Глава V. Элитизм и демократия

 

Выше мы видели, сколь разнообразны варианты и способы обоснования элитизма. Однако между ними существует и фундаментальное сходство: все они едины в том, что без элиты не может быть нормального функционирования общества, что она имеет право на привилегированное положение, более того, она должна бдительно охранять свои привилегии от "посягательств" со стороны народных масс. При этом неизбежно возникает вопрос, как согласовать такие утверждения с концепцией демократии? Элитисты не могут уйти от этого достаточно скользкого для них вопроса. Часть из них выступает с традиционной для элитистов критикой демократии справа, обосновывая необходимость для общества сильной, независимой власти, которая только и может обеспечить квалифицированное управление обществом, без оглядки на дезинформированную, эгоистичную и близорукую массу, часто обосновывая власть авторитарной элиты. Однако большинство западных политологов стремится совместить принципы элитаризма с принципами демократии, приспособить демократические теории к элитарной структуре власти де-факто, создавая всякого рода паллиативные и компромиссные концепции типа "полиархической демократии" или "демократического элитаризма".

Элитаризм как альтернатива демократии. С момента своего возникновения (и даже раньше, если иметь в виду предшественников) элитаризм как политическая и культурологическая концепция направлял острие своей критики против демократии и социализма. Причем, как признает известный американский политолог К.Фридрих, в теориях Карлейля, Ницше, Парето, Моски содержится немало "феодальных пережитков". Близкую мысль высказывает Т.Боттомор, указывая, что теории элиты представляют собой "попытки оживить старые идеи социальной иерархии и создать препятствия на пути развития демократии"* . Явные противоречия между элитаризмом и теориями демократии обнаруживаются в том, что, во-первых, элитаризм исходит из неравенства людей, тогда как демократическая теория прокламирует их равенство, пусть хотя бы только политическое

 

180

(как пишет американский политолог У.Стэмпс, "Демократией называется такая система, которая обеспечивает политическое равенство граждан, но она не гарантирует социального и экономического равенства"*); во-вторых основа элитаризма - полноправие правящего меньшинства, в то время юридический принцип демократии - признание воли народа в качестве источника власти (Парето указывал, что "болтовня о демократии - это плутократическая демагогия элиты манипуляторов"**. Для Михельса "ни одна система управления не совместима с постулатами демократии"***.

"Правительство народа - для народа, управляемое народом", - так великий американский демократ А.Линкольн мыслил демократическую политическую систему. Но для элитаристов эта мысль оказывается неприемлемой или лишь частично приемлемой. Собственно, элитаристы охотно цитируют слова Линкольна, но часто снисходительно замечают при этом, что "старый Линкольн был слишком наивен" (во всяком случае, в двух заключительных словах своего высказывания). Он де не учел, что, во-первых, "технически невозможно" осуществить правление народа, особенно в крупной стране, и потому он должен предоставить полномочия, необходимые для политического управления, элите; во-вторых, основа элитаризма - утверждение, что народ некомпетентен в политике, "не информирован и дезинформирован", и если бы действительно управлял, неизбежно "навредил бы самому себе. Его интересы гораздо лучше обеспечит "мудрая" и "подготовленная" элита. Элитаристы оспаривают формулу Линкольна либо в мягкой форме, утверждая, что "его слова нельзя понимать буквально", либо в резкой, заявляя, что поскольку правительство народа, с их точки зрения, неосуществимо на практике, сам этот лозунг есть лишь "идеологический камуфляж" правления элиты. Демократия, по мнению элитаристов, в лучшем случае может быть формой правления элиты, которая одобряется и поддерживается народом. Американский политолог Э.Хэкер пишет: "Народ правит, говорим мы об американской системе правления, но в буквальном смысле такое утверждение является абсурдным... Люди при голосовании лишь делают выбор из ограниченного числа альтернатив, которые им предлагаются"****. В том же духе высказывается бельгийский политолог

 

181

В.И.Ганехоф ван дер Меерш, утверждая, что конституционная форма народного суверенитета "основана на фикции, будто правители всегда выражают волю управляемых"*.

Да, по конституциям демократических стран верховная власть принадлежит народу. Однако ни для кого не секрет, что политическая действительность даже западных демократических стран весьма далека от этого норматива. Американский социолог Э.Тоффлер отмечает понимание рядовым американцем того факта, что важные для его жизни решения принимаются помимо его, что он не только не может повлиять на эти решения, но и узнает о них лишь из газет, радио или телевизионных программ. Иначе говоря, он - пассивный объект социально-политического управления, но отнюдь не его субъект. Современные политические системы отнюдь не способствуют действительному участию большинства населения в принятии жизненно важных для него решений, чаще выступая как механизм отчуждения народа от политической власти.

Элитаристы, особенно консервативного толка, отмечает К.Росситер, сам являющийся одним из влиятельных теоретиков американского консерватизма, скептически относятся к идее народного правления. Т.Дай признает, что элитистская модель политсистемы рисует массы как апатичные, пассивные; он утверждает даже, что ни один (!) серьезный ученый сегодня не может утверждать, что массы делают политику"**.

Элитисты считают, что многие положения классической теории демократии безнадежно устарели и не подтверждаются современными эмпирическими исследованиями. Так, эмпирические исследования Б.Берельсона говорят о том, что в западных демократиях граждане не проявляют достаточного интереса к политике, и их знания в этой области весьма поверхностны и ограничены. Если в соответствии с классической теорией демократии активное участие народа в политике - не только гарантия учета интересов широких народных масс в государственных решениях, но и средство реализации творческих потенций, способностей личностей, то с точки зрения элитаристов участие масс в политике сводится лишь к участию выборов, когда массы лишь избирают конкретных лиц, а не формируют политику, то есть их участие лишь

 

182

легитимизирует власть конкретной элиты. Как писал Моска, правда состоит в том, что избранники сами себя избирают через избирателей... и командуют ими"* (аргумент, на который сторонники элитного плюрализма отвечают указанием на то, что существует борьба внутри элит, которые обращаются за поддержкой к избирателям, тем самым вовлекая их в решение политических проблем"**.

Прежде всего объектом атак элитаристов являются эгалитаристские концепции. И тут у них древние традиции. Еще Платон считал, что в демократии осуществляется "власть худших", которых большинство. Американский политолог Дж.Гилдер призывает восстановить веру "в подлинные тайны неравенства"***. Дежурным доказательством "естественности" элитизма является именно ссылка на неравенство людей, из чего якобы с неизбежностью вытекает элитизм. Но, как справедливо писал П.А.Сорокин, равенство (как и неравенство) можно мыслить по разному, например, как "абсолютное равенство одного индивида другому во всех отношениях", и тогда нельзя быть умным, ибо есть глупые, красивым, ибо есть безобразные****. Отбросив это примитив-ное, осмеянное П.Сорокиным равенство, будем говорить о равенстве политических прав, равенстве всех перед законом, наконец, о равенстве, как писал Сорокин, "в смысле пропорциональности социальных благ заслугам индивида" (впрочем, в последнем случае равные права опять-таки оборачиваются неравенством де-факто; о связанной с этим явлением проблемой меритократии речь пойдет ниже). Ясно, что элитизм нельзя однозначно выводить из факта неравенства, нетождественности одного индивида другому. Именно в условиях высокой социальной мобильности, которые создает демократия, и возможен приход на выборные руководящие посты наиболее способных, талантливых людей, тогда как в "закрытых" политических системах к власти приходят представители узкого верхушечного слоя, оказываются невостребоованными таланты "простонародья", и именно власть аристократии и плутократии порождает, пользуясь словами Платона, "власть худших".

Думается, что демократия хороша именно тем, что в меньшей степени, чем иные политические системы, зависима от недостатков правителей. Обществу следует уповать не на

 

183

мудрых правителей (хотя бы потому, что в этом случае мы все будем жертвами случая, и рано или поздно на место мудрого правителя или правителей придут люди с противоположными качествами), а на систему, минимизирующую влияние на общество дурного правителя. К. Поппер писал в этой связи: "Мне кажется, что правители редко поднимались над средним уровнем как в нравственном, так и в интеллектуальном отношении, и часто даже не достигали его. И я думаю, что в политике было бы разумно руководствоваться принципом: "готовься к худшему, стараясь достичь лучшего". По-моему, было бы безумием основывать все наши политические действия на слабой надежде, что мы сможем найти превосходных или хотя бы компетентных правителей"*.

Многие либеральные политологи критикуют элитаризм как недемократическое мировоззрение. Примером такой критики может служить книга Д.Шпитца "Модели антидемократического мышления". Называя элитарные концепции угрозой для демократии, он разделяет их на аристократические (от Платона до Р.Грэма) и авторитарные (получившие наиболее законченное выражение в фашизме). Отвергая и те, и другие, Шпитц утверждает, что "основывается на вере в демократию и убеждении, что свобода - достояние каждого человека, а не только прерогатива избранных"**.

Что касается критики демократии с позиций элитаризма, то в ней присутствуют два главных мотива: во-первых, утверждение о невозможности демократии, во-вторых, о нежелательности демократии, даже если бы она была возможной.

Как уже отмечалось, для элитаризма характерны утверждения, что демократии в смысле народоправия неосуществима, что мышление народных масс "упрощенно", "стереотипно", что народ нуждается в опеке со стороны "высокоодаренных личностей" (разумеется, из господствующего класса). Английский социолог М.Гинсберг считает, что демократия обнаружила свою неэффективность, что внутри нее заложены тенденции к образованию олигархии: "некомпетентность масс", неистребимое "стремление поклоняться лидерам" - все это создает элиту в любом, даже наиболее демократическом обществе. Массы подвержены "магии слов", они всегда - жертвы машины внушения, нахо-

 

184

дящейся в руках элиты. Система представительного правления бессильна: она призвана представлять всех и во всем, но не представляет никого и ни в чем. Западногерманский элитист И.Кноль утверждает, что демократия ведет к выдвижению посредственностей, к эрозии политического руководства; фашизм он критикует не за требования безоговорочного подчинения масс элите, но за теорию и практику "элиты крови", основывавшейся на "расовой чистоте", отмечая, что принципы отбора элиты должны быть иными.

Указывая, что общественная жизнь ныне исключительно сложна, элитаристы утверждают, что массы в силу совей "неподготовленности" не должны брать на себя функции руководства обществом. Демократия, считает французский социолог Р.Жилуэн, покоится на ложной идее, что политика - легкая вещь, доступная массам. Элитарист Н.Ротенштрайх противопоставляет "ложной идее правления большинства" власть, "базирующуюся на принципах", носителем которой является элита. "Демократия большинства" игнорирует качественные различия между людьми, о которых писал еще Платон, подменяя их "теорией качественного равенства индивидуумов". Ротенштрайх разбивает эту теорию следующим аргументом: "Если разум одинаков у всех людей, это должно вести их к одинаковым действиям, основанным на одинаковости их интеллектуальных интересов". С какой легкостью автор рассуждает об "одинаковых действиях" людей в социально дифференцированном обществе. Он заранее принимает посылку, что будет ли человек членом элиты или окажется на нижних этажах социальной пирамиды - целиком зависит от его способностей. Ему как-то не приходит в голову, что не интеллектуальные способности человека, а его социальная принадлежность в большей мере определяет его положение в обществе, расчищая ему путь в элиту или, наоборот, ставит препоны на этом пути. Ротенштрайх считает, что нельзя допускать, чтобы народные массы управляли государством. "Большинство не может решать политических вопросов, ибо не имеет о них полного знания". Посему власть должна быть вручена людям, которые "действительно понимают", что необходимо в интересах общего благосостояния.

 

185

Элитисты много рассуждают на темы об "иррациональности" масс, о мифах, которые те воспринимают как истины, об их неподготовленности к управлению обществом. Но позволительно спросить, кто повинен в этом. Элитисты обычно ссылаются на инстинкты, якобы управляющие поведением масс, на "неуравновешенность" массовой психологии. Но может быть, с большим основанием можно сказать, что действительным виновником оказывается пропагандистская машина, средства массовой информации, собственниками или подлинными хозяевами которой опять-таки являются элиты. Выше уже говорилось о характерной программе увековечивания духовной отсталости масс, с которой выступил американский элитист Г.Меджид, предлагающий дозировать политическую информацию (для масс - тщательно адаптированная, "просеянная" информация, для элиты - глубокое и полное знание о социально-политических проблемах, включая знание "политической кухни").

Элитисты пишут об "устарелости", "дряхлости" демократии, не обеспечивающей эффективного управления общественной жизнью, ибо она ущемляет права элиты, уравнивая ее с массами, о том, что при этой форме правления приходится жертвовать разумом, носителем которого является, разумеется, элита, в пользу "животных инстинктов" толпы. Более того, они доказывают, что демократии в точном смысле и не существовало никогда в истории, а была лишь более или менее искусная маскировка власти элиты. Критикуя демократию, элитизм доказывает, что, с одной стороны, она - не более, чем миф, а, с другой, что такого рода иллюзии порождают, по выражению Моски, "худший тип политической организации - анонимную диктатуру тех, кто победил на выборах и говорит от имени народа"*. Моска утверждал, что лозунги, начертанные ХХ веком на своих знаменах - правление большинства и политическое равенство - неосуществимы, что они - уровень политической демагогии. Такова позиция элитистов, а точнее, наиболее последовательных элитистов по отношению к демократии.

Члены элиты составляют ничтожное меньшинство общества, но они навязывают ему свои решения, и государственный механизм оказывается лишь машиной, реализующей эти решения. Почему же они столь могущественны? В

 

186

чем их сила? Вряд ли нужно всерьез спорить с мнением тех элитистов, которые объясняют все это тем, что члены элиты - наиболее умные, достойные представители человечества. И дело не только в том, что это - неприкрытая апологетика власть имущих. Отметим, что эмпирические исследования элит даже в демократических странах не подтверждают наличия у них выдающихся качеств, в том числе интеллектуальных. Но если мнение указанных элитаристов в этом вопросе малообоснованны, прислушаемся к тем объяснениям интересующих нас явлений, которое дают сторонники классового подхода. Возможности элит играть определяющую роль в проведении государственной политики они связывают с тем, что эти элиты выражают, в значительной мере формируют, а также воплощают в жизнь волю господствующего в их странах класса, владеющего средствами производства, политическим аппаратом для подавления эксплуатируемых масс, класса, идеология которого является господствующей идеологией в обществе. Причем интересы этого класса пришли в противоречие с интересами народных масс: коренной интерес ничтожного меньшинства общества, которое узурпировало всеобщие человеческие функции, включая управление политикой, экономикой, культурой, заключается в увековечивании социальных отношений, которые обеспечивает этому меньшинству привилегированное положение.

Кто же принимает важнейшие государственные решения, которые порой означают для трудящихся потерю работы и невозможность прокормить семью, а подчас касаются и самой его жизни, ибо он может быть мобилизован для участия в войне, которую не начинал и не хотел, цели которой он не понимает или отвергает? Кто же вершит дела от его имени? Те, кто занимают высшие государственные посты - президент, министры? Или же невидимое и несменяемое действительное правительство, богатейшие из богатых, оставаясь в тени, является действительным режиссером политической игры в странах, называющих себя демократическими? А может быть, элита толстосумов делит власть с политической элитой, с верхушкой военщины, владельцами средств массовой информации, образуя как бы систему элит, слой "сильных мира сего"? Тогда являются ли эти конкурирующими или же они мирно сосуществуют, и их взаимодей-

 

187

ствие между собой не более чем своего рода разделение труда в рамках господствующего класса? Наконец, какова роль выборов в странах с демократическими режимами? Делают ли они народные массы субъектом политики, или же они, не меняя классового характера власти, влияют на то, какая из группировок господствующего класса вырвется вперед и получит наибольшие выгоды? Либо имеет место тенденция к тому, что государство во все большей мере становится не орудием подавления одним классом другого, но инструментом баланса сил, компромисса в отношениях между классами, их взаимной "притирки", учета интересов (пусть в разной мере) всех про-тивоборствующих или, лучше сказать, взаимодействующих сил? Все эти вопросы усиленно обсуждаются современными элитологами, причем точка зрения радикальных элитистов отнюдь не является превалирующей, скорее наоборот, в ней идет настойчивый поиск компромисса между элитизмом и демократией, точек соприкосновения между ними.

