Т.)

Измаила... Ни собственного почина, ни собственного плана великий князь Московский в этом деле

не проявил, он лишь блестящим образом воспользовался чужой указкой» (Веселовский 1910б, с.

11). На самом же деле приведенные нами документы показывают, что Исмаил не принял никакого

участия в разработКе плана войны. Ее ход от начала до конца был намечен русскими стратегами.

Единственное, на что согласилось московское правительство, —

это посадить на астраханский трон

Дервиш

-Али, хотя Иван 1Ч однажды намекнул на присмотренную им другую канд"датуру —

служилого царевича Кайбулу, сына астраханского хана Ак

-Кобека (см.: КС д 4, л. 108). В заслугу

Исмаилу можно поставить разве что его настойчивость, которой он склонял царя к вмешательству в

астраханские дела. Но мы видели, что и данном случае царь руководствовался только своими

планами и приступил к воен"ь'м действиям в удобное для себя время.

265

Не следует думать, будто при враждебности правителей контакты между

двумя Юртами абсолютно прекратились. От того же, 1549 г. сохранилось

известие, что сын аталыка (дядьки

-

воспитателя) Юсуфа уехал в Крым

«грамоте учитися» (Посольские 1995, с, 309); наверняка продолжалась

торговля. Но в целом, конечно, связи ослабли.

Кардинальная перемена в ногайско-крымских отношениях наметилась с

начала 1551 г. Умершего хана Сахиб-Гирея сменил ДевлетГирей б. Мубарек-

Гирей б. Менгли-Гирей. «Тот недруг от сего прелестного света отшел», —

писал о Сахиб-Гирее бий Юсуф и добавлял, что его преемник «мирен с нами»;

«крымсково первово царя не стало, а на его место инои царь учинился, и тот

царь с нами в дружбе и в братстве учинился, и послы наши меж нас ходили»

(НКС, д. 4, л. 9 об., 75 — 75 об.). Вскоре Девлет-Гирей сделал широкий жест

примирения, освободив из тюрем и отпустив домой воинов Али-мирзы,

плененных в Ногайской бойне (НКС, д. 4, л. 2).

Миролюбие хана преследовало глобальные политические цели, о чем

свидетельствовало его посольство в Сарайчук, в которое входил и

представитель султана. Выше мы рассказывали об этом посольстве. Новый

владелец бахчисарайского дворца желал союза с мусульманскими Юртами

против России. Крымцы привезли Юсуфу и Исмаилу богатые дары,

рассыпались перед ними в похвалах и предложили идею антимосковской

коалиции: «Мы... отселе поидем (на Русь.—

В.Т.), а вы бы оттоле пошли»

(НКС, д.4, л.36, 75 об.). Опытные политики, бий и нурадин крепко

задумались, молодые же мирзы с энтузиазмом подхватили затею общего

похода (см.: НКС, д. 4, л. 33, 34 об.). Их привлекала в первую очередь не

исламская солидарность, а шанс пограбить «украйны». Исмаил, как нам уже

известно, решил взять сторону России. Юсуф колебался: его прельщали

внимание и личное обращение султана, но и беспокоила смутная перспектива

смены давнего политического партнера, русского царя, на владыку

ненавистного Крыма. «В пословицах говорят,— делился он сомнениями с

Иваном IV, — хотя деи у ково будет тысяча другов, и... их за одново имен, а

одново деи недруга за тысячю имеи» (НКС, д. 4, л. 75 об.).

Через год Девлет-Гирей обратился к бию с тем же предложением, но тот

все не мог решиться на выбор (см,: НКС, д. 4, л. 134). Исмаил уже давно

сотрудничал и переписывался с Москвой, а Касим б. Шейх-Мамай, видимо не

доверяя разительным переменам в отношении крымцев к ногаям, по-

прежнему продолжал считать их врагами (см.: НКС, д. 4, л. 155). Именно в то

время османский падишах Сулейман отказался вмешиваться в татарские дела

и перепоручил их ДевлетГирею. Последний, как видим, развернул бурную

деятельность. Он не только уговаривал ногайские власти, но снабдил

артиллерией астраханского хана Ямгурчи, успешно разворачивая его

политику против

266

России. Следовательно, главным организатором антимосковского союза

мусульманских государств выступил вовсе не султан, а новый крымский хан .

Летом 1552 г. крымское войско обрушилось на рус-

23

ские границы, осадило Тулу, но ногаи так и не сдвинулись с места.

