В. А. Гиляровский Из донских мотивов

Дон могучий, Дон глубокий

Темно-синею волной

По степи бежит широкой,

Блещет яркою струей.

И журча катятся воды,

Да валы о берег бьют

И о днях былой свободы

Песни смелые поют.

Все поют - о прошлой воле,

О наездах казаков,

О пирах, о тяжкой доле,

О бряцании оков...

Все поют... И песню эту

Кто душой своей поймет,

Пусть, как буйный Дон, поет,

Пусть несет ее по свету.

В. А. Гиляровский. Забытая тетрадь. М., 1897.

Н. М. Карамзин

От Азова до Искера гремела слава их (казаков.- М. А.) удальства, раздражая султана, грозя хану, смиряя ногаев.

В. Д. Сухоруков

Нравственность казаков представляла смесь добродетели и пороков, свойственных людям, которые жили войною и грабежами. Жадные к добычам, свирепые в набегах на земли неприятельские, казаки в общежитии своем были привязаны друг к другу, как братья, гнушались воровством между собою; но грабеж на стороне, и особливо у неприятелей, был для них вещию обыкновенною. Религию чтили свято. Трусов не терпели и вообще поставляли первейшими добродетелями целомудрие и храбрость.

Н. Ф. Щербина После битвы

Не слышно на палубах песен,

Эгейские волны шумят...

Нам берег и душен и тесен;

Суровые стражи не спят.

Раскинулось небо широко,

Теряются волны вдали...

Отсюда уйдем мы далеко,

Подальше от грешной земли!

Не правда ль, ты много страдала?..

Минуту свиданья лови...

Ты долго меня ожидала,

Приплыл я на голос любви.

Спалив бригантину султана,

Я в море врагов утопил

И к милой с турецкою раной,

Как с лучшим подарком, приплыл.

1843 г.

(Азовское "осадное сидение" 1637-1641 гг.) п. Н. Краснов в поход, на Азов! (отрывок)

...После полудня в сером зипуне, подпоясанном синим шарфом, сидел у Ивана Каторжного* турецкий полонянник. Вокруг стола сидели удалые казаки Монастырского городка, а под образами на скамейке были почетные гости, старики донские. Они сидели в темных кафтанах, подпоясанные золотыми и серебряными поясами,с тяжелыми и дорогими саблями на боку. Тут была вся старая слава казачья.

*(Донской войсковой атаман того периода.)

С темным, густо заросшим седою бородою лицом, с длинными, до плеч в завитках нежными волосами, расчесанными на пробор, белый, как лунь, и в белом кафтане, под большой черною иконой Спаса Нерукотворного сидел старик Михаил Черкашенин. При нем, 67 лет тому назад, пришла на Дон первая царская грамота, покойного царя Ивана Васильевича Грозного. Черкашенин помнил Ермака. Он был грозою азовцам, и при нем вольно гуляли казаки по Азовскому морю, ходили и за Керчь. И рыбалили, и за добычей ходили - зипунов добывать.Черкашенин, как сел под образа на лавку, насупил седые, кустами, брови, над темными, прикрытыми веками глазами, так и сидел молча, тяжело и шумно дыша столетней грудью.

Рядом с ним, лысый и толстый, нос картошкой, лицо хитрое и сальное, что твой боярин московский, сел Иван Кишкин, ловко ладивший со смирным царем Федором Иоанно-вичем.

По левую руку- от Черкашенина сидел мягкотелый с бело-розовым нежным лицом, в пухе седой бороды, с длинными, до ушей, белыми волосами Василий Жигулин. Он улыбался хитрой улыбкой и изредка, когда раздавалось смелое слово, чуть подталкивал под локоть столетнего Черкашенина, точно говорил: "Слышишь, мол, как ноне казаки говорят. Не по-нашему!"

Человек сорок набилось в хату Каторжного на беседу. Было чинно и тихо на ней, не было табачного дыма, только ковши с московской брагой гуляли по рукам, да стояло несколько сулей доброго фряжского вина, привезенного с последнего набега из-под Цареграда. Старое было вино и крепкое.