"Демократический элитизм". Атаки радикальных элитистов на демократию в наше время вряд ли могут рассчитывать на популярность. Гораздо распространеннее другая интерпретация отношения между идеологией и практикой элитизма и демократии. В последние десятилетия стало возможным писать об "историческом примирении" элитизма с демократией. При этом понятие демократии трактуется весьма вольно ("предельно широко", как пишут сторонники этой интерпретации). Теоретики элитизма, как признает канадский политолог Дж.Портер, допускают для демократических систем широкий спектр форм правления, чуть ли не до олигархических, и апатию народных масс. Характеризуя подобные тенденции в американской политологии, Р.Баркли пишет: "В США наблюдаются в настоящее время попытки совместить основные положения теории элиты с традиционно поддерживаемыми концепциями демократии. Обычно в этих случаях демократические концепции истолковываются таким образом, чтобы выхолостить из них упоминание о политическом равенстве людей"*. Это - попытки "модернизировать" концепции демократии в соответствии с реалиями индустриального и особенно постиндустриального общества.

 

188

Если первоначально элитаризм был откровенно враждебен демократии (мы видели это на примере трудов предшественников современного элитаризма от Платона до Ницше, основных работах Моски и Парето), то начиная с 30-х годов ряд политологов попытался совместить его с признанием ценностей демократических институтов. Сам Моска под конец жизни начал пересматривать свои взгляды на буржуазную демократию в сторону принятия некоторых ее принципов. Он видел в этом не отказ от элитарных установок, но их модификацию. Моска приходит к "парадоксальному" для себя выводу о том, что демократические методы могут быть использованы для увеличения силы и стабильности правящего класса98, что в демократиях "ряды правящего класса более открыты" и уже поэтому последний более легитимен в глазах масс. Буржуазная демократия оказывается удобным инструментом маскировки всевластия господствующего класса и улучшения механизма реализации этой власти.

Позднее возникает концепция "демократического элитизма", которая не отрицает теорию народного суверенитета, что лишает ее первоначального содержания; это не правление народа, но власть демократической элиты, которая правит "на благо всего общества". Конечно, подобные концепции не лишены элементов демагогии. Впрочем, такого рода демагогия присуща в той или иной форме всем идеологам эксплуататорских классов. И рабовладельческая аристократия, воспевавшаяся Платоном, и технократы, герои Веблена, и даже фашистские диктаторы претендовали на то, что осчастливливают народ, и порой даже верили в это, становясь жертвами собственной демагогии.

Теоретики современного "демократического элитизма" П.Бахрах пишет о том, что для того, чтобы объединить концепцию Моски-Парето с "современной демократической теорией", потребовалась ее радикальная ревизия, которая и была осуществлена Дж.Шумпетером и К.Маннгеймом в 30-х - 40-х годах (оба они эмигрировали из Германии, первый - в США, второй - в Англию). Шумпетер предлагает модернизировать понятие демократии, не отождествляя его с народоправием. Он согласен с Моской в том, что "идеи XVIII века - воля народа, общее благо" - не более чем мифы, используемые в пропаганде; "абсурдно" верить, что народ компетентно

 

189

судит о политике. Поэтому вместо трактовки демократии как "правления народа" он предлагает, на его взгляд, "более реалистичную", выражаемую формулой "правительство, одобряемое народом". Шумпетер - сторонник "умеренной" демократии, в которой "страта элиты" была бы, с одной стороны, не слишком исключительной, с другой, не слишком доступной для "аутсайдеров" и в то же время достаточно сильной, чтобы быть способной "ассимилировать индивидов из низших страт, которые вырываются вперед"* . Его определение демократии, ставшее весьма распространенным, предполагает элитарную структуру общества и возможность для масс делать выбор их конкурирующих элит.

Считавшиеся антиподами теории элиты и концепции демократии (в понимании ее упомянутыми политологами) находят точки соприкосновения. Правящая элита признается необходимой для любого общества, в том числе и демократического; отличительная черта последнего - конкуренция элит за позиции власти, а также более открытый их характер. Концепция демократии как политической системы, в условиях которой партии конкурируют в борьбе за голоса избирателей, предполагает, что массы могут в определенной степени влиять на политику, выбирая между конкурирующими элитами (хотя и признается, что у масс фактически слишком мало средств, могущих помешать элитам, в руках которых сосредоточены основные средства политического контроля, отказаться от демократических норм и перейти к методам подавления в случае угрозы их интересам). Шумпетер и квалифицирует демократию как "институт для достижения политических решений, когда к властным позициям приходят посредством конкурентной борьбы за голоса людей". В этой "рыночной" концепции демократии различные элиты выносят "на продажу" свои программы, а массы "покупателей" принимают или отвергают их на выборах.

Близкую позицию занял и К.Маннгейм. В своих ранних работах он связывал элитаризм с авторитаризмом и антидемократизмом. Однако с течением времени его позиция меняется, и он ищет способы соединения элитаризма с демократией и приходит к следующему выводу: "Действительное формирование политики находится в руках элиты, но это еще не значит, что общество недемократично. Ибо для демокра-

 

190

тии достаточно, чтобы граждане, хотя они и не имеют возможности прямого участия в управлении, по крайней мере иногда выражали свои чувства, одобряя или не одобряя ту или иную элиту во время выборов". Маннгейм также пишет о принципиальной совместимости элитаризма с принципом "равных возможностей" при условии формирования элиты в соответствии с заслугами людей (позднее эта идея получит развитие в концепции меритократии М.Янга, Д.Белла, К.Боулдинга, развивших идеи о том, что если в основу формы правления положен принцип индивидуальной заслуги, в элиту войдут наиболее достойные, компетентные, талантливые люди).

"Не является ли противоречием говорить об элитах в демократическом обществе? - задает вопрос Маннгейм. - Не снимает ли демократия вообще отношение элита - масса? Мы не можем отрицать, что тенденция к уравниванию, к уничтожению страты элиты существует; но одно дело признавать существование тенденции, другое дело признать, что она должна идти до конца. Во всех демократиях, которые мы знаем, возможно различить лидеров от ведомых. Значит ли это, что демократии являются неподлинными?... Не должны ли мы предположить, что существует демократический оптимум отношения элита -масса? Оптимум не обязательно будет максимумом; если демократия предполагает антиэлитарную тенденцию, это не значит, что мы должны идти до конца к утопическому уравниванию лидеров и ведомых. Мы принимаем, что демократия характеризуется не отсутствием страты элиты, но скорее способом ее рекрутирования, новым самосознанием элиты"*.

В США либеральный вариант элитаризма развивался школой Г.Лассуэлла. В концепции Лассуэлла "демократия отличается от олигархии не отсутствием элиты, которая продолжает оказывать наибольшее влияние на общественную жизнь, а ее открытым, представительным, ответственным характером"**. Он утверждал, что элита современного западного, особенно американского общества в отличие от предшествовавших типов элит обладает знанием и умением управлять и поэтому более подходит для руководства современным сложным и дифференцированным общественным организмам, чем закрытая аристократическая каста. Таким

 

191

образом, в трактовке демократии отбрасывается "утопический" принцип равенство, молчаливо признается, что демократическое участие всех людей в политической жизни общества неосуществимо. Понятие "демократия" применяется к политической системе, где лишь элитные группы активно участвуют в управлении обществом, причем элита современного западного общества объявляется лучшей из элит на том основании, что она якобы открыта для всех наиболее способных к управлению людей (хотя эта открытость весьма ограниченная, как показывают эмпирические социологические исследования; в лучшем случае можно сказать, что дверь в элиту лишь несколько приоткрыта).

