1.2 Подходы к изучению международного порядка
С точки зрения прикладного анализа целесообразно выделить три основных подхода к интерпретации порядка: реалистический, социально-конструктивистский и институциональный. Для первого характерен акцент на соотношениях потенциалов между основными субъектами отношений. Для второго – подчеркнутый интерес к правилам поведения между ними, правилам, понимаемым в динамике их развития и воздействия на поведение государств и отдельных личностей. Для третьего – упор на инструментарии регулирования, основой которого, как постулируется, выступают международные институты, понимаемые как механизмы межгосударственного сотрудничества, способные оказывать примиряющие и сдерживающее влияние на поведение отдельных стран в интересах сообщества в целом. Все три подхода в чем-то противостоят, а в чем-то дополняют друг друга – согласно тому, как в реальности регулирование международных отношений осуществляется при помощи материально-силовых и идеально-информационных направляющих импульсов, посылаемых, помимо прочих каналов, через посредничество международных институтов[13].
Причем воздействие материально-силовых импульсов относительно преходяще – соотношение возможностей между странами быстро меняется, могущество одних стран бесследно исчезает и возникает могущество других. Потенциал влияния вторых обладает способностью накапливаться и оказывать более слабое, но зато и более долгосрочное, чем фактор силы, воздействие на поведение государства и лидеров. Влияние третьих вообще очень подвижно и может расти или уменьшаться в зависимости от того, сильнее или слабее делается воздействие силовых факторов. Упорядочивающая роль факторов материально-силового свойства рельефней проявляет себя в кратко- и среднесрочной перспективе, идеально-информационных – в долгосрочной, а институциональных – колеблется вокруг некоторого среднего, но не особенно высокого показателя, который в истории международных отношений последних ста лет ни разу не становился для международного порядка определяющим[14].
Интерпретации порядка в реалистической традиции с малыми вариациями восходят к классическим трудам Г. Моргентау, Р. Арона и К. Уолтца. Ключевым для их построений было понимание порядка как горизонтального временного среза международных отношений, их «объективно заданного состояния», которое в каждый момент определялось соотношением потенциалов между великими державами. Причем сами державы имели представление об этом соотношении, не всегда адекватное и официально заявлявшееся, и соизмеряли свои действия с возможными их последствиями. Этот круг идей преобладал в науке и политике в первые три-четыре десятилетия после Второй мировой войны[15]. Вектор научных дискуссий последних двух десятилетий ХХ века определялся критикой реалистических интерпретаций, которые несколько абсолютизировались в годы биполярной конфронтации. Более популярными стали трактовки в духе отождествления порядка с введением «правил благоразумного поведения», соблюдение которых было бы обусловлено не страхом перед возмездием со стороны более сильного соперника (соперников), а добровольным законопослушанием субъектов, их готовности без принуждения следовать условиям «контракта» или «кодекса», который они формально (в виде Устава ООН) или неформально вырабатывали бы между собой в процессе общения. Эти критические версии не представляли собой в чистом виде либеральной школы теории. Они строились на прагматичном сочетании либерального подхода с идеями социального конструктивизма, соотносимыми к тому же с элементами реал-политического анализа[16].
В литературе 1990-х годов известность приобрела концепция американского ученого Линна Миллера, который считал главным признаком международного порядка присутствие в мировой системе единого основополагающего принципа, которым сознательно или стихийно руководствовались государства. Л. Миллер полагал, что с середины XVII века до Первой мировой войны в мире существовал всего один порядок, который автор называет вестфальским (по Вестфальскому миру, положившему конец Тридцатилетней войне в Европе и послужившему, как утверждает Л. Миллер, началом нового порядка). Основанием для такого обобщения автор считал то обстоятельство, что в основе международных отношений всего этого периода лежал принцип «разрешительности» (laisser-faire – «позволять делать») или «невмешательства». Как отмечает Л. Миллер, «в самом широком смысле концепция разрешительности предполагает, что для общего блага лучше всего предоставить наибольшую меру свободы и возможности индивидуальным лицам в обществе служить своим собственным интересам». Этот принцип предполагал отказ одного государства от попыток помешать другому государству в осуществлении его задач во всех случаях, когда это не касается непосредственно жизненных интересов первого[17]. Антиподом этой политики Л. Миллер считал «вильсонианский» принцип международного регулирования, впервые представленный В. Вильсоном в 1918 году. Этот принцип воплотился в «интервенционистской» политике Лиги Наций, затем и в деятельности ООН, а со второй половины 90-х годов ХХ века до настоящего времени – есть все основания продолжить рассуждение автора – он реализовался в политике Соединенных Штатов Америки и ситуативных коалиций, которые они создают. В отличие от реалистов, Л. Миллер понимал «порядок» не как «устройство» и «состояние», а как «образ действия» и «процесс». Похожим образом пояснял порядок и британский исследователь Роберт Купер. Отталкиваясь от классической работы Хэдли Булла, он предложил несколько возможных интерпретаций «порядка». Во-первых, таковым может считаться преобладающий тип внешнеполитического поведения государств (pattern of actions), независимо от того, служит ли оно упорядочению или дезорганизации системы; во-вторых, порядок может означать определенную степень стабильности и целостности системы; в-третьих, его можно понимать как «правила, которые управляют системой и поддерживают ее в состоянии стабильности; моральное содержание, воплощающее идеи справедливости и свободы»[18]. Во многом, Л. Миллер и Р. Купер, конечно, предстают последователями известного американского ученого Роберта Гилпина, в работах которого еще в начале 1980-х годов были сформулированы развиваемые ими на более позднем материале представления о том, что системный порядок в международных отношениях определяется прежде всего наличием свода правил поведения, и именно смена этих правил может характеризовать смену одного порядка другим.
