2. Свобода и необходимость искусства

Остановимся более подробно на понятии «свобода».

Протоиерей Василий Попов в своей книге «Православие и свобода» пишет: «Свобода как способность личности к самоопределению - проблема, которая волнует человечество с давнейших времен. Возникает эта проблема из опытного переживания человеком своей несвободы, с одной стороны, и стремления к свободе - с другой. Изначально существуют два аспекта этой проблемы: внутренняя свобода человека (при общей философской постановке вопроса рассматривается обычно как свобода воли) и внешняя свобода, связанная с условиями существования человека в мире»⁵².

Далее автор, ссылаясь на этимологический анализ слова "свобода" в различных языках, приведенный митрополитом Антонием Сурожским, дает сопоставление слова "свобода" в санскрите и латыни: «Санскритское слово «priya», от которого происходит немецкое «freiheit» и английское «freedom», в глагольной форме значит "любить", "быть любимым", а как существительное - "мой любимый", "моя любимая". 

Митрополит Антоний говорит: «Ранняя интуиция санскритского языка определила свободу как любовное соотношение двух, причем любовное в самом глубоком смысле этого слова: «Я тебя достаточно люблю, чтобы тебя не поработить, я тебя так люблю, что хочу, чтобы ты был самим собой до конца, без того, чтобы я тебя определял, я тебя менял, чтобы я на тебя влиял». 

Латинское «libertas» (свобода) изначально обозначало юридическое понятие - положение ребенка, родившегося свободным, потому что он рожден от свободных родителей, не от рабов⁵³.

Производное от этого слова, - пишет прот. Василий, - теперь обозначает в нашей жизни политические, общественные свободы: мое право распоряжаться своей судьбой, своей личностью, своей жизнью. Таким образом, мысль языческого Рима изначально обращена к земному социальному бытию человека.

Что касается этимологии русского слова «свобода», которую установил Хомяков, то здесь нельзя не согласиться с Вл. Далем, что она не исчерпывающе достоверна. Хомяков производит слово «свобода» от «быть самим собой». Это скорее толкование понятия, что ближе к философскому определению, чем к прояснению первоначального значения слова.

Для религиозной и философской мысли проблема внутренней свободы человека, свободы его ведения имеет первостепенную важность - в связи с вопросом об ответственности человека за свои действия.

Свобода воли выступает как возможность различных действий, как свободы выбора. При этом свобода мыслится не просто как отсутствие зависимости, но как нравственное самоопределение личности (творческое самополагание) и тем самым отличается от произвола, который Кант назвал "негативной свободой", а Н. Бердяев "формальной свободой": "Я хочу, чтобы было то, что я хочу". 

Возможны два подхода к осмыслению человеческой свободы: религиозный и рационалистический. В первом случае вопрос о свободе - не предмет отвлеченного рассуждения, а проблема религиозно-нравственная, с необходимостью включающая отношения между Богом и человеком. 

Во втором случае человеческая мысль, оторвавшись от религиозных корней, стремится разрешить проблему свободы своими собственными усилиями: путем логических умозаключений (рационализм), полагаясь на творческое озарение (интуитивизм) или положительное знание (позитивизм)⁵⁴.

Рассмотрим, как свобода представлена у Ильина. Во второй главе автор говорит о том, от чего должен быть свободен художник: «Художник должен творить свободно; отнюдь не бессовестно, не безответственно, не произвольно, но по свободному вдохновению без оглядки на толпу, без заботы о ее модах, вкусах, вожделениях и претензиях».

Далее автор пишет: «Поэту присуща величайшая, царственная свобода, независимость от толпы и ее глупцов; и в то же время — величайшее, строго взыскательное отношение к себе. Его творчество — вдохновенно; но это вдохновение срастается с волею к совершенству и с парением свободного ума. Именно так он вынашивает «плоды любимых дум», и в этом вынашивании — его труд, его «благородный подвиг». Этот труд подлежит его собственному, строжайшему суду; и, произнося этот суд, поэт чувствует себя предстоящим Богу и ответственным только перед Ним»⁵⁵.

Художник должен быть свободен от толпы, а именно от политического строя, популярности, моды, денег и других благ. Но все эти ограничения не могут исчезнуть из материального мира, и художник обязан сделать нравственный выбор в пользу объективности художественного предмета, в сторону добра. Искусство само по себе не может быть ремеслом, приносящим доход. Рамки свободы устанавливаются совестью и нравственными качествами художника, предстоящего перед Богом.

Тогда можно утверждать что свобода, согласно И. А. Ильину мыслится не просто как отсутствие зависимости, но как нравственное самоопределение личности (творческое самополагание), что вполне соответствует христианскому пониманию этого термина.

Необходимость искусства И. А. Ильин определяет борьбой с духовным разложением, переживаемым в наше время. Автор говорит от первого лица и имеет ввиду свое время, но от нас его отделяет чуть больше полувека, поэтому вопросы и проблемы, поднимаемые И. А. Ильиным имеют значительную актуальность и в начале XXI века.

Анализируя причины духовного и культурного кризиса, переживаемого человечеством, И. Ильин видит его истоки в утрате им «религиозной ценности», «противохристианскости творчества». Сердце, воля и воображение художника, оторванные от религии «начинают творить по-своему новую «культуру», - «культуру» содержательного разложения и формальной тирании. Цельность духа утрачена, творчество престает быть глубоким и органическим; начинается эпоха распада, разброда, беспредметности и смуты»⁵⁶.

Ильин пишет: «Мы должны осознать основы и источники истинного искусства, утвердить критерий художественного совершенства и повести борьбу за возрождение и укрепление подлинной художественности в искусстве. Ибо если мы не поведем ее, то мы окончательно снизим, извратим, растратим и потеряем всякую художественность и самую волю к ней; и от искусства останется одна пустая видимость»⁵⁷.

Автор устанавливает определенный порядок борьбы за художество:

В первую очередь «необходимо утвердить в личном и национальном сознании народов, в мастерских и на кафедрах художественных академий — как крепкую и несомнительную аксиому: что искусство имеет духовный и духовно-священный смысл; что творящий артист несет великую духовную и духовно-национальную ответственность; что он должен стремиться не к изживанию своих фантазий и страстей, не к успеху у публики, а к художественному совершенству своих созданий; и что, наконец, в искусстве имеется критерий художественного совершенства, незримо связующий — и творящего художника, и воспринимающего зрителя, и художественного критика»⁵⁸.

И вот, необходимо, чтобы люди верно поняли и усвоили эту единую аксиому художественного бытия.

Искусство имеет духовно-священный смысл, ибо все великое на земле — и в мире, и в человеке, и в истории — есть Божественное, священное. «Но когда я говорю о «Божественном» и «священном»,- пишет И. А. Ильин,- я не разумею только церковно-религиозное, догматическое или обрядовое. С одной стороны, мы все знаем, что икона может быть написана по уставу, но безвдохновенно, мертвенно, нехудожественно; что есть религии, питавшиеся искусством страха и чудовищности; что есть исповедания, пытающиеся совсем исключить художественный акт из религиозной жизни (реформаты). С другой стороны, так называемое «светское» искусство — архитектура, скульптура, живопись, поэзия, музыка — может быть исполнена священным содержанием, молитвенным духом, религиозным видением. История человечества знает это явление: духом насыщенного и пророчески-водительного светского искусства, эти героические очаги религиозного созерцания в душах гениальных мирян и профанов. Дух Божий дышит и веет, где хочет; там, где он находит чистое сердце, правый дух и искренний пламень. Ткань ризы Божией незримо присутствует и живет во всем; и дуновение Духа Святого касается и той души, которая не связана ни догматом, ни обрядом, ни приходской общиной. Художникам же дано призвание видеть эту насыщенность мира Божественным и раскрывать, и петь ее на всех языках и во всяческом, словесном и бессловесном, изображении, отдаваясь голосу духовного и художественного предмета⁵⁹.

Далее автор рекомендует: надо утвердить аксиому, что искусство призвано быть художественным и что художественности можно и должно учиться, что должна существовать определенная школа художественности.

Забота об этом должна лежать на всех четырех участниках искусства: на преподавателе, на творящем авторе, на разбирающем критике и на воспринимающем зрителе-слушателе-читателе.

1. И прежде всего, на преподавателе — на профессоре консерватории, академии художеств, театрального училища, балетного училища, на профессоре литературы, эстетики, истории искусства. Преподавание не должно ограничиваться техникой и формой; оно должно идти дальше, глубже, к законам художественности, к эстетическому акту и предмету, к правилам художественного зачатия, вынашивания и творчества. Программа преподавания должна включать в себя особые предметы, воспитывающие в учениках духовный опыт, как, напр., историю духовной культуры родной страны, историю всех ее искусств, основы миросозерцания и характера (учение о первоисточниках веры, совести, вкуса, правосознания, патриотизма); и в особенности — эстетику и теорию творчества, где должны быть собраны творческие советы и указания всех великих мастеров от Леонардо да Винчи до Бетховена и Гете, от Леона Баттиста Альберта до Пушкина, от Флобера и Родэна до Станиславского.

2. Молодой автор — музыкант, живописец, скульптор или архитектор, кончая свое учение, должен знать, как творили великие художники до него; и — как нельзя подходить к творчеству, чтобы не повредить ему; и — что необходимо для того, чтобы воспринять художественный предмет и «заряд». Культура требует, чтобы духовно-творческая традиция передавалась из поколения в поколение, чтобы новый художник не начинал все с самого начала, одиноко и беспомощно открывая вновь те духовные пути, которые были уже выстраданы и открыты до него. И в то же время начинающий автор должен иметь в себе волю к художественному совершенству своих произведений; он должен чувствовать, видеть и разуметь, в чем состоит вообще художественное совершенство, и — хотя бы чуять или приблизительно нащупывать, как оно достигается и как оно ни при каких условиях достигнуто быть не может. Здесь нужны не общие слова о «красоте», «вдохновении», «творчестве», но верное, хотя бы и приблизительное чувство верного пути или метода художественного творчества.

3. Художественный критик должен быть, прежде всего, опытным созерцателем духовного предмета, мастером художественного восприятия. Он должен уверенно и творчески проникать вглубь, к замыслу, к художественному предмету, владеющему данным произведением; с тем, чтобы дважды пройти эту дорогу — первый раз от эстетической материи к образу и предмету, второй раз обратно, от художественного предмета к образу и к эстетической материи. Тогда перед ним раскроется верность и цельность разбираемого произведения, или соответственно — его неверность и нецельность, которую он и сможет убедительно и показательно установить для автора и для воспринимающей публики. Только так он может разрешить ту задачу, к которой он призван: помочь автору в его искании художественного совершенства и помочь читателю-зрителю в его искании художественного восприятия и предмета. Для этого критик должен быть мастером акта и созерцания, верным «чтецом» образа и материи, непритязательным и неподкупным учителем духовного опыта.

4. И только все трое вместе — преподаватель искