Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Религиозные верования адыгов.docx
Скачиваний:
22
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
485 Кб
Скачать
☆

Контрольные вопросы

  1. В чем состоит влияние античного мира в раннехристианскую эпоху на автохтонов Северо-Западного Кавказа?

  2. Какова роль Византийской империи в христианизации адыгов?

  3. С какими событиями адыгской истории связаны попытки распространения католицизма в Черкесии?

  4. По каким причинам на пространстве исторической Черкесии христианство пришло в упадок?

  5. Почему моздокские кабардинцы приняли христианство?

  6. Какие христианские праздники и обряды фиксируются у моздокских кабардинцев?

Глава IV. История распространения и утверждения ислама среди адыгов.

Исламизации адыгов – особая и весьма значимая эпоха в адыгской истории, растянувшаяся не менее, чем на четыре столетия. Будучи инициирована политическими притязаниями Османской империи и Крымского ханства на Северном Кавказе, исламизация была, по сути, процессом межкультурного взаимодействия мусульманской культуры и традиционной культуры адыгов. Территориальные приобретения Порты на Северо-Западном Кавказе были очень невелики как относительно всего массива адыгских земель, так и по сравнению с экспансией империи Османов в других частях света. Они ограничивались несколькими крепостями на Азово-черноморском побережье (преимущественно на таманском полуострове и прилегающих к нему территориях). Естественно, это не устраивало турецкое правительство. Очевидно, осознав неэффективность своей прежней политики на Северо-Западном Кавказе и в Центральном Предкавказье, Высокая Порта решила ввести в арсенал своих политических методов, применявшихся ранее в этом регионе, распространение ислама среди адыгов. Распространение ислама в Черкесии могло стать фундаментом для прочной ориентации адыгских владетелей на политику Османской империи в Кавказском регионе, к чему Османы стремились не одно столетие.

Есть сведения, что ислам проник в указанный регион еще в домонгольскую эпоху. На территории Карачаево-Черкесии, у Нижнего Архыза, на могильных плитах обнаружены (правда, единичные) арабские мусульманские надписи, которые археологи относят к XI–XII вв. Подобные эпиграфические памятники встречаются и в других районах Ставрополья1. Во второй половине XIII в. в Золотой Орде, распространившей свою власть на земли Северного Кавказа, ислам был принят в качестве официальной религии. Мы не располагаем достоверными фактами об исламизации адыгов в эпоху Золотой Орды. Однако можно предположить, что могла быть исламизирована та часть адыгской правящей элиты, которая попала в политическую зависимость от Золотой Орды. Однако, на наш взгляд, вряд ли эта держава предпринимала серьезные усилия для исламизации адыгов. Так, широко известно, что Золотая Орда не покушалась на религиозную идентичность русских, попавших под ордынское владычество.

Представляется более правдоподобным, что активные попытки исламизации адыгов предпринимались позднее, уже после распада Золотой Орды. Имеется немало достоверных сведений, что именно Крымское ханство и Османская империя были ближайшими к Кавказу мусульманскими государствами, откуда исходила проповедь мусульманского вероучения и его насильственное насаждение. В период с конца XV в. до начала XIX в., когда шло активное распространение ислама среди адыгов, ситуация в сфере духовной культуры в черкесских землях характеризовалась религиозным синкретизмом, выраженным в наслоениях домонотеистических верований и элементов христианства1. Ряд авторов считал адыгов этой эпохи православными христианами. Персидский документ 1554–1555 гг. также причислял адыгов к «неверным»2. М. Броневский (конец XVI в.) писал о черкесах: «…Хотя они называются христианами… но …сохраняют смутное представление о религии. Большинство из них – идолопоклонники…»3. Авторы XVII в. – католические священники Э.Дортелли Д,Асколи и Дж. Лука также подчеркивали, что адыги – христиане только по имени, и у них сохранились лишь некоторые христианские обычаи и существовали языческие святилища4. Другой автор XVII в. Ж.Б.Тавернье заявил, что черкесы «ни христиане, ни магометане», а вся их религия заключается в торжественных жертвоприношениях домашних животных и молитвах5.

Многие иностранцы, посетившие адыгов, отмечали, что черкесы, признавая себя православными христианами, в действительности плохо исполняли религиозные предписания.

Подобная зыбкость религиозных представлений явилась, с одной стороны, благоприятной почвой для распространения мусульманства на всем пространстве Северо-Западного Кавказа и Центрального Предкавказья.

Известно, что уже в XVI в. христианство не являлось официальной религией большинства адыгов. Уже к середине XVI в. некоторая часть адыгов была исламизирована. В 1588 и 1589 гг. кабардинские князья присягали Московскому царю «по своей вере по мусульманскому закону»1.

Очевидно, не все адыги принимали ислам добровольно. Так, русский историк П.П. Короленко отмечал, что после взятия турками в 1475 г. Каффы и других городов Черноморского побережья, христианские проповедники уступили место мусульманским. Деятельное участие в этом приняли крымские ханы, особенно Шах-Абас-Гирей, который во второй половине XVI в. двинулся с татарами в Закубанье и насаждал здесь ислам, «карая непокорных разорением их жилищ»2.