...Говорил Федор Татар. Длинный, худой, черные волосы, как щетина у вепря, во все стороны змеями завитков бежали, коротконогий, грудастый, с широкими монгольскими скулами, он выступил первый после доклада полонянника и прочтения грамоток, что привез тот от пленных.

- Надо, атаманы-молодцы, нам покориться и молчать. Всех полонянников не вызволим, царской милости за то не заслужим. Москва лежит разоренная. От Москвы к турецкому султану безперечь посланники ездиют сговариваться о мире. Куда мы пойдем? Разве тот Азов теперь, что был несколько годов тому назад? Слыхали, что сказывал полонянник: каменные стены наново возведены, прокопаны вокруг водные рвы, насыпаны валы, круглые башни по углам поставлены. За крепостной оградой Кремль построен с крутыми стенами белого камня. По берегу Дона накопаны передовые крепостцы, на усть-речке Каланчи башни каменные стоят с янычарской стражею, поперек Дона тихого цепи пропущены, колокола со струнами понавешаны. Не подойдешь ноне к Азову с нахрапа, не возьмешь его голыми руками. Что мы имеем? Ничего...

- Окромя доблести казачьей,- вставил молодой казак Осип Петров.

...Диким вепрем ринулся на него Татар. Пальцы и кулаки сжал, голову нагнул, черные волосы, как на пружинах, заходили, вот-вот забодает Петрова.

- Доблести казачьей!.. Доблести казачьей?!. Мало кровушки казачьей лилось понапрасну? Не довольно ли? Не пора ли нам перестать? От царя указ: "Азовцев не трогать, в мире с ними быть!"

Негоже так, ах негоже,- мягко заговорил Василий Жигулин.- Нюжели же нельзя, братцы, нам во сине море пройтить? Нюжели же нам больше по синю по морю не гулять? Зипуноз не доставать? Царь па Москве, а мы казаки на тихом Дону. У его царской милости своя царская воля, у нас своя. Нюжели же допустить, чтобы басурманская вера над нами посмеялась, нюже-ли же поступимся хотя пядью государевой вотчины?

- А для ча? - завопил Татар.- Для ча нам Азов брать?.. А? Мы не горододержцы, нам в городу все одно не усидеть. Нет у нас ни наряда* ни пушек нету, доспехов бранных. Спроси стариков, что под Казань ходили, легко им было?.. Море заперли нам - степь нам осталась. Коли досадить не сможем, досадим ногайцам. Свет не короток - казаку место найдется. Вали на восход, аль на закат - все твое!

*(Наряд - боеприпасы.)

- Ты слыхал,- наставительно заговорил хозяин,- ты слыхал о чем речь шла? Поло-нянникам нашим из турецкой неволи избавление послать. Ты слыхал про их муки лютые? Вот сидит мой ватажный товарищ - Павел Ряби-нин. Гляди в его очи пустые,- что говорят они тебе?! Ты слыхал: по двадцать лет и более томятся наши православные люди, умирают в неволе, гибнут, а за что? Что мы здесь боярами заделались, что мы казачье рукомесло забывать стали.

- Москва! - сказал Кишкин наставительно.

Что Москва! Здравствуй царь в кременной Москве, а мы казаки на тихом Дону. Али плохое дело Ермак Тимофеевич задумал: Сибирь от Кучума-царя отвоевать? Кабы не Сибирь, плохо было бы теперь на Москве. И хлебом, и скотом Сибирь помогла,- начал свою речь хозяин Иван Каторжный.- Азов, братцы, Москве еще ненужнее Сибири будет. Хаживали мы к берегам азиятским, и в Крым, видали людей Геновейской земли*: способные, геройские люди! С ними Москве спознаться неплохое было бы дело! Через них и с немцами, и с франком можно связаться. Отпертые ворота для Москвы - вот что такое Азов. Пусть на полуночи швед, на закате - лях, мы полдневные ворота откроем, к синему морю пойдем, к солнцу красному, ко святой горе Афонской, к Иерусалиму-городу. Наш покровитель Предтеча-Иоанн поведет нас к родной своей реке Иорданской. Вот это дело будет!