Что касается до изображения американской элиты как лучшей из существующих и существовавших, это достаточно традиционно для американской социологии. Сошлемся на патриарха американской социологии и социальной психологии Э.Росса, который писал: "В нашем обществе не короли, не принцы, не дворяне, а банкиры, короли торговли, железнодорожные магнаты, капиталисты, политические деятели, издатели, писатели, артисты занимают высшие посты, переняв эстафету у первых... Общество представляет собой не многоэтажную пагоду, состоящую из замкнутых каст, но пирамиду, суживающуюся кверху и предполагающую иерархию позиций, к которым карабкаются отдельные личности"*. Открытость американской элиты, высокая мобильность в нее оспаривается такими видными американскими социологами, как Р.Миллс, У.Домхофф и др.

Вопрос о соотношении элитизма и демократии неоднократно поднимался на всемирных социологических и политологических форумах, в частности, на IV Международном социологическом Конгрессе. Один из теоретиков Итальянской социалистической партии Н.Боббио, он же известный политолог и социолог, выступивший на этом конгрессе с докладом "Теория понимания политического класса в традициях демократических авторов Италии", утверждал, что последователи Моски П.Гобетти и Г.Дорсо сумели совместить элитаризм с демократией. Дорсо провел различие между собственно правящим классом (с его политической и интеллектуальной элитой) и политическим классом, определяемый как руководящий комитет и технический инструмент первого. Затем

 

192

проводится дальнейшее различение между политическим классом, находящимся у власти, и оппозицией. Каждый политический класс имеет тенденцию расколоться на управляющий и оппозиционный. Когда этот естественный процесс приобретает контрастный характер, мы имеем дело с диктатурой. Когда же, наоборот, классы могут править в порядке устойчивой и регулярной очередности, мы имеем дело с демократией. Теория политического класса и теория демократии оказываются, таким образом, примиренными, поскольку демократия уже не отождествляется с верховной властью народа (!), но скорее является системой, имеющей более подвижные и открытые элиты. Теория элиты, вместо того, чтобы быть антидемократической, становится основой нового, более реалистического понимания демократии". Мы не будем полемизировать с трактовкой Боббио о сущности классов и классовых различий, упрекать его в смешении понятий "класс" и "политическая партия". Разумеется, у власти могут находиться различные группировки правящего класса, например, капиталистов, различные партии, но буржуазное правительство выражает совокупный интерес этого класса. Приведенная пространная цитата интересна тем, что наглядно показывает, как некоторые современные политологи трактуют сущность демократии, чтобы примирить ее с постулатами элитаризма.

Н.Боббио пропагандировал также взгляды последователя Парето Ф.Бурцио, который, как и его учитель, считал, что любая творческая, прежде всего политическая, деятельность должна осуществляться меньшинством, обновляемым за счет наиболее способных представителей масс. "Равные возможности", которыми якобы обладают члены "индустриального общества", позволяют "лучшим элементам из низших классов" подниматься в высшие, что обеспечивает подвижность, мобильность элиты и позволяет ей выполнять должным образом стоящие перед ней задачи. Разделяя эти позиции, Боббио в заключение своего доклада с заявил: "Теория политического класса в процессе своего развития перешла из рук врагов демократии в руки ее друзей".

Думается, однако, что торжество Боббио несколько преждевременно. Конвергенция элитарных и демократических теорий носит во многом формальный характер, причем

 

193

она основывается н базе элитаризма, основана на растворении демократических ценностей в ценностях элитарных. Даже признанный авторитет в концепции демократического элитизма американский политолог П.Бахрах вынужден признать, и тут он полностью прав, что "в нормативном смысле существует фундаментальное различие между демократическими и элитарными теориями"*.

Напрашивается вывод о том, что попытки совместить эти теории ведут к принесению в жертву во имя данной конвергенции некоторых фундаментальных принципов классической теории демократии, прежде всего, принципа народоправия, связанного с самой этимологией этого термина. Однако сам Бахрах думает иначе. Он считает взаимодействие элитарных и демократических теорий "блестящей иллюстрацией гегелевской диалектики: первоначально аристократические теории власти критикуются теоретиками демократии Ж.Ж.Руссо, Т.Джефферсоном и др., в дальнейшем теории демократии подвергаются критике со стороны элитаристов (Моски, Парето), "истиной" же оказывается синтез элитарных и демократических теорий, то есть "демократический элитаризм". Противоречие между элитой и демократией снимается демократическим элитаризмом, созданным американскими (Г.Лассуэллом, а также европейскими - Р.Ароном во Франции, Дж.Пламентацом в Англии, Дж.Сартори в Италии) социологами, которые показали, что "господство политических элит ни в коем случае не подрывает демократический процесс"**, ибо множественность элит, конкурирующих между собой, и отличает демократию (следует заметить, однако, что теория элитного плюрализма и демократический элитаризм не тождественны, во многом полемизируют друг с другом).

Прежде всего отметим, что вряд ли можно считать Бахраха сильным диалектиком. Его конструкция представляет собой типичный образчик консервативной интерпретации гегелевской триады как "примирения противоположностей". Реальная эволюция указанных теорий иная. На первом этапе - традиционные для идеологов эксплуататорских классов (прежде всего, рабовладельцев, феодалов) теории аристократического правления. Далее - критика их теоретиками нарождавшейся буржуазии, отстаивавших идеи народного

 

194

суверенитета в борьбе против идеологов феодализма и абсолютизма. И, наконец, буржуазия, пришедшая к власти, в лице своих идеологов критически переосмысливает свое отношение к идее народовластия, выявляя ее слабости, и вновь обращается к идеям элитаризма, но это уже не возврат к Платону и Ницше, но элитаризм, учитывающий популярность демократических идей, сохраняющий демократическую риторику (примером чему служит сам "демократический элитизм"). Вот как описывает свою позицию сам П.Бахрах: "Вплоть до совсем недавнего времени теории демократии и элитаризма рассматривались как несовпадающие и противоречащие друг другу. В то время как в чистом виде их считали противоречащими друг другу, в современной политической мысли существует, я полагаю, сильная, если не доминирующая тенденция включать основные элитарные принципы в теорию демократии. В результате появляется новая теория, которую я бы назвал демократическим элитизмом"*. Книга, из которой приведена данная цитата, и называется "Теория демократического элитизма". В другой книге П.Бахрах пишет, что "проблема места политических элит в демократическом обществе является критически важной"**.

"Демократический элитизм отвергает как "наивную" идею народовластия, ссылаясь на то, что важнейшие политические, экономические, социальные, военные решения принимаются в западных странах, которые принято считать демократическими, незначительным меньшинством. "Классическая демократическая теория, без сомнения, все еще приятна для демократического менталитета, - пишет Бахрах. - Но в какой мере дона действительна для массовых демократических обществ?"***. Теории элитного плюрализма и демократического элитизма значительно ослабляют нормативно-ценностной аспект демократической теории, сводя демократию к методу принятия политических решений, переносят внимание с проблемы народа как субъекта политики на свойства политсистемы, среди которых доминирует атрибут политической конкуренции, дающий возможность избирателю выбрать одну из конкурирующих элитных групп. Американские историки политической науки обычно не делают различий между теориями элитного плюрализма и демократического элитизма, хотя эти различия существуют, и они связаны в

 

195

конечном счете с расхождением идейных позиций их сторонников, тяготеющих к либеральному (теории элитного плюрализма) или консервативному (неоэлитизм и демократический элитизм) полюсам идейно-политического спектра. Именно последние выдвинули тезис о том, что элиты не только несут особую ответственность за сохранение демократии, но и защищают демократические ценности, сдерживая якобы присущие массам антидемократические устремления.