Полноценной коалиции не получилось.

Посланцы из Бахчисарая побывали в Сарайчуке и в 1553 г. (НКС, д. 4, л.

182). Наконец Юсуф —

теперь уже напуганный и озлобленный падением

Казани — решился было на выступление против России. Но пошел на

попятную, столкнувшись с противодействием Исмаила. Исмаил же рьяно

подталкивал царя на продолжение экспансии. Он пытался убедить Ивана1У

кроме наступления на Астрахань начать войну с Девлет-Гиреем. Царь не

отказывался и не соглашался (на первом месте для него теперь стоял

Астраханский юрт), но лишь вежливо интересовался деталями: как, по

мнению нурадина, «нам над крымским промышляти и как иных себе

прибытков (т.е. территориальных приращений. —

В.Т.) искати» {НКС, д. 4,

л. 176).

Московские политики посчитали, что раз у мирзы такое воинственное

настроение, то пусть он сам и бьется с Гиреем. В феврале 1554 г. Исмаилу

было предложено дождаться, когда хан отправится воевать на Кавказ («к

Шамахе»), и напасть на него по дороге или же, пока он отсутствует,

непосредственно на Крым. Нурадину пытались расписать все выгоды этой

авантюры: он разживется, дескать, большим полоном — женщинами и

детьми, оставшимися в ханстве, а за ними следом в улусы Исмаила потянется

множество народа, отцы и мужья полоненных; таким-то вот путем Крым

обезлюдеет, «а царю против тебя стояти будет нелзе» (НКС, д. 4, л. 222).

Исмаил, разумеется, отверг перспективу воевать с Девлет-Гиреем в

одиночку. Осторожность русских в проектах наступления на Крым побудила

его изменить тактику по отношению к «Тахтамышеву цареву юрту». Он не

просто решил подружиться с ханом, но и предложил ему направить друг к

другу на проживание своих сыновей в залог дружбы («детми промеж себя

менятца») (НКС, д. 4, л. 243 об.). Однако начавшаяся Смута надолго отвлекла

Исмаила от этих мирных планов.

Казацкие и восточные дела. С середины ХЧ1в. в истории Восточной

Европы становится заметным казачество. Казачьи общины и поселения, не

говоря уже о бродячих ватагах казаков-изгоев, существовали и раньше — как

среди тюрок, так и среди славян (см., например: Хорошкевич 2001, с. 308

312). Но в качестве активной, деятельной и организованной силы они

фиксируются впервые в конце 1540-х годов, и именно в ногайско-русской

переписке.

" Эта точка зрения была уже высказана, независимо друг от друга, С.Х.Алишевым

и А.Беннигсеном с Ш.Лемерсье

-Келькеже (см.: Алишев 1995б, с. 119; Bennigsen,

1.emercier4)ие1цие~ау 1976, р. 228). Я полностькз согласен с ней.

267 ~

Самое первое упоминание о казаках на Дону содержится, очевидно, в

Продолжении Хронографа 1512 г. под 1548 годом, когда путивльцы и

севрюки под руководством Михаила Черкашенина и Истомы Извольского

основали на Переволоке «острогу» и разбили там отряд азовцев (Мининков

1998, с. 78, 341, 342).

В следующий раз тамошние казаки фигурируют, очевидно, в памяти

послу к Шейх-Мамаю И.Б.Федцову в феврале 1549 г. После проведения всех

протокольных мероприятий, переговоров и раздачи по-минков ему надлежало

попросить у бия тайной аудиенции и сообщить кроме прочего, что Иван1Ч из

союзнического долга («для вашие дружбы») «велел казаком своим

путимльским и донским крымские улусы воевати» (Посольские 1995, с. 285).

Эта мера планировалась царем в знак солидарности с Ногайской Ордой после

страшной бойни зимы 1548 49 г., когда Али б. Юсуф был разгромлен Сахиб-

Гиреем. Казацкий вопрос для ногайской верхушки оказался очень

актуальным. Федцов не застал Шейх

-

Мамая в живых, и в переписку с

Москвой по этому поводу вступил новый бий, Юсуф. На протяжении 1549—

1551 гг. он не раз жаловался на бесчинства «казаков и севрюков, которые на

Дону сидят», считая их царскими подданными. Те грабили и громили

ногайские посольства на Русь и торговые караваны. Казаки базировались в

«городах», которые они «на Дону в трех и в четырех местех... поделали»,

Возглавлял их некий Сары Азман (татарин или ногай, судя по имени). Иван

Васильевич оправдывался, что донцы не подчиняются ему, это беглые люди,

поселившиеся в степи без его ведома. Он обещал бию казнить разбойников,

если удастся их изловить, и предлагал ему поступать так же (см.: НКС, д. 4, л.

9 об.; Посольские 1995, с. 295, 307, 308, 327).

Исследователи, насколько мне известно, тоже пока не смогли обнаружить

более ранних сведений о донском казачестве и единодушно признали

приведенные выше данные первым упоминанием о нем, причем в литературе

отмечалась неискренность царя: на самом деле в его распоряжении имелись

средства повлиять на донцов (в этом мы убедимся в дальнейшем). Уже в 1550

г. они участвовали в отражении ногайского набега на Рязанщину и вместе с

царскими войсками разбили мирз (см.: Пронштейн 1967, с. ] 69).

В начале 1550

-

х годов в документах начинают фигурировать и волжские

казаки. По донесению П.Тургенева, весной 1551 г. турецкий посол,

перечисляя беды, обрушившиеся на ногаев в последнее время, назвал и

казачью экспансию: они

-

де «у вас Волги оба берега отняли и волю у вас

отнели, и ваши улусы воюют» (НКС, д. 4, л. 39 об.). Вольные волжане тоже

посягали на ногайские посольства и караваны, и Иван IV пробовал унять их.

В январе 1553 г. он сообщал бию, что повелел «свести» их с Волги, а через

год Исмаилу было передано, что в присутствии его послов в Москве казнили

пойманных казаков.

268

«А которые казаки ныне от нас бегают и хоронятца на Волге», тех царь

обещал истребить во время астраханского похода (НКС, д. 4, л. 159, 209 об.).

Последующие события показали, что волжская вольница еще долго отравляла

жизнь кочевникам, а русские власти не могли с ней справиться.

На другом краю Дешт-и Кипчака, в Казахстане, Сибири и Средней Азии

воцарился мир. Ногайская Орда продолжала оставаться гегемоном региона. В

источниках не сохранились сведения о тогдашних отношениях ее с казахами

(но из предыдущего изложения мы знаем, что ими правил ногайский

ставленник Хакк-Назар), с Сибирским юртом (утвердившиеся там Тайбугиды

боялись ногаев и старались держаться от них на почтительном расстоянии).

Через степи, как в золотоордынские времена, пролег безопасный путь от

Мавераннахра до Волги. По этому маршруту ехали гонцы и торговцы.

Исмаил и Касим б. Шейх-Мамай сосватали дочерей за хорезмского и

бухарского ханов. С Бухарой активно торговал Юсуф (см.: НКС, д. 4, л. 11

об., 12, 142, 185, 191; Посольские 1995, с. 308). В то же время столица

Хорезма, Ургенч, служила приютом для ногайских беженцев, как ранее для

изгнанного бия Саид-Ахмеда и его сыновей. Трое братьев Касима

обосновались там и угрожали владениям Юсуфа (см.: НКС, д. 4, л. 191 об.).

В правление Юсуфа Ногайская Орда по-прежнему оставалась сильной и

влиятельной. Поражение от Крыма не нанесло ей значительного урона, хотя

послужило жестоким уроком для мирз. Не в ханстве Гиреев заключалась

главная опасность для кочевой империи ногаев. С запада надвигалась могучая

Россия. Завоевание ею Казанского юрта нарушило баланс политических сил,

сложившийся в Восточной Европе после падения Большой Орды.

Астраханское государство все более утрачивало самостоятельность и

подпадало под влияние соседей,

в 1554г. там воцарился Дервиш

-

Али,

московская марионетка. Cucme~a позднеджучидских Юртов рухнула. Ни в

казанской, ни в астраханской кампаниях ногаи не приняли участия история

начинала вершиться без них. Причиной этого послужила не только

нерешительность бия Юсуфа, но и сильная оппозиция, которая

сформировалась в правом крыле. Нурадин Исмаил, глава крыла, в своей

политике стал ориентироваться на Москву и сумел увлечь за собой

поволжских мирз — многочисленную и авторитетную группировку

мангытской знати. Власть уплывала из рук Юсуфа. Иностранные правители

стали сноситься с Исмаилом через голову бия. Казалось, он уже становится

первым лицом в степной державе. Это противоречие не имело мирного

решения. В середине 1550

-

х годов в Ногайской Орде разразилась очередная

Смут'а.

!