Уже в следующем XVII столетии итальянский автор Дж. Лука отмечал, что большая часть адыгов – магометане, другие же следуют греческому обряду3. Во второй половине XVII в. Якоб Стрейс написал, что кабардинцы считают себя мусульманами, хотя на деле не более, чем язычники»4.

Турецкий путешественник XVII в. Эвлия Челеби в своей «Книге путешествий» сообщает, что народ Кабарды недавно (в правление и стараниями крымского хана Мухаммед-Гирея) «удостоился чести приобщиться к исламу», и у кабардинцев были посажены кадий и имамы» 5. В то же время этот турецкий автор не был вполне уверен в прочном будущем ислама в Кабарде, говоря: «Кто знает, что там произойдет впоследствии, а ныне, вследствие указанных обстоятельств, народ Кабарды стал мусульманским»6. Пребывая же у адыгов племени хегаков, этот турецкий путешественник подчеркивал, что они не мусульмане, но и не неверные7. Заметим, что как раз земли хегаков были практически единственными из адыгских территорий, которые находились под властью Османской империи и входили в Таманский санджак Каффинского эйялета.

Представление о религиозной ситуации в Черкесии в начале XVIII в. дает дневник французского дворянина А. де ла Мотрэ, совершившего путешествие по Черкесии в 1711 г. Он писал: «Те [адыги], которые живут ближе к московитам, придерживаются греческой религии; соседи татар и персов – магометане, а те, которые живут посредине страны – язычники, или, чтобы быть более точными, они все таковы, так как первые только смешивают некоторые черты московитской или магометанской веры со своими языческими обрядами, причем у них отмечается очень мало заимствованных обрядов и почти полное отсутствие веры»1. А. де ла Мотрэ подчеркнул, таким образом, что религиозная принадлежность адыгов могла определяться кругами политических контактов – с Москвой или Крымом, либо с отсутствием таковых. Ведь структура религиозных воззрений этноса на определенном этапе исторического развития связана, с одной стороны, с уровнем социально-экономического развития, с другой – со степенью и формами этнических и политических контактов, определяющих формы выработки этнопсихологических стереотипов2.

Чужеземцы, как правило, описывали религиозную ситуацию лишь в той части Черкесии, где им удалось побывать. При сопоставлении синхронных источников становится понятно, что в один и тот же период разные адыгские общества могли быть приверженцами различных религиозных воззрений. Там же, где адыги считали себя последователями монотеистических религий (христианства и ислама), они никогда не исповедовали ни ортодоксальное христианство, ни нормативный ислам: эти религии всегда тесно переплетались с языческими верованиями. Отсутствие централизованного государства, а поэтому и жесткой церковной организации во многом объясняет утвердившийся здесь синкретизм религиозно-философской идеологии3.

Считается, что наиболее активно ислам начали распространять среди адыгов в XVIII в. В 1717 г. Османская империя возвела дело исламизации адыгов в ранг государственной политики. Ее осуществляли «огнем и мечом» крымские ханы. По словам Ш. Ногмова, христианские богослужения под страхом смерти были запрещены, церковные книги сожжены, христианские священники (шогены) перебиты, а христиане жестоко преследовались. Крымское войско, принесшее ислам на остриях своих сабель, находилось в Кабарде несколько лет1. При этом, как пишет Н.Каменев, введение ислама сопровождалось «неумолимым истреблением народа, разорением хозяйства и уводом с Кавказа множества жен и детей»2.

Источники свидетельствуют, что распространение ислама среди черкесов (как и любой религии у любого народа) было процессом болезненным, сложным и длительным. О повсеместном внедрении ислама среди адыгов можно говорить гораздо позже, чем среди них появились проповедники – с Кораном ли, с мечом ли, или с тем и другим. И даже строительство мечетей не может служить показателем степени исламизации черкесов. Для того чтобы новая религия получила сколько-нибудь значительное распространение у того или иного народа, а тем более превратилась в господствующую форму идеологии, необходимы соответствующие социально-экономические и политические условия. Но главное, чтобы этот внешний импульс (каковым является религия, внедряемая среди одного народа другим) был воспринят культурой этноса-реципиента и интегрирован в нее.

Судьба внешнего импульса зависит от того, насколько он совпадает с тенденциями внутреннего развития рассматриваемой культуры или, по крайней мере, не противоречит им3. Помимо этого, будущее внешнего импульса зависит и от того, в какой мере он соответствует (или ,хотя бы, не противоречит) этноинтегрирующим и этнодифференцирующим функциям этнической культуры; каково отношение к внешнему импульсу различных классов, слоев, сословий носителей данной культуры этноса, а также каково их соотношение внутри данного этносоциального организма. При этом перечисленные факторы вместе с рядом других чаще всего выступают не изолированно, а во взаимодействии друг с другом, особенности этого взаимодействия также определяют конечный результат4. На основании имеющихся в нашем распоряжении источников можно в общих чертах проследить этапы процесса утверждения ислама среди адыгов и внедрения этой религии в их культуру.

Ряд источников как раз отмечает, что религиозная принадлежность черкеса могла быть связана как с его социальным статусом (дворянин он или простолюдин), так и с политической ориентацией правящих кругов того общества, к которому он принадлежал. В условиях феодальной раздробленности и междоусобиц некоторые представители адыгской знати в борьбе со своими соперниками стремились опереться на крымских ханов и турецких военачальников. Для них ислам становился орудием политической борьбы. Принимая мусульманство, дворяне заставляли исповедовать ислам и своих крепостных крестьян1.

По мнению ряда исследователей, ислам первоначально стал религией феодальных верхов Черкесии, а широкие слои народных масс продолжали держаться своих старых верований2. Это объясняется тем, что элитарные слои в гораздо большей степени вовлекаются в межэтнические контакты, чем трудящиеся массы (преимущественно крестьянство), которые обычно редко пересекают линии этнических границ. У элиты намного больше возможностей ознакомиться с другими культурами и усвоить элементы иноэтничной культуры3. Так, в Указе коллегии иностранных дел Российской империи от 1732 г. говорится: «И ныне в тех обоих Кабартах (Большая и Малая Кабарды – З.Ц.) князья и уздени, и другие военные люди обретаются в магометанском законе, а подданные их земледельцы и крестьяне, которые живут в деревнях, содержат все издавна закон и веру греческого исповедания. И в тех их деревнях есть благочестивые церкви и священники»4.

Источники свидетельствуют, что натухаевские и шапсугские дворяне помогали крымским ханам Кази-Гирею и Девлет-Гирею омусульманивать адыгов. «Боязнь лишиться мирских благ, доставляемых торговыми отношениями с Турцией и утратить влияние на народ, заставило дворян не только оставить христианскую веру…и сделаться подданными султана со всем народом, не думавшем, однако же, о подданстве… Тфокотли (свободные крестьяне – З.Ц.) продолжали носить крест, есть свинину и терпеть двойное иго», – писал русский исследователь Николай Каменев1. Этот же автор указывает, что в бжедугском, темиргоевском и кабардинском племенах князья и уздени считали бесчестьем подчиниться наставлениям мулл и отстаивали свою независимость под видом борьбы за непрочные религиозные убеждения. А тфокотли в этих племенах, напротив, в исламе увидели облегчение своей участи и поэтому защищали достоинство живших среди адыгов представителей Крыма2.

Успех мусульманской пропаганды у простонародья можно объяснить тем, что проповедникам удалось донести до адыгских крестьян, страдавших от феодального гнета, идею равенства мусульман перед Аллахом3. Известно, что исламу чужды различия между людьми по социальным или этническим признакам, имущественному положению4.

Кроме того, адыги в разной степени пострадали от нашествия крымских ханов-распространителей ислама. Например, абадзехи, жившие по реке Псекупс, понесли меньший ущерб, так как они почтительно приняли назначенных им мулл, признав турецкого султана повелителем гор. А абадзехи, жившие по рекам Пшиш и Пшехе, хотя и потерпели жестокое поражение от крымцев, сумели уберечь свои семьи и имущество, спрятавшись глубоко в лесах. Ханы, убедившись, что абадзехи отстаивают не религиозные убеждения, а имущество, ограничились оставлением у абадзехов большого числа мулл. Радушным приемом последних «абадзехи навсегда отделались от вторжения Турции в лице ханов и анапского паши, а строгим исполнением закята отделались от преследований духовенства»5.

Если собранные Каменевым сведения верны, то они доказывают, что даже внутри одного адыгского субэтноса ислам был по-разному воспринят и в среде правящего класса, и в среде простонародья. Надо полагать, что успех мусульманства в том или ином адыгском обществе определялся сочетанием целого ряда факторов, в том числе и конкретной исторической ситуацией, и психологическим настроем различных социальных слоев. Не на последнем месте стояла и убедительность самих проповедников ислама, их красноречие и способность нарисовать «завлекательные картины магометанского рая»1.

Проникновение новой религии было связано со многими трудностями, так как адыги упорно сопротивлялись распространению в своих землях османского и крымского господства. Мусульманским миссионерам приходилось преодолевать приверженность адыгов к своим прежним верованиям2.

Весьма любопытные сведения рассказал один из вольноотпущенников адыгского просветителя Шоры Ногмова, Дагаза (умер в 1879 г. в возрасте 127 лет). Он поведал, что впору его юности часть кабардинцев была христианами, и, когда в семействе варилась пища, котел разделяли доской пополам. В одной половине варилась баранина, в другой – свинина, поскольку молодежь была обращена в магометанство, а старики держались христианской религии3. По его рассказам, в Кабарде было много христиан-адыгов, но во второй половине XVIII века «турецкие муллы обратили их в магометанство, не запрещая, впрочем, старикам-фанатикам исполнять догматы христианской веры»4.

Очевидно та часть адыгской элиты, которая находилась в тесных родственных контактах с Крымским ханством, принимала ислам добровольно. Среди адыгских владетелей было немало сторонников прокрымской ориентации5. А это, в свою очередь, могло способствовать распространению ислама среди адыгов. Можно предположить, что быстрее и легче процесс исламизации проходил там, где принятие мусульманства шло добровольно, в результате личных контактов с последователями этой религии. Там же, где ислам принимали вынужденно, в обстановке войны, утверждение новой религии шло медленнее и более болезненно. По словам этнолога С.А. Арутюнова, при взаимодействии различных культур в зависимости от того, какой характер (равноправный или неравноправный, конфликтный или бесконфликтный) носит это взаимодействие, в культуре-реципиенте по отношению к воздействию культуры-донора активизируются различные механизмы, выполняющие функцию фильтров–селекторов по отношению к потоку культурного воздействия1. По мнению этого автора, при мирном взаимодействии носителей разных культур есть больше возможностей к взаимопроникновению. Но если отношения развиваются в конфронтационной плоскости, то культура этноса, на который оказывается давление, стремится к сохранению самобытности2. С.А. Арутюнов приводит примеры, сравнивая, с одной стороны, Японию, которая на определенном историческом этапе не подвергалась нашествиям и легко воспринимала некоторые чужеземные по происхождению (китайские) элементы письменности, религии, языка и т.д., с другой – Армению, которая постоянно подвергалась нашествиям, но сохранила свою самобытность в условиях постоянного внешнего культурного давления3.

Распространение ислама в Черкесии не было однонаправленным процессом неуклонного роста числа последователей новой религии. Напротив, исламизация шла волнообразно: новая вера то завоевывала позиции, то сдавала их, вновь уступая место доисламским верованиям. Некоторые авторы называли Кабарду местом, где мусульманство утвердилось ранее всего4. Однако в разных источниках говорится о принятии ислама кабардинцами и в XVI, и в XVII, и в XVIII вв. Видимо, кабардинцы объявляли себя мусульманами под давлением Крыма, но как только прессинг ослабевал, они отказывались от ислама снова и снова. Это свидетельствует о том, что восприятие религиозной инновации адыгами на протяжении как минимум двух, а то и трех столетий оставалось на уровне простого копирования, без попыток сколько-нибудь органической интеграции в свою культуру и без серьезной трансформации; восприятие было лишь следствием влияния политической конъюнктуры. В изменившейся исторической обстановке инновация отбрасывалась5, и адыги (по крайней мере, их значительная часть) возвращались к своим традиционным культам. Религиозное сознание адыгов отвергало вероисповедание, навязываемое с позиции силы.

Мусульманские служители культа, которых адыги соглашались принять во избежание дальнейших войн с крымскими войсками, первоначально не пользовалось большим авторитетом у местного населения. Муллы и кадии были чаще всего выходцами из Крымского ханства или Османской империи. Трудности встречало и распространение шариатских норм (мусульманского законодательства), поскольку адыги демонстрировали свою приверженность к местным адатам1. Ислам в Черкесии постепенно, с большим трудом включался в пласт доисламских верований и культов и трансформировался, отходя от коранического.

В течение XVIII в. ислам стал официальной религией почти всех адыгов, чему немало способствовала и деятельность на Северном Кавказе мусульманского проповедника и борца за мусульманскую веру шейха Мансура2. «Горцы – плохие христиане и ревностные язычники, скоро усвоили ислам… на первый раз так же неглубоко, как и при принятии христианства», – писал казачий историк Ф.А.Щербина3. Лишь кое-где в горах Черноморского побережья доисламские верования остались господствующими вплоть до середины XIX в.4 Османы, распространяя ислам, хотели видеть адыгов ревностными последователями учения Мухаммеда, однако не преуспели в этом. Беспокойная «походная» жизнь делала адыгов плохими мусульманами, а недостаток в образованном духовенстве лишал их возможности основательного изучения исламской догматики5. И все же на этом этапе в религиозном миропонимании этноса, безусловно, произошли определенные переосмысления под воздействием активной мусульманской пропаганды6. Шел постепенный процесс модификации нового религиозного учения. Ислам приспосабливался к специфике адыгской культуры и сознания адыгов, которое, с одной стороны, было готово к восприятию новой религии, но с другой – не готово было уступить ей первенство в иерархии духовных ценностей своей этнической культуры, на которое претендует любая религия.

Дух и бытие адыга были сосредоточены в своем, земном мире7. А идеи служения одному божеству и загробного блаженства были непонятны и чужды ему, что затрудняло понимание мусульманской догматики. Англичанин Лонгворт в первой половине XIX в. (когда адыги уже несколько десятилетий официально считались мусульманами) рассуждал о том, что исламизм слишком догматичен для черкесов, и хотя он пользуется уважением, однако язычество в силу большей близости обычаям, привычкам, чувствам черкесов является более популярным1. Весьма любопытны и показательны наблюдения этого иностранца в Черкесии в час вечернего намаза, когда муэдзин нараспев призывал верующих на молитву. «Звуки эти были нам знакомы, – писал Лонгворт, – они повсюду раздаются на Востоке в час вечерни…, но нигде они не производят такого впечатления – словно глас вопиющего в пустыне, громкий, волнующий и протяжный, проносящийся среди скал, пещер и лесов…»2. И, как подметил этот автор, не так уж много людей откликалось на призыв к молитве, но не потому, что в том районе проживало мало жителей, а из-за их большей приверженности языческим обрядам. «Религиозные рощи… продолжают оставаться объектами куда более реального и искреннего почитания, нежели мечети, а проводящиеся там праздненства собирают куда больше народу, чем намаз», – подчёркивал Лонгворт3.

Человек в средневековой Европе или на мусульманском Востоке смотрел на мир через призму религии, тогда как средневековые адыги видели мир через призму «адыгства» – этой созданной ими всеобъемлющей этической системы, обладавшей абсолютной ценностью, системы, которая была главным регулятором всех областей жизни и даже подчиняла себе религиозное сознание4. По мнению Б.Х.Бгажнокова, именно этика – «доминирующая тема» адыгской цивилизации5. Адыгство (адыгагъэ) воспринималось как национальная религия6, а мировые религии не смогли полностью подменить систему морально-этических ценностей адыгства. Место религии в иерархии духовных ценностей как нельзя ярче иллюстрирует черкесская пословица: «Диныр хыхьэ хэкIщ, узыхэмыкIыфынур уи лъэпкъщ» («Религию можно поменять, но нельзя поменять национальность»)1. Иными словами, у адыгов самоидентификация на уровне принадлежности к этносу стояла неизменно выше, чем самоидентификация по вероисповеданию. К примеру, у турок времен расширения Османской империи самоидентификация шла на уровне религиозной принадлежности и была эквивалентна этнической идентификации2.

Но, тем не менее, постепенно шел процесс трансформации элементов традиционной адыгской культуры, соприкасавшихся с религиозной инновацией. К началу XIX в. изменения коснулись некоторых аспектов поведения знати по отношению к своим подданным, появились пищевые запреты (воздержание от свинины и вина), в свадебные и похоронные обряды проникли мусульманские элементы3. В конце XVIII – начале XIX вв. объединительные тенденции в Кабарде нашли свое идеологическое оформление в исламе и, в частности, в шариатском движении. В 1798 г. князья и дворяне (еще в 1794 г. поддержавшие порядок судопроизводства по обычному праву) поставили перед собой грандиозную задачу преобразования всех сторон общественной и частной жизни в соответствии с нормами шариата4. Это был большой прорыв, поскольку с этой стороны черкесское общество пребывало в стабильном состоянии в течение нескольких столетий5. Черкесская элита, пожалуй, впервые в средневековой истории адыгов начала отходить от традиционалистских представлений о правильном общественном устройстве и задумалась о конструировании будущего с учетом опыта других обществ, переосмысленного через нормы шариата. Более того, дворянство начало обучаться грамоте, что до сих пор считалось для них недостойным занятием. Так началась решительная переоценка прежних ценностей6.

Но эти изменения не были столь радикальными, чтобы существенно повлиять на образ жизни, на мировосприятие адыгов. Ведь изменения, которые на определенном этапе вызывает в культуре этноса инновация, адаптируемая к ней, тем сильнее, чем более важное значение в системе структурных связей имеет данная инновация1. А поскольку религия, как уже было отмечено, никогда не занимала слишком большого места в жизни адыгов, то и исламский фактор вплоть до начала Кавказской войны не выступал как значимый элемент жизни адыгского общества. Даже к началу XIX в. ислам в слабо консолидированном черкесском обществе не стал для адыгов ни господствующей формой религиозного сознания, ни важным элементом этнического самосознания или внутриэтнической солидарности. Не многие из адыгов отождествляли себя с уммой – мусульманской общиной, и у них не было религиозной солидарности с единоверными татарами и турками, на что последние, естественно, рассчитывали, распространяя ислам в Черкесии. В то же время Османская империя и Крымское ханство, безусловно, обрели определенное влияние на ситуацию в Черкесии посредством обращения адыгов в ислам.

По словам бжедугского князя Хаджимукова, хотя введение ислама отдавало Черкесию под более или менее сильное влияние Турции и Крыма, но «не сделало ее …провинциею, подвластною туркам. Черкесы почитали султана своим духовным главою, но светской власти его не признавали и отнюдь не позволяли ему вмешиваться в их внутренние дела. Они оставались народом свободным и независимым»2.

В первой трети XIX столетия по наблюдению Дюбуа де Монпере у черкесов только князья и знать были мусульманами и соблюдали мусульманские обряды, но делали это только для «очистки» совести, без всякого рвения, зачастую посмеиваясь над этими религиозными церемониями. Народ же фактически оставался языческим3.

Более того, и в XIX в. процесс исламизации адыгов все еще продолжался. По сведениям Н.И.Дубровина, в первое десятилетие XIX в. анапский паша Гассан вступил со значительным войском в землю черкесов и (то угрозами, то большими подарками) успел склонить их к принятию магометанства4. И в то же время этот автор приводит слова самих адыгов, причислявшихся к мусульманам: «Мусульмане у нас…только одни муллы и кадии, но они все из Турции или из ногайцев; муллы из адыге не доучиваются. Мы же умеем делать только намаз, два человека из тысячи умеют читать Коран, а старики наши до сих пор сохраняют в памяти рассказы отцов о сборах в рощах, о сборах в шонах – церквах, где блистали золотом шехники (епископы) и шогены (священники), говорившие им слово спасения»1. Известно, что с 1821г. анапскому паше вменялось пропагандировать ислам и утверждать турецкое владычество в Черкесии2. Дж. Лонгворт в четвертом десятилетии XIX в. писал, что на побережье у шапсугов и других черкесов миссионеры появились совсем недавно и еще не успели обратить в магометанство всех жителей3.

Согласно русскому источнику начала 1840-х гг., перед планируемой военной экспедицией участники похода собирались у почитаемой могилы некоего Саибелека, где мулла совершал мусульманскую молитву, но завершал её магическим актом переламывания стрелы (по представлениям адыгов это лишало врага силы, а направление упавшего наконечника стрелы предсказывало исход предприятия)4.

Последний, заключительный этап усвоения адыгами новой религии (ее структурная интеграция в систему культуры адыгского этноса) растянулся почти на всё XIX-е столетие. При этом под структурной интеграцией понимается ситуация, когда инновация уже перестает осознаваться как таковая и превращается в органическую часть культурной традиции. Подвергнувшись соответствующей переработке, она может приобрести черты этнической специфики, отличной от ее начального прототипа. В этом случае бывшая инновация может получить этноинтегрирующую и этнодифференцирующую функции, проникая из культуры этноса в этническую культуру5.

Действительно значимым фактором влияния на этнополитическую ситуацию в рассматриваемом регионе ислам стал лишь в ходе Кавказской войны. Перед угрозой российской экспансии при активном участии османов мусульманская вера становилась для определенной части адыгов идеологическим знаменем национально-освободительной борьбы1, а на каком-то этапе войны – даже фактором внутриэтнической солидарности. Упомянутый князь Хаджимуков отмечал, что турки преуспели не в привитии адыгам чистого ислама, а в деле внушения им фанатической ненависти ко всем христианам и направили удары черкесов против России2.

Барон К.Ф. Сталь, говоря об исламизации адыгов, отмечал, что мусульманская пропаганда усиливала вражду к России, «непокорность и отчуждение». Вместе с тем он отмечал упадок власти князей и дворянства в Черкесии, а также упадок древних адатов как следствие исламизации. В то же время происходило распространение шариата, усиление власти духовенства и слияние духовенства с народом. К.Сталь отметил стремление черкесов «слиться в одно целое»3. То есть на этом историческом этапе ислам в Черкесии приобрел (хотя и не повсеместно) этноинтегрирующие и этнодифференцирующие функции. Однако К. Сталь подчеркнул, что фанатические «пожертвования для веры» черкес делает из самолюбия, но в целом, если не задевать его религиозных чувств, то он «делается довольно равнодушным, а нередко даже скептиком»4. Вообще религиозному сознанию адыгов был чужд религиозный фанатизм5. В ходе Кавказской войны лидер национально-освободительного движения горцев Чечни и Дагестана имам Шамиль стремился распространить мюридизм в адыгских землях при помощи своих наибов (наместников). Мюридизм – воинствующее течение ислама, призывавшее к «газавату» - священной войне против «неверных» и беспрекословному повиновению религиозному лидеру имаму. Мюридизм стал идеологическим знаменем сопротивления горцев Северо-Восточного Кавказа, и в определенной степени консолидировал этот регион. Шамиль, пытаясь «экспортировать» мюридизм на Северо-Западную часть Кавказа, надеялся объединить два разрозненных фронта сопротивления военному натиску Российской империи. Однако пропаганда воинствующего течения ислама среди адыгов не имела серьезного успеха, и существенно не изменила военно-политическую ситуацию в Черкесии. Об этом писал даже генерал царской армии Евдокимов. Он отмечал, что «в то время, когда мюридизм потрясал Восточный Кавказ, на Западном Кавказе, несмотря на происки фанатиков, он не имел успеха»1. И если в ходе Кавказской войны и могли иметь место отдельные факты его проявления2, то они были лишь следствием экстремальности ситуации жестокого противостояния с противником.

По словам Э. Спенсера (1839 г.), «доктрина Магомета…так и не пустила глубоких корней среди этого народа, хотя несколько племен исповедуют эту веру, она настолько смешана с христианством, что почти образует отдельную религию, обстоятельство, которое часто упоминается набожным турком с чувством глубокого сожаления»3.

Вместе с тем, приверженность к языческим верованиям тех адыгов, которые считали себя мусульманами, еще к середине XIX века отмечалась почти повсеместно, особенно в горах Шапсуги и Абадзехии4. И здесь необходимо подробнее остановиться на еще одном немаловажном факторе, воздействующим на религиозную ситуацию - географическом. По словам французского исследователя Ф. Броделя, горы являются серьезным препятствием на пути цивилизационных движений, в том числе и на пути распространения религий5. Больше всего трудностей у распространителей ислама было именно в горной местности. На этот факт следует обратить особое внимание, поскольку такое отношение к вере и подобное восприятие новой религии вовсе не является локальным феноменом, имевшим место лишь в адыгском социуме. В силу высокого консерватизма не только адыгского, но и горных обществ вообще, любые религиозные проповеди здесь могут иметь успех лишь при большой настойчивости, и на это могут быть потрачены века6. Так, свободные пастухи и крестьяне горных массивов Испании и Северной Африки да и всего средиземноморского мира еще в ХVI в. не были подчинены ни католической Церковью, ни исламом, тогда как жители равнин уже много веков пребывали в лоне католицизма и мусульманства. Горный мир в ту эпоху повсюду оставался чуждым религиям, подчинившим себе обитателей низменных равнин; коренные сдвиги в жизни его обитателей постоянно запаздывали. Зато горы, по словам Ф. Броделя, любимое пристанище чародейства, мистических культов – этих плодов старого культурного подсознания1. Но в то же время, при определенных обстоятельствах, новые религии обретают в горах многочисленных (хотя и ненадежных) сторонников, а горы могут стать зоной религиозного раскола, прибежищем ереси или самых крайних форм религиозного благочестия. Иными словами, религиозная география горных миров имеет свои особенности2, как имеет свои особенности и менталитет непокорных и свободолюбивых горцев, которых суровые условия жизни заставляют больше заботиться об умилостивлении природных стихий при помощи жертвоприношений, возлияний и магических обрядов3, а не вникать в сложные религиозные доктрины. Тем же, кто хотел властвовать над горными обществами, нужно было все время подчинять их, завоевывать и отвоевывать снова и снова4.

Несмотря на все эти серьезные трудности, возникавшие на пути распространения новой религии, ислам подорвал веками сложившийся консервативный уклад жизни адыгского общества. А это значит, что правомерно говорить о процессе социокультурной динамики, явившейся следствием принятия новой веры.

Несомненно и то, что катализатором целого ряда инновационных явлений в жизни адыгского общества, так или иначе связанных с исламом, явились события Кавказской войны, имевшей катастрофические последствия для адыгского этноса и его культуры5. Рождение новых ценностных ориентиров происходило именно на волне противостояния российской экспансии, когда очевидна была угроза самому существованию адыгов как этноса. Прежняя система ценностей уже могла ассоциироваться с неспособностью дальше эффективно противостоять врагу привычными, веками отработанными способами.

Массовое (уже не формальное, а гораздо более осмысленное) обращение адыгов к исламу в течение последних десятилетий независимости (а части адыгов – уже после завоевания Россией) можно рассматривать как противостояние сначала вражеской, а потом и господствующей культуре. Это был контркультурный феномен, который стал механизмом внедрения инновации.

Всякая новая культура конкретной эпохи рождается как осознание кризиса предшествующей социокультурной парадигмы1. В этом смысле можно говорить о кризисе всей системы «адыгства», которая в качестве идейной и моральной опоры не смогла уберечь адыгов от поражения в войне за независимость. Катастрофа Кавказской войны сокрушила многие ценности, традиционно значимые для адыгов на протяжении длительного исторического периода. Идеологический кризис обратил к исламу адыгов, до этого в массе своей равнодушных к официально признанной, но тогда еще не проникшей в традиционное сознание религии. Адыгский социум нуждался в новых ценностных ориентирах, которые могли бы стать опорой в обстановке глубокого духовного надлома. Здесь вера в какой-то степени становилась моральной опорой для опустошенных войной адыгов.

К концу Кавказской войны ислам сумел восторжествовать преимущественно в обрядовой сфере, практически вытеснив доисламские культы. Мусульманские священнослужители боролись с остатками архаических верований. Но далеко не всегда это достигалось путем запретов: ислам, будучи достаточно гибким, стремился адаптировать древние обычаи, придав им мусульманскую окраску, чему способствовала близость морально-нравственных установок, общечеловеческих ценностей, содержащихся и в адыгэ хабзэ, и в Коране.

Однако следует отметить, что степень истинной, а не декларативной религиозности, была невысока. В адыгской среде восторжествовал своеобразный, «народный» ислам. При этом внешне соблюдалась мусульманская обрядность, но господствовал не дух, а буква Корана. Ментальные же структуры практически не были затронуты исламской доктриной – там глубоко «отпечатались» традиционные ценности2. Сливаясь с доисламскими верованиями, занимая их место, ислам все более приобретал этнический характер и возможность воздействия на национальное чувство. Но, несмотря на это, исламский фактор так и не проявился в качестве модуса этнообразования адыгов. Эту функцию выполняло «адыгство»1. Более того, на адыгской почве возникло понятие «мусульманство» – «быслъымэныгъэ», которое лингвистически строится по той же модели, что и «адыгагъэ» (адыгство), и остается под ее влиянием и контролем2. Человек прежде всего адыг, а затем уже мусульманин. То есть ислам в понимании адыгов приобрел этноспецифические черты, отличающие его довольно существенно от нормативного, коранического ислама.

В период после окончания Кавказской войны наблюдается дальнейшее усиление позиций ислама по политическим мотивам. Адыги, утратившие независимость, пережившие унизительное разоружение и ограничение в правах, ощущали себя завоеванным народом. Об этом не позволяли забыть постоянные притеснения казачества и чиновничий произвол. Все это приводило к дальнейшему дистанцированию адыгов от православной общины. Принадлежность к исламскому миру становится в этот период неотъемлемой частью самоидентификации адыгов, что способствовало внутриэтнической солидарности в том числе и на религиозной почве. Известно, что уже в первое послевоенное десятилетие в каждом адыгском селении Кубанской области была как минимум одна мечеть, а в наиболее крупных селениях имелось по 5-6 мечетей. В дальнейшем их число все больше возрастало. В Шенджие, Екатеринодаре, Майкопе, Кошехабле, Тахтамукае, Хатажукае на средства известного адыгского предпринимателя и мецената Л.Н. Трахова были построены первые каменные мечети. Среди адыгов выросло количество людей, совершивших хадж – паломничество в Мекку к мусульманским святыням. Большим авторитетом пользовались адыгские священнослужители, снискавшие уважение еще в годы Кавказской войны не только набожностью, но и исключительным патриотизмом и воинственностью. В поствоенную эпоху, когда адыгская аристократия лишилась своих привилегий и утратила влияние на народ, а выборные старшины были обязаны сотрудничать с официальными властями, духовенство оставалось фактически единственным выразителем интересов адыгской общины3.

Особенно важную роль сыграла мусульманская интеллигенция на рубеже XIX-XX вв. в культурно-просветительском движении, охватившем адыгов диаспоры и исторической родины. Благодаря этим подвижникам национального образования в адыгских селениях Кубанской области были созданы медресе, в программу которых наряду с основами ислама были включены и общеобразовательные дисциплины, преподававшиеся на родном языке. Таким образом, именно адыгская интеллектуальная элита, в большинстве своем получившая мусульманское образование, положила начало подлинно национальному просвещению, а арабская графика легла в основу создания адыгской письменности, широко востребованной населением1. К великому сожалению, многие образованные мусульманские священнослужители были позднее репрессированы советскими властями в рамках борьбы с религией. В Адыгее были ликвидированы абсолютно все мечети, а функции оставшихся немногочисленных (зачастую мало образованных) эфенди свелись к проведению похоронных обрядов. В советский период, когда открытая демонстрация религиозности порицалась и могла быть наказуема, а с религией боролись путем репрессий и массированной атеистической пропаганды, информация об исламе, его обрядах и вероучении черпалась адыгами не из религиозной литературы, а из устной традиции. Такая изустная межпоколенная трансляция являлась стихийным процессом, и каждый информатор преломлял знания об исламе через собственные представления о религии, зачастую замешанные на народных верованиях и суевериях.

Следствием указанных явлений стало то, что современные адыги старшего поколения, считающие себя мусульманами, весьма враждебно относятся к попыткам выходцев из Турции и стран Ближнего Востока привить адыгам нормативный ислам на волне религиозного возрождения, начавшегося в 90-х годах ХХ столетия. При этом можно услышать высказывания такого рода: «У турок и арабов испорченный ислам, и они хотят, чтобы мы исповедовали его и забыли веру наших отцов и дедов»2. Необходимо отметить искренную веру информаторов в то, что ислам, который исповедуют адыги, и есть чистое, наиболее верное учение, в отличие от «турецкого и арабского вариантов»1. Информация же о привнесении ислама к адыгам через Турцию и Крымское ханство давно стерлась из этнической памяти адыгов, и мусульманство воспринимается как часть собственно адыгской культурной традиции. А изначальная («от века») принадлежность адыгов к исламу даже не подвергается сомнению2. Лишь старожилы, родившиеся еще до Октябрьской революции в России, хранили смутные воспоминания о том, что адыгов «загнали мечом в ислам»3. Однако ни о времени принятия ислама, ни о том, кто его распространял, сведений у большинства информаторов нет. Это означает, что ислам органично интегрирован в этнической культуре адыгов и играет в какой-то степени этнодифференцирующую роль.