В отличие от демократических концепций идеологов нарождавшейся буржуазии, рассматривавших народ как естественную опору демократии, "демократический элитаризм" видит эту опору в демократически ориентированной элите. Вместо того, чтобы видеть угрозу демократии со стороны господствующих меньшинств, "демократический элитизм" видит эту угрозу... в народных массах. "Теория демократии исходит из того, что либеральные ценности - личное достоинство, равенство возможностей, право на инакомыслие, свобода слова и печати, религиозная терпимость, надлежащие правовые процедуры - лучше всего обеспечиваются за счет расширения участия масс в политике. Исторически массы, а не элиты, считались хранителями свободы. Например, в XVIII и XIX веках угроза тирании исходила от продажных монархий и разлагающейся церкви. Однако в ХХ веке именно массы стали наиболее восприимчивы к соблазнам тоталитаризма"*. Авторы при этом ссылаются на то, что массы могут быть гораздо правее элиты, что опыт ХХ века заставил по-новому взглянуть на роль народных масс в политической истории, ибо продемонстрировал "массовую поддержку" таких авторитарных и тоталитарных движений, как большевизм, фашизм, маккартизм, перонизм, пужадизм. П.Бахрах на этом основании пишет о том, что "разрушилась вера либералов в демократию", в народ. Если теоретики классической демократии вдохновлялись верой в народ, что "сегодня социологи склонны отвергать эту точку зрения. Они поступают так не только из-за сомнений в приверженности неэлит свободе, но также и потому, что растет убежденность, что неэлиты по большей части вдохновляются в политических вопросах элитами. Эмпирический вывод о том, что поведение масс обычно является реакцией на позицию, предложения и образ действия политических элит, дополнительно подтверж-

 

 

дает точку зрения, что ответственность за сохранение демократических "правил игры" лежит на плечах элит, а не народа"*.

Близкую позицию заняли такие видные американские политологи, как У.Корнхаузер, Дж.Сартори, которые постоянно колеблются между признанием демократических ценностей и страхом перед "крайностями" демократии, "не подорвавшей корни массовых движений". Сартори предостерегает, что подозрительность и тем более страх перед элитами не более чем "анахронизм. Мы должны бояться, что демократия, как в мифе о Сатурне, уничтожит своих собственных лидеров, создав условия для замены их недемократическими элитами"***. Не веря в творческие силы народных масс, эти политологи возлагают все свои надежды на просвещенные элиты, которые бы вдохновлялись демократическими ценностями.

З.Бжезинский и Р.Бейли провели небезынтересное сравнение содержания буржуазной идеологии конца ХVIII и конца ХХ веков****:

XVIII век	ХХ век
Признание прогресса	Сомнение в прогрессе
Человек рационален	Человек иррационален
Мифы и суеверия вредны	Мифы и суеверия порой полезны
Общество управляется на основе народного согласия	Общество управляется элитой
Вера в демократические и гуманистические ценности	Сомнение в ценности демократии, ведущей к власти неком петентные массы, к катаклизмам

Подобная эволюция может свидетельствовать лишь о декадансе идеологии, о росте антидемократических настроений. М. Алле утверждает, что "судьба масс зависит от качества элиты", а поскольку современная элита Запада - лучшая из всех существовавших элит, "никогда еще массы не имели лучшей судьбы"*****. Итальянский политолог Л.Кавалли, воскуряя фимиам западной демократическое элите, пишет: "Эта элита воспитывает народ в духе демократии, прежде всего создавая институты и привычки к информации, к независимым и в то же время ответственным решениям. Итак, все

 

197

надежды следует связывать не с самодеятельностью масс, а с "хорошей, квалифицированной" элитой.

"Демократия - это власть народа, - пишут Т.Дай и Х.Цайглер, - но ответственность за выживание демократии лежит на плечах элиты. Это - ирония демократии: элиты должны править мудро, чтобы "правление народа" выжило. Если бы выживание американской политической системы зависело от активности, информированности и просвещенности граждан, то демократия в Америке давно исчезла бы, ибо массы в Америке апатичны и дезинформированы в политическом отношении и удивительно мало привязаны к демократическим ценностям... Но, к счастью, для этих ценностей и для американской демократии, американские массы не ведут, они следуют за элитами... Хотя символы американской политики основываются на демократии, ее реальность может быть лучше понята с точки зрения элитарной теории"*.

Итак, демократия, опасающаяся народа. Поистине, это "ирония демократии". И злая ирония.

Элита и масса. Поиск оптимума. Можно согласиться с мнением П.Бахрака, Т.Дая и других элитологов о том, что проблема элит и их соотношения с массами является ключевой для любой из существующих политических систем, в том числе и демократических. Другое дело - как эта проблема решается политологами различных направлений.

Основные позиции можно суммировать следующим образом:

1. Радикальный эмпиризм. Демократии как народовластия по существу быть не может. Причин тут несколько, из них главные - две. Во-первых, народ некомпетентен в политике, поэтому народоправие, если бы и было возможным, оказалось бы губительным по своим последствиям, привело бы к неминуемым политическим провалам и катаклизмам. Во-вторых, правление народа технически неосуществимо, непосредственная демократия невозможна, по крайней мере в странах с большим населением, а представительная демократия неизбежно приводит к утрате народом части своего суверенитета, который отчуждается в пользу избранных представителей, которые в силу закономерностей, описанных Р.Михельсом, превращаются в элиту.

 

 

198

Ясно, что аристократическое третирование народа как косной, отсталой массы, неспособной самостоятельно управлять общественной жизнью, представляется демократу не только неприемлемым по принципиальным соображениям, но и теоретически несостоятельным, ибо оно отрицает или принижает творческую роль народных масс в историческом процессе, возвеличивая правящее меньшинство как "избранных", "лучших", нередко впадая при этом в мистицизм, ибо эти "достойнейшие" таинственным образом оказываются по преимуществу представителями господствующего класса, а их "избранность", как правило, передается по наследству (за небольшим исключением, лишь подтверждающим правило).

Рассмотрим один из наиболее распространенных тезисов элитистов о некомпетентности народа в политике (с ним согласно и большинство сторонников "демократического элитизма"). Но каковы критерии компетентности? И можно ли говорить о демократии, исходя из утверждения о некомпетентности народных масс? Или же демократия должны исходить из презумпции компетентности каждого взрослого и умственно здорового гражданина? В последнем случае мы неминуемо сталкивается с затруднением, заключающемся в том, что раз политика должна быть понятна каждому гражданину и зависеть от каждого, то тогда она по необходимости будет ориентироваться на низший общий знаменатель - на наименее компетентного в политике человека (иначе из политической коммуникации выпадет низший, по критерию компетентности, слой граждан). Все это говорит о том, что сомнения элитистов в осуществимости полной демократии имеют определенные основания.

Политическая философия элитизма во многом воспроизводит ход рассуждений Платона. Критерий справедливого общества - благо (возникает естественный вопрос: а что есть благо и для кого?). У элитистов, как и у Платона, патерналистский подход к этой проблеме: народу во имя его же блага лучше вверять власть элите, ибо народ в своей массе не созрел (а может быть и никогда не созреет) для самоуправления; элита как бы сокращает опыт народу, иначе к разумной политике ему пришлось бы идти через пробы и ошибки,

 

199

через мучительный путь набивания шишек; а тут чуждая элита указывает наилучший путь.

Прежде всего, возникает вопрос: а так ли это? Не прикрывает ли этими рассуждениями об общем благе элита свои собственные своекорыстные интересы? Не рассматривается ли народное благо сквозь призму благ элиты? Но даже если предположить, что элита всегда принимает наилучшие политические решения, остается вопрос: так ли уж это хорошо для народа. Ведь в этом случае народ привыкнет во всем полагаться на элиту и никогда так и не станет самоуправляемым. Во всяком случае, если критерием оценки государственной политики считать эффективность ее институтов, то, по-видимому управление следует доверить наиболее компетентным, мудрым, опытным - это будет правление узкого круга лиц. Ели же этим критерием считать уровень самоуправления граждан, уровень их свободы, то придется сделать вывод о том, что власть должна быть предельно диффузной, максимально совпадающей со всем населением.

2. Элитный плюрализм, объявляющий себя альтернативным радикальному элитизму, оказывается на поверку элитизмом ослабленным, "размазанным", хотя он и оставляет некоторое, весьма, впрочем, скромное место народным массам, голосующим раз в несколько лет за ту или иную элиту и, таким образом, имеющим возможность выбора из конкурирующих элит. Таким образом, недостатки предыдущего направления не снимаются, а лишь ослабляются. Кроме того, как мы видели выше, и это, пожалуй, самое важное, элитный плюрализм смешивает норматив, идеальную модель политического процесса, с реальным процессом, и тем самым выступает по существу с апологией политической системы современных развитых капиталистических стран (прежде всего, США), изображая ее как идеал, вершину демократии.

3. Более откровенным и последовательным по сравнению с элитным плюрализмом является неоэлитизм, отвергающий плюралистическую трактовку политических систем современных развитых капиталистических стран, прежде всего, США. С одной стороны следует отметить, что неоэлитизм приводит достаточно убедительные данные (в том числе статистические, данные эмпирических политологических

 

200

исследований), свидетельствующие о том, что важнейшие решения, жизненно важные для миллионных народных масс, принимает узкий круг людей "наверху" - несколько сот, иногда несколько тысяч человек. Но у неоэлитистов, как, впрочем, и у всех элитистов, мы видим явно неисторический подход к управлению общественной жизнью, рассмотрение элитарной структуры политической системы как нормы, как закона политических отношений. К тому же в их работах мы опять-таки обнаруживает апологию политической системы США и других западных демократий как управляемых наиболее квалифицированной элитой. При подобном подходе исследователь как бы закрывает для себя проблему развития, принципиального совершенствования демократической системы, обнаруживает непонимание и, более того, нежелание понять творческую роль народных масс в политической жизни общества, нежелание развивать творческую активность масс. Вместо стремления поднимать, усиливать роль народных масс как субъекта политического процесса, характерного для подлинного демократа (а Т.Дай, Х.Цайглер разделяют ряд идей "демократического элитизма") мы опять-таки видим стремление консервировать власть в руках узкой элитной группы общества. И судьба демократии оказывается полностью зависимой от такой в сущности зыбкой вещи, как политические ориентации и политическая культура элиты.

4. Заманчивой для демократа выглядит позиция радикального антиэлитизма. Он во многом продолжает классическую демократическую традицию, рассматривающую элиту как возможную угрозу демократии, считает подлинной демократией политическую систему, в которой реализуется действительное народовластие; идеалом является непосредственная реализация власти народом. Однако подобная концепция вызывает целый рад вопросов. И прежде всего - не утопия ли эта позиция? Ведь никогда на протяжении истории человечества этот идеал не реализовывался, особенно в крупномасштабных социальных образованиях, на протяжении существования института государства (даже в догосударственных структурах, в период родоплеменного строя выделялась родовая знать).

 

 

201

Кроме того, у человечества есть основания считать, что радикальный антиэлитизм может быть опасной идеологией: ведь попытки ее воплощения в жизнь порой приводили к авторитаризму и тоталитаризму, что заставляет подозревать, что ряд вариантов "радикального элитаризма" представляют собой на деле скрытый элитаризм. Достаточно проанализировать грандиозный эксперимент с "построением социализма" в СССР. Мы были свидетелями того, что провозглашенные лозунги - социального равенства, отсутствия элиты, отсутствия эксплуатации, - на деле обернулись новой формой социального неравенства, жестокой эксплуатацией (пусть не отдельными капиталистами, а государством, оказавшимся фактической собственностью "нового класса"), образованием новой элиты, причем элиты тоталитарной. Один из парадоксов демократии заключается в том, что она исходит из презумпции равенства. В идеальной демократии "все равны". Но как только этот идеал пытаются воплотить в действительность (часто насильственным путем), каждый раз оказывается, что находятся люди (меньшинство), которые, по выражению Дж. Оруэлла, "более равны, чем другие". Таким образом, "чистая демократия" как общество равных - это в лучшем случае норматив, тогда как реальная демократия оказывается в большей или меньшей степени элитарной.

Итак, все перечисленные подходы к решению проблемы соотношения элитизма и демократии не могут нас удовлетворить. Ясно одно - для элитизма "переварить" демократию достаточно сложно и проблематично (если, конечно, из нее не выхолостить предварительно основное содержание), попытки такого "переваривания" грозят ему несварением желудка. Сторонники концепции демократического элитизма пытаются доказать совместимость элиты и демократии, при условии, что сама элита носит открытый характер. Однако при этом сущность демократии искажается, она, так сказать, оскопляется. Основной вопрос демократии - участие рядового гражданина в политической жизни - становится второстепенным, а на первый план выдвигается проблема социальной стабильности, и сама эта стабильность социальной системы напрямую оказывается связанной со стабильностью и преемственностью элиты, пусть демократической элиты, готовой соблюдать традиции демократических "правил игры".

 

202

Мы столкнулись с еще одним парадоксом демократии. Проведенная до конца идея народоправия должна отрицать элиту, хотя политическая практика всегда обнаруживает ее присутствие во всех политических системах и режимах. В принципе типологию политических режимов можно проводить по основанию: народоправие - всевластие элиты. Однако обе эти модели - крайности, это идеальные типы в духе М.Вебера (по Веберу идеальный тип связывает ценностную и эмпирическую сферы культуры, позволяет продуцировать гипотезы, открывает возможности понимания, объяснения социальных процессов). Так в геометрии понятие точки, лишенной длины и ширины - абстракция, необходимая для решения геометрических задач; будучи реализованной, она перестает обладать пространственными качествами, т.е. оказывается лишенной атрибута реальности. В политологии понятие демократии предполагает максимально возможное приближение к нормативу, к идеальной модели демократии, но, будучи реализованной до конца, она грозит превратиться в абстракцию, лишенную жизни. И тут можно согласиться с мыслью Ленина о том, что полная демократия - никакая демократия.

Наличие элиты в демократических политсистемах представляется парадоксом, противоречием в самом основании хотя бы в соответствии с элитологией термина - народовластием. Демократия, казалось бы, должна в принципе отрицать элиту, поскольку само наличие элиты есть ущемление власти народа (если использовать классификацию политических режимов Аристотелем, правление немногих, лучших - это аристократия или ее деградировавшая форма - олигархия). Однако, может быть, такое прямое сталкивание этих позиций как полярных, альтернативных есть определенная симплификация, а истина находится где-то посередине? Тут возникает ряд вопросов, и первый из них: осуществляет ли народ свою верховную власть в демократии непосредственно, прямо, или же через ряд опосредствующих звеньев, одним из которых является наличие элиты.

Уже Руссо понимал, что в крупных государствах может существовать только представительная демократия, что само по себе ограничивает народовластие. Делегируя свои полномочия по принятию политических решений своим представителям, народ теряет часть своего суверенитета; но, отчуждая

 

203

свой суверенитет, он его в значительной степени лишается; подлинный суверенитет неотчуждаем. Однако значит ли это, что наличие представительной элиты перечеркивает демократию? Мы рассмотрели позицию Моски и Парето, считавших, что необходимость элиты для управления обществом - свидетельство того, что демократия не более чем фикция, это правление элиты лис, демагогов. Однако теория "демократического элитизма", как мы видели, предлагает и иное решение вопроса. Какая из них ближе к истине?

Теоретически возможны две предельные модели управления обществом: на одном полюсе - абсолютная демократия как самоуправление народа, который не нуждается в существовании особой группы, опосредующей отношения населения и управления, и абсолютная тирания, где роль населения в управлении равна нулю и власть есть самовластие элиты. Оба предположения - гипотетические, реальные политсистемы располагаются между этими моделями. Тогда где же грань между демократией и тиранией? Казалось бы, ответ должен быть следующим: демократия - минимальная власть элиты, а тирания - максимальная. Но такое решение было бы слишком простым, не свободным от ряда недостатков. Ведь слабая элита обычно означает слабое управление, неминуемые ошибки, недовольство масс, волнения, нестабильность. Тогда, скорее, следует предположить, что демократия предполагает некоторый оптимум в отношении элиты и масс, где элита не подавляет массу, а инициирует ее активность, где элита - средство оптимального управления, а не самоцель, не самодовлеющий центр общества. Хотя теоретически возможна, пусть даже в далекой перспективе, модель политической системы, где все члены общества обладают настолько высокой культурой управления социальными процессами, что не нуждаются в элите (разве только для чисто технического оформления их решений). Демократическая политическая система, лишенная начисто аппарата реализации власти народа, механизма этой реализации, превращается в ирреальность. Но данная модель - не пустая абстракция, это - ориентир, цель, приближение к которой и есть реализация демократии де-факто. И можно предположить, что в демократической политической системе существует в меру скромная элита, существует лишь для

 

204

обслуживания интересов народа, это подлинные слуги народа. В этом плане и можно говорить о том, что концепция демократического элитизма, несмотря на ее внутреннюю противоречивость, может иметь определенные реальные основания. И можно согласиться с тем, что если мы допускает наличие элиты в демократической политической системе, то эта элита должна отвечать ряду условий и, прежде всего, быть максимально открытой для талантливых выходцев из всех слоев населения.

Эта элита должна быть подлинной меритократией, элитой заслуг, элитой способностей, элитой компетентности. В этом случае термину "элита" возвращается его первоначальное значение ( в соответствии с его этимологией). В элите действительно должны быть лучшие, наиболее способные, внесшие наибольший вклад в развитие общества, в его благосостояние граждане.

Теорию меритократии впервые предложил М.Янг в книге "Возвышение меритократии", написанной в форме антиутопии, где сатирически описан приход к власти и последующий крах новой олигархии, господство которой основано на том, что она - открытая элита, состоящая из самых одаренных личностей, рекрутированных из всех слоев общества*. Затем Д.Белл в уже знакомой нам книге "Грядущее постиндустриальное общество" для же позитивную разработку этой концепции. Она основывается на принципе равных возможностей и противопоставляется рекрутированию элиты в прошлых социальных структурах, где она происходила на основе критериев знатности и богатства; в постиндустриальном обществе определяющим является "принцип достижений": элита рекрутируется в соответствии с личными достижениями и достоинствами. Основаниями для занятия элитных позиций в иерархии власти является обладание знаниями, высокая квалификация, высокие моральные качества. С одной стороны, теория меритократии направлена против эгалитаристских концепций и призвана оправдать привилегии новой интеллектуальной элиты. С другой стороны, поскольку рекрутирование этой элиты основано на принципе равных возможностей, она претендует на то, что определенным образом коррелируется с принципами социальной справедливости. Впрочем, в своей последующей книге "Культурные противоречия капитализма"

 

205

Д.Белл обнаруживает понимание того, что меритократическая форма правления, демонстрируя несовпадение принципов справедливости и социального равенства, оказывается источником новой социальной дифференциации постиндустриального общества с ее противоречиями*.

Но вернемся к отношению элит и масс в политических системах. Если они являются необходимыми компонентами всякой политической системы, неизбежно встает вопрос об их оптимальном соотношении. Если для элитистов элита - подлинный субъект политического процесса, а массы выступают как угроза этой системы, то для антиэлитаристов таким субъектом должен быть народ, а элиты рассматриваются как угроза демократии. Но, может быть, возможен компромиссный вариант? Например, можно считать оптимальной политической системой такую, где центр тяжести (власти) лежит посередине между элитой и массой. Однако тут же возникают вопросы и возражения. Во-первых, вероятность того, что центр взаимодействия элиты и массы окажется именно на полпути от элиты к массе, исчезающе мала. Во-вторых, данная модель наводит на мысль о стабильном равновесии, тогда как в действительности это равновесие весьма динамичное, подвижное, это отнюдь не идиллическое отношение, а скорее противостояние элиты и масс, и поэтому центр тяжести этой системы с неизбежностью подвижен, смещаясь к элите или к массе.

И уж если говорить об угрозе демократии, на наш взгляд, справедливы установки классической демократической теории, согласно которой эта угроза исходит прежде всего от элиты, поэтому для демократической политической системы оптимально, чтобы центр тяжести на этой модели смещался от середины в сторону массы. Вспомним в этой связи мудрые слова Макиавелли о том, что опасность злоупотребления властью с большей вероятностью исходит от тех людей, которые больше стремятся к этой власти (то есть скорее от элиты дворянства, чем от народных масс). Вспомним также не менее мудрые мысли Монтескье, писавшего, что власть имущие обычно стремятся к максимальной власти, поэтому так важна система сдержек и противовесов (прежде всего, в виде разделения властей).

 

 

206

Таким образом, демократической может считаться политсистема, которая реализует верховенство власти народа в том смысле, что его влияние на политику является решающим, тогда как влияние элиты является ограниченным, лимитированным законом, политсистемы, в которой элита подконтрольна народу. Напротив, олигархический режим - режим всевластия элиты, когда роль народа в политике минимальна. Легко видеть, что реальные политические режимы расположены между этими крайностями.

Мы согласны с тезисом К.Поппера о контроле за элитой как центральной проблеме демократии. Поппер пишет, что "проблема контроля за правителями и проверки их власти является главным образом институциональной проблемой - проблемой проектирования институтов контроля за тем, чтобы плохие правители не делали слишком много вреда... Мы должны защищаться от усиления власти правителей. Мы должны защищаться от их произвола"*.

Самоуправление народа, антиэлитаризм - это нормативная установка теории демократии. Но эту мысль можно довести до абсурда, до анархического отрицания всякой политической власти. Само наличие аппарата государственной власти предполагает признание относительной самостоятельности этого аппарата, наличие у него специфических интересов. Но весь вопрос - в степени влияния этого аппарата, в том, является ли он выразителем интересов народных масс или же интересов привилегированного меньшинства, а сам этот аппарат стоит над обществом.

Следовательно, если мы не может игнорировать тезис о том, что наличие элиты - всегда реальная или потенциальная угроза демократии, то выход, условие сохранения демократии - в постоянном контроле народа над элитой, минимизация возможностей элиты выйти из-под контроля народа, ограничение привилегий элиты лишь теми, которые функционально необходимы для осуществления ее полномочий, максимальная гласность, возможность неограниченной критики элиты, разделение властей и относительная автономия политической, экономической, культурной и иных элит, наличие оппозиции, борьба и соревнование элит, арбитром которой (по крайней мере, во время выборов) выступает народ, иначе говоря, все то, что и составляет в своей сово-

 

207

купности современный демократический процесс. Однако это именно современный демократический процесс. Не будем его абсолютизировать, объявлять идеальным механизмом. Он во многом несовершенен. Это о нем говорил У.Черчилль, что он страдает множеством недостатков, только ничего лучшего человечество не придумало.

Мы покинем почву историзма, если будем считать, что современный демократический процесс (включающий наличие элиты) является нечто вечным, вершиной, венцом политического развития человечества (как можно понять из известной статьи Фукуямы "Конец истории"). Говоря о перспективах демократии, обратимся к ее конечным целям - превращению народа в подлинного субъекта политической власти и политического управления, что требует минимизации власти элиты, превращении ее в чисто технический инструмент власти народа, занимающий достаточно скромное место в системе общественного разделения труда, стоящий не над народом, а составляющим его часть. Одним из моментов развития демократии является разведение субъекта власти и субъекта управления. Если субъектом власти в демократической политической системе всегда является народ, то субъектом управления, то есть реализации этой самой власти, повседневного руководства социальным процессом может быть (пусть на определенном историческом этапе) часть населения, профессионально занимающаяся управленческими функциями, находящаяся под неусыпным контролем народа, и возможности которой выйти за пределы законодательно закрепленных за ней прав отсутствуют или близки к нулю. Эту группу можно назвать административной элитой, хотя мы видели недостатки и ограниченность самого этого термина.

Недоверие масс к элите - естественное поведение людей, не имеющих непосредственного доступа к власти. Диапазон этого недоверия весьма широк - от проявления подозрительности до явного неприятия и даже более широко - от фанатической веры в элиту как носителя харизмы до полного отрицания права этой элиты на управление, отвержения ее, делегитимизации ее власти. Политическая система может

 

 

208

функционировать эффективно, если ее элита легитимизирована признанием масс, если ее ценности признаются массами как образцовые.

Вместе с тем здоровое недоверие масс к элите оправдано и в значительной мере конструктивно: оно мешает элите сосредоточить в своих руках тираническую, деспотическую власть. В сущности, теория общественного договора является определенной формой оптимизации отношений между правителем и элитой, с одной стороны, и населением - с другой. Именно на оптимизацию этих отношений направлена теория разделения властей: законодательной, исполнительной, судебной. Она призвана предотвратить концентрацию в руках узкой элитной группы всей полноты власти (расколотая элита вынуждена обращаться к массам за поддержкой, и те, в этом случае, выступают как арбитры в споре элит, получая таким образом возможность реализовать себя в определенной мере как субъекта политики).

Таким образом, для политической системы опасны обе крайности в отношениях элиты и масс - как слепое следование массы за элитой, которое выводит элиту из-под контроля, так и полное недоверие масс к элите, власть которой в этом случае перестает быть легитимной. Демократию в этом плане можно рассматривать как политическую систему, обеспечивающую контроль масс над элитой, которая не дает элите возможность лишить массу политической субъектности. Доверчивость масс к элите, с одной стороны, облегчает последней управление, с другой же - вводит ее в искушение монополизировать власть, перестать оглядываться на массы, превратиться в закрытую деспотическую группу, в своем самодовольстве третирующую массу и с неизбежностью деградирующую без притока "свежей крови" извне.

Но все же как ответить на прямо поставленный вопрос: неизбежно ли деление общества на элиты и массу, необходима ли элита? Если народ - субъект власти, то ведь и этот субъект не бесструктурен; в нем можно вычленить более активных в политическом отношении людей и более пассивных (тогда почему бы первых не считать политической элитой, хотя их позиция не институционизирована?). Иное дело, что в перспективе мы можем прогнозировать рост активности людей в области социального управления и сокращения

 

209

числа пассивных, некомпетентных, что равносильно поднятию всех до уровня элиты, и уже потому надобность в понятии элиты отпадет. Человек, преодолевающий отчуждение от политики, превращается в человека-творца, свободно творящего собственную историю, в том числе политическую. Однако мы полностью отдаем себе отчет в том, что данное утверждение делается в рамках политической философии, а отнюдь не политической социологии.

Разумеется, понятие субъекта политического управления будет всегда уже понятия населения. Из него исключаются, например, психически больные люди, люди, которые не хотят участвовать в политическом процессе, но когда таких людей явное меньшинство, то употреблять по отношению к политически активному большинству термин "элита" бессмысленно (поскольку под элитой имеется в виду именно правящее меньшинство общества). Мы можем, исходя из реалий сегодняшнего дня, говорить, что элита необходима для политического управления, и будем правы. Но ведь политическая система, и особенно демократическая система, не есть что-то неподвижное, стабильное, она развивается, и можно выявить тенденцию этого развития, ее направленность в сторону расширения субъекта политической активности, в перспективе до всего населения.

На наш взгляд, при ответе на вопрос: может ли общество функционировать без политической элиты, следует различать решение этого вопроса на уровне политической философии и политической социологии. В рамках политической философии, являющейся преимущественно нормативной теорией, мы можем говорить об обществе без элиты как идеале демократии, об обществе, в котором высокая политическая культура населения позволяет добиться максимальной вовлеченности членов общества (во всяком случае, подавляющего большинства их) в управлении всеми общественными делами (это и есть поднятие уровня масс до уровня элиты). В рамках политической философии мы снимаем возражение Р.Михельса, касающееся технической невозможности управления обществом без элиты (одно дело - утверждать, что оно невозможно сегодня, и другое дело - утверждать, что оно невозможно в принципе). В условиях информационного общества, его компьютеризации возможна

 

210

эффективная система прямой и, главное, обратной связи между органами управления и всеми членами общества, позволяющая непосредственно и немедленно выявлять и учитывать мнение всех членов общества по всем вопросам социального управления. Не случайно, что ряд современных политологов признает, что внедрение ЭВМ может способствовать децентрализации политических решений, может привести к возрождению прямой демократии; что информационное общество создает условия формирования компетентного гражданина, создает возможность реализации тенденции к расширению участия масс в управлении политической жизнью общества* .

В рамках же политической социологии, описывающей реальный политический процесс, порой весьма далекий от нормативного, мы выявляем роль и функции элиты в тех или иных политических системах, в том числе и демократических (тем самым признавая правомерность на этом уровне теорий демократического элитизма). Кстати, в рамках политической социологии мы должны исследовать и возможности минимизирования роли элиты в политике, поскольку (и если) она идет в ущерб роли народных масс, должны разрабатывать модель политического управления, способную оптимизировать роль и функции элит, исходя из интересов народных масс.

Таким образом, на уровне политической философии мы можем попытаться разработать долгосрочный прогноз, выявлять далекие перспективы эволюции социального управления. Напротив, в рамках политической социологии мы делаем вывод о том, что в настоящее время и в ближайшей перспективе без элиты политические системы не могут функционировать. Следовательно, актуальнейший вопрос - вопрос о качестве элит, о путях совершенствования элит, о подлинной меритократии.

Причем на уровне политической философии - учения о должном - может "заработать" ценностной подход к элите, тогда как на уровне политической социологии "работает" функциональный подход (элитой оказываются люди, стоящие у руля политического управления, выполняющие политические функции безотносительно к их качества; порой ее характеристики могут быть со знаком минус).

 

211

Но если наличие элиты - необходимость на исторически обозримый период, то тем более необходим ответ на вопрос о том, как минимизировать вред, который она может нанести обществу (но, учитывая при этом, что власть - необходимое зло, с которым общество вынуждено мириться перед лицом несравненно большего зла - безвластия, деструктивного для общества). Условием этого может быть только эффективный контроль общества над элитой. Это и является сущностной характеристикой демократии.

Для успешного функционирования и развития демократии нужен ряд условий, таких как экономическая стабильность, отсутствие социальной напряженности и тем более социальных потрясений. Но даже при наличии этих факторов для социальной системы существует опасность экспансионизма элиты (а элита - та страта общества, у которой стремление к власти, причем власти максимальной, порой абсолютной - доминанта в ее ценностных ориентациях). Поэтому гражданское общество должно принять некоторые профилактические меры для обуздывания экспансионизма элиты и тем самым попытаться обезопасить себя от превращения элиты в доминирующую группу (эти меры, в сущности, - элемент того, что называется демократическими "правилами игры").

В этой связи хотелось бы напомнить известные слова английского историка лорда Эктона: "Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно". Подлинные демократы не должны быть снисходительны к правящей элите. Какие же гарантии требуются для того, чтобы новая элита избежала коррупции, непотизма и иных пороков власти, не выродилась бы в деспотическую элиту?

Для этого нужны, на наш взгляд, по меньшей мере следующие условия:

- Полная гласность и ее логическое развитие - свобода слова, отсутствие монополии любой социальной группы на средства массовой информации: наличие альтернативных органов печати, телевидения, радио, с помощью которых возможна открытая и постоянная критика недостатков, ошибок, а возможно, и преступлений представителей власти, обнародование каждого факта нарушения ими демократических норм и процедур; должно быть исключено всякое преследование инакомыслящих.

 

212

- Сильная оппозиция, политический плюрализм, свободная конкуренция потенциальных элит, их взаимная критика и соперничество, судьями которых являются народные массы, избиратели, тем самым контролирующие элиту.

- Последовательное проведение разделения властей - законодательной, исполнительной, судебной, которое может обеспечить определенное равновесие, баланс различных социальных сил, препятствуя опасному для общества бесконтрольному сосредоточению политической власти.

- Открытость элит, причем открытость в двух смыслах:

а) открытость для социальной мобильности, для вхождения в ее ряды наиболее способных представителей самых широких слоев населения;

б) открытость для постоянного обратного влияния масс на элиту, проявляющегося, в частности, в избирательных кампаниях.

- И, наконец, conditio sine qua non - строгое соблюдение законности, демократических процедур, что обязательно для нормального функционирования правового государства.