*(Имеется в виду Генуя, генуэзские люди.)

Едва кончил свое слово Иван Каторжный, вся беседа зашумела. Не сочувствие, а сомнения слышались в голосах казаков.

Старый Василий Кабан, соучастник Ермаковых походов, постучал перстнем по столу и, когда наступила тишина, стал говорить медленно, четко и убедительно.

- И тут правда, и там правда, братцы. Правильное слово Иван Наумович сказал, ну Федор Степанович тоже не неправду говорит. Значит, правда-то где-то посередке лежит. Ну-к что ж! Давай пошукаем. Когда плыл, значит, атаман Ермак-от, по Волге, чтобы на Каму забраться, не дуром плыл Ермак. Озорной был казак, а умом раскидистый. На пять верст под землею видел. Знал, что голыми руками и Кучумово деревянное царство не возьмешь. Спознался с боярами Строгановыми, от них подмогу получил... Тады только и пошел... А теперя? Кто нам поможет? Мы люди бедные, и такой поход от себя сделать, войной пойти против турецкого султана, мы без подмоги не можем.

- Правильное слово!

- Это истинно так!

- Кто нам поможет?

- Москва,- сказал Осип Петров, но и его голос прозвучал несмело.

- Нет, Москва не поможет,- сказал Кабан.- Нас, бедных, на Руси не любят, ненавидят нас, аки псов смтхадных. Ушли мы от государства Московского по своей вольной волюшке. Ушли от неволи, от налога, от холопства вечного. Ушли от детей боярских московских и от городовых приказных людей. Поселились мы здесь в непроходимой пустыне и надеемся только на Бога и на святых Его угодников.

- На Бога надейся, а сам не плошай,- раздался голос из угла.

Кабан продолжал:

- Кому о нас, бедных, в Московском государстве потужить аль порадеть? Там погибели нашей рады будут. А ныне, когда с турецким султаном московский царь переговоры ведет, когда от его царского величества нам заказано по Азовскому и Черному морям гулять -- поможет нам Москва? Да никогда не поможет! Своей пользы Москва не понимает. Вдаль Москва не смотрит. Ей лишь бы животы свои сберечь. Слаба Москва стала... А нам... без казны и без царского указа не идти.

Кабан замолчал. Тихо стало на стариковской беседе.

Протянулась чья-то волосатая рука к сулее с вином, наполнила ковш, и пошел ковш, как ладья по морю, колыхаться из рук в руки.

- Так вот, полонянник турецкий! Жалко нам вас, в темницах сидящих... Вот как, до слез нам вас жалко... А только... Что ж воевать без казны!.. Сам понимаешь... Не можем.

- И казны взять неоткуда.

- Где ее возьмешь?

- Надо зелье достать да сготовить. Штурмовые машины.

- Пушки отлить... Продовольствия.

- Без сапог казаки сидят. Вон с верхов послезавтрева в лаптях придут!

- Лестницы... бочки... Крючья да копья.

- Без казны не пойдешь!

Голоса нарастали, сливались в гул, что носился над морем в преддверии бури. Каждый говорил слово себе в оправдание, потому что темно было на совести у казаков, они понимали, что нехорошо поступают, отказываясь идти воевать Азов.

...И стал Черкашенин подниматься с лавки. Смага Степанович и Василий Кабан подхватили его под локти. Он встал, громадный своим старым костяком, с обвисшим на нем ветхим, длинным кафтаном.

- Это как Круг постановит... Все великое Войско Донское,- растерянно затараторил Федор Татар, и щетина вепря заколыхалась на его темной голове.

- Как мы здесь постановим,- внушительно сказал Черкашенин,-"так и Круг повелит. Не бывало того на Дону, чтобы майдан казаками правил. Правили старики по беседам. А мы порешили... - Он протянул иссохшую черную руку к дверям,- куда вышла Ульянка (дочь атамана Каторжного.-М. Л.), как она нам указала!

И медленно пошел к дверям.

Еще не вставало солнце над зеленою степью и клубились туманы над Доном, скрывая реку, когда толпа пестро одетых казаков стала наполнять станичный майдан. Духовенство -греческий поп, отец Мардарий, и два беглых из Москвы священника, выборных казачьих духовника, в светлых ризах стояли подле небольшой бревенчатой часовни.

Парчовые хоругви висели неподвижно на дубовых древках. Старики, опираясь на длинные палки, сходились к часовне.

Прибывшие с низов, с Махина городка и Раздор и других становищ казаки, всего около грех тысяч, разбились на две части. Одни стояли над Доном, где по желтым пескам тихо плескалась река, другие заполнили широкий выезд из городка на северную, Раздорскую дорогу, где застилало степь молочное море тумана.

- Плывут... - сказал молодой казак в чистом белом зипуне, поверх которого была накинута голубая епанча. На плече он держал пищаль с ремнем.

- Иде? - спросил его сосед в сером рваном зипуне, в штанах, подвязанных под коленом, и с босыми ногами. Он вошел в реку, поболтал ногами и, улыбаясь, сказал: - А теплая вода. Искупаться бы славно.

- Ну! Дурной! Зараз Круг будет. Молебен... а он - искупаться.

С севера стало доноситься мерное покряхтывание весел о деревянные уключины. Вскоре стали слышны голоса. Плыло вниз по Дону много больших лодок и на одной начиналась песня, подхватывалась на другой и вдруг все пели разом, торжественно и стройно, и умолкали, тихо замирая, как в церковном псалме.

...В это время у околицы, у северных ворот, раздалась пальба, визг, крики, треск бубен, рокот литавров и, заглушая весь этот шум, высокий тенор взвился к самому небу и заговорил скороговоркой запевок:

Ой да, поднимался с Москвы большой боярин,

Ой да, ен на тихий Дон гуляти-

И еще невидимый хор ответил ему мягкими вздохами:

Не доехавши тихого Дона становился,

Похвалялся всех казаков перевешать!..

Брызнуло на востоке яркое солнце. Заклубились туманы, улетая к небу, и стали видны конные казачьи полки. Слышался топот конских ног по пыльной дороге, фырканье коней, почуявших роздых. Зашлепали по воде, спустились к протоке, прошли, и вот показались все широким пестрым строем,- кто в шеломе и русских доспехах, кто в парчовом кафтане, кто в шелку, кто в сермяге, кто в одной белой рубахе. Хор гремел сотней голосов:

Ты гой еси, батюшка, православный царь!

Ты суди нас праведной расправой,

Повели над нами делать, что изволишь:

Ты волен над нашими буйными головами,,

Некоторое время майдан шумел и крутился человеческими пятнами, как река, несущая осенью листья в водовороте. В рассеявшемся тумане сверкали яркие пятна пестрых одежд, горели седельные наборы, сабли и чепраки, развевались станичные знамена. На майдане из хат таскали ковры, бочки, устраивались, кто сидеть, кто лежать. Раздавались веселые приветственные крики.

- Здорово дневали!

- Бувайте здоровеньки!

Казаки целовались, обнимались и вспоминали походы. Сквозь шум голосов таких же пестрых, как одежды, вдруг прорвалось гнусавое, одноголосое греческое пение молебна.

Все стихло. Обнажились черные, русые, седые и блестящие лысые головы. Толпа придвинулась, притиснулась ближе к часовне. А оттуда несся то мягкий тенор, то густой бас. Кадильный дым возносился к синему небу, к яркому солнцу, и слышалось полыханье старых голосов:

- Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дева...

Прерывались, вздыхали всею пятитысячною ратью казачею, всем войсковым Кругом, продолжали с молитвенным восторгом:

- Ты нам помози! На Тебе надеемся и Тобою хвалимся...

Потом толпы колыхалась. Обносили Азовскую икону греческого письма Ианна Крестителя, и духовенство пело величание:

- Величаем Тя, Предтече Спасов Иоанне, и чтем еще от неплодове преславное рождество Твое...

Сквозь толпу продирался старый Мардарий, кропил уссопом, и брызги воды радугой летели на склонившиеся головы. Опять гремели выстрелы, и их грохот заглушал молебное пение.

Когда хоругви и иконы скрылись в часовне, блестевшую тысячью маленьких желтых огоньков, толпа раздалась, стала расходиться, становясь по станицам, отслаиваться, образуя громадный круг, по середине которого собирались старики. Там блистали ратные, тяжелые, жалованные доспехи, сверкали шелка, бархат и атлас дорогих кафтанов, там в серебре, золоте и самоцветных камнях были кривые азиатские сабли. К краям круга цвета были менее ярки, серели пестрые сермяжные зипуны, видны были липовые лапти и сабли были в черных деревянных ножнах с пестрою медною оправой. Круг гомонил и шумел. По краям казаки сидели на коврах, пили вино, закусывали хлебом, бараниной и копченой таранью. Мальчишки играли в айданчики, и звонко щелкала свинчатка по бараньим костям.

Внизу у желтой песчаной осыпи тихо плескал весь теперь видный голубыми просторами Дон. Весь берег был заставлен бударами, убранными пестрыми коврами, хоругвями и знаменами. Казаки и казачки навешивали на берегу на треноги котлы, разводили огни, готовили обед.

Шумно гомонила и шевелилась толпа.

Станицы обсуждали свои деловые вопросы. Спрашивали атаманов и есаулов: для чего собралось войско, и что будет обсуждаться?

У часовни показался атаман Михаил Иванович.

Он долго стоял на бочонке, оглядывая Крут, ожидая, когда стихнут голоса и напряженно станет внимание. Наконец взялся за шапку. И сейчас по всему майдану раздались властные крики:

- Замолчи, честная станица! Атаман трух-менку гнет!

Игравшие на коврах в зернь* казаки смешали кости и подошли к кругу. Мальчишки бросили свинчатки и стали продираться между ног казаков поближе к середине. Есаулы махали над головами шапками и зычно кричали:

*(Зернь - азартная игра костями или зерном в чет и нечет. Была запрещена на Руси, но свободно допускалась на Дону.)

- Помолчи, честная станица! Помолчите-ста, атаманы - молодцы!

Войсковой Круг стих.

Атаман снял с головы шапку и поклонился войсковому Кругу.

Вся громадная толпа, заполнившая широкий майдан, обнажила головы, и гул приветствий пронесся по кругу. Накрылись... В передних рядах старики стали садиться на принесенные скамьи и табуреты. Атаман надел шапку и стал говорить. Что он говорил, большинство казаков плохо слышало. По рядам пронеслось шорохом: "Об Азове говорит атаман. С Азова грамоты пришли".

Зашумели станицы.

Казаки, пришедшие с Раздор, с Махина и со Смагина городков, конные полки, прибывшие со степи, быстро воспламенились мыслью идти в большой и серьезный поход решать государево дело. Кагальницкие казаки, с Хопра и Медведицы--колебались. Среди них мотался высокий и нескладный Федор Татар. Непокорные черные вихри его гривы, торчавшие из-под шапки и змеями бежавшие по плечам, показывались над казачьими головами, и слышался его долбящий голос. Оттуда приходили атаманы, указывали на сермяжные зипуны и рваные холщовые штаны, на лапти да онучи и доказывали, что им такого похода не осилить.

- Сила турецкого султана в Азове великая. Одних пушек считали лазутчики до трехсот, а вся наша войсковая артиллерия - четыре легких фальконета. Зипунишки наши рваные, обнищали мы за эти годы. И не можем мы на такое дело решиться.

- Не обнищали вы, а измалодушествовались,- строго выговаривал им атаман,- а что зипунишки у вас рваные, так в самую пору вам идти хороших зипунов добывать у азовцев. Там и казна лежит богатая, будет на чем поправиться.

Солнце приближалось к полудню, и сильно пекло на майдане казачьи головы и плечи. От реки доносился запах ухи и жареной баранины, а станицы все не могли столковаться, все ходили среди них люди, убеждая то в одном, то в другом.