Любопытно, что окончание биполярной конфронтации не привело к явному теоретическому преобладанию либеральной школы, как того можно было ожидать, когда политическая публицистика упивалось упрощенным пониманием приписываемого Ф. Фукуяме вывода о «безоговорочной победе» политического либерализма во всемирном масштабе. Наука оказалась достаточно зрелой, чтобы удержаться от упрощенных построений, и общий тренд теории международных отношений определился явлением синтетических интерпретаций, которые соединяли бы в себе достоинства всех разработанных к началу XXI века подходов в интересах построения цельного понимания сущности международного порядка, закономерностей его самоорганизации и оптимальных возможностей регулирования[19].
Строго говоря, признаки синтетического понимания можно найти даже у мэтров политреализма. Достаточно вспомнить классическое замечание Генри Киссинджера, еще в 70-х годах ХХ века утверждавшего, что мир невозможно обеспечить без равновесия (реалистическое и структурное понимание), а справедливость – без самоограничения (социально-конструктивистское, как сказали бы в 90-х). Но время творческого расцвета этой личности не дало материала для выработки по-настоящему универсалистской схемы анализа международного порядка. Этот материал дала реальность более позднего времени. Вот почему одна из первых успешных попыток создать синтетическое видение международного порядка была представлена только в 2001 году основательной книгой американского ученого Джона Айкенбери «После победы. Институты, стратегическая сдержанность и перестройка порядка после больших войн». Хотя автор причисляет себя к институционалистам, его схема по существу представляет собой гармоничный вариант соединения в рамках единой аналитической схемы достоинств нескольких методологических школ[20].
Дж. Айкенбери тоже считает ключевым признаком международного порядка наличие общепризнанных правил и принципов, которыми субъекты руководствуются в отношениях между собой. Он даже вводит понятие «конституционности» или «неконституционности» тех или иных международных порядков, подчеркивая, что порядок, основанный только на соотношении сил – неконституционен. Отмечая, что феномен конституционности возник в сфере внутренних социальных отношений государств, он подчеркивает активизацию ее экспансии в область международных отношений в начале ХХI века.
При этом принцип конституционности, согласно Дж. Айкенбери, воплощается в основанной на уставах или договорах деятельности международных организаций и других институтов межгосударственного взаимодействия, в задачи которых входит обеспечивать более справедливую, равномерную представленность интересов менее сильных стран при принятии важнейших международных решений, которые чаще всего вырабатываются самыми мощными странами «эгоистично» и в расчете лишь на собственные национальные интересы[21].
В отличие от «трехчастной» схемы международного порядка (потенциалы – идеи – механизмы), обозначенной в начале статьи, аналитическая модель Дж. Айкенбери бинарна: для его понимания международного порядка значимо прежде всего соотношение двух элементов – идей и институтов, с одной стороны, и мощи государства-гегемона, с другой. В истории международных отношений этот автор выделяет три типа международного порядка – равновесный, гегемонический и конституционный. Не испытывая, очевидно, интереса к первому, он озадачен взаимоотношением второго с третьим, с достойным доброго реалиста здравомыслием замечая: международный порядок не обязательно подразумевает действия сторон по согласованным правилам, он может воплощать практику поведения, которой придерживается сильнейшая страна, действия которой в этом случае могут сами по себе становиться правилом как нормой, закрепленной цепью прецедентов. «Сила преобразуется в право, а принуждение – в долг»[22].
При этом, верно замечает автор, роль институтов конституционного регулирования бывает важной на этапах упадка государства-гегемона или на этапах его раннего восхождения, когда институты могут оказывать максимальное влияние на международную ситуацию. Наоборот, в ситуации пребывания гегемона в зените могущества, он может безнаказанно игнорировать упорядочивающие импульсы со стороны «конституционных» институтов. При этом институты, если они ощущают свою слабость, могут уступать гегемону или гегемонам главенствующую роль в формировании порядка – на основе либо гегемонии, либо равновесия. По Дж. Айкенбери «политический порядок – это базовое согласие (arrangement) между группой государств относительно их руководящих правил, принципов и институтов»[23].
Очевидно, и Дж. Айкенбери понимает порядок в основном как порядок принятия решений («образ действия»), нежели как порядок положения дел («состояние»). Отдавая должное этой схеме, важно заметить ее ограниченность с точки зрения прикладного анализа. Подразумевая наличие иерархии в международных отношениях (которая сама воплощает некоторый порядок), автор выводит за рамки анализа саму эту иерархию. Складывается впечатление, что важна не объективно существующая иерархия (центр – периферия, верх – низ, старший – младший, сильный – слабый), а лишь то, как ведут себя субъекты международных отношений – «помимо» и «независимо» от нее. Теоретически схема Дж. Айкенбери логична и соразмерна. В прикладном анализе она не достаточно функциональна, поскольку для понимания сущности порядка бывает необходимо понимать не только особенности принятия решений внутри иерархии, но и выявить возможности повлиять на эту иерархию, изучить имеющийся ресурс для ее изменений, или, например, ресурс сопротивления таковым.
Иначе говоря, для понимания современной международной ситуации распознавание прочности позиции каждого субъекта и их взаимного положения в иерархии столь же важно, как и правила, которыми каждый из них руководствуется или должен руководствовать, но почему-то этого не делает[24].