Атаман, дожидавшийся в кругу стариков доклада о мыслях казаков, стал выслушивать подходивших к нему станичных атаманов и есаулов. Его лицо было довольно. Широкой ладонью поглаживал он темную бороду, наконец встал на бочонок. Есаулы бросились в толпу. Раздались голоса:

- Помолчите-ста, атаманы-молодцы!..

- Замолчи, честная станица...

Не сразу водворялась тишина. Но когда она встала, то была такая напряженная, такая полная, что где-то далеко за станицей в степи брехала собака, был слышен ее лай и казался неприличным и неуместным. Старики встали с лавок. Они окружили тесным кольцом атамана и стояли лицом к казакам. В ореоле седых кудрей и бород, над шитыми золотом и серебром кафтанами, над цветными шапками, в пестрой красоте живописных одеяний и блестящего оружия, атаман в розовом парчовом кафтане, тканном серебряными цветами и отороченном по борту соболем, в дорогой собольей шапке, с кривым ятаганом на боку, горевшим камнями, был красив и величествен. Сзади него виднелось молодое лицо юноши-казака, полное воли, с сухими сжатыми губами, Осипа Петровича Петрова, и бритая голова запорожского кошевого, прибывшего с запорожскими казаками с далекого поиска. Тонкое бритое лицо с острым прямым носом и длинными седыми усами походило на голову хищной птицы. Оно казалось головою степного орла, сидящей на человеческом теле. В рубахе, по-турецки заправленной в широкие шаровары, с пистолетом и ножами за поясом, запорожский кошевой нагнул голову набок и с хитрой усмешкой приготовился слушать, что скажет атаман.

Проста и коротка была атаманова речь.

- Предлагаем мы,- отчетливо рубя каж-- дое слово, говорил атаман, и его слова были далеко слышны. Кашевары, готовившие у котлов обед, встали от костров и подошли к кругу...

- Предлагаем мы,- повторил Михайло Иваныч,- главному войску, атаманам и казакам совершить великий подвиг!

Он остановился. Было так тихо, что слышно было дыхание толпы и тихий шелест молодых камышей на берегу Дона. Атаман продолжал:

- Смыть вины наши перед Государем. Сделать дело, как сделал его Ермак! Открыть Москве ворота к морю... Пойдти посечь басурман... взять город Азов и утвердить в нем православную веру!..

Атаман замолчал. Ни один голос не раздался из Круга. Круг стоял неподвижный, точно пораженный решимостью и смелостью атамана.

Вдруг медленно, едва сгибаясь, поднялась черная рука столетнего казака Михаила Черка-шенина, потянулась к шапке, сняла шапку, обнажила серебро тонких, как пух, волос. Черкашенин перекрестился.

И сейчас же молодо и весело крикнул Осип Петров, удалой казак:

- В час добрый!

Весь Круг загудел голосами.

- В добрый час!

И опять пошел гул и разговоры по кругу, иные казаки начали расходиться. Но побежали по Кругу есаулы и закричали властно:

- Помолчите-ста, атаманы-молодцы! Помолчите-ста!

- Атаманы-молодцы! - сказал атаманы.- Наши братья - запорожские казаки, что гостями у нас, поклялись идти заодно с нами и до смерти воевать против басурман!

Бурей приветствий грянул Круг. О бочонка улыбался птичьей головой запорожский кошевой и кланялся, кривя беззубый рот.

- Ай, молодца! - кричали казаки,- Спасибо, товарищи. Доброе задумали! Прибыло нашего полку.

Когда Круг успокоился, было предложено избрать походного атамана.

- Михаила Ивановича Татаринова,- крикнул кто-то из Круга.

- Кому?.. Ему и быть... Атаману.

- Ваньку Каторжного!..

- Тимофея Яковлевича...

- Просить всем Кругом Тимофея Яковлевича.

- Михаила Ивановича!

- Михаила Ивановича!

- Как присудили, атаманы-молодцы?..

- Михаила Ивановича! - был единодушный крик.

Атаман снял шапку и поклонился. o Круг качал расходиться. Есаулы обегали станицы, требовали выборных для обсуждения вопроса посылки особой легковой станицы для доклада Москве, выработки плана похода, а на завтра назначался общий сбор и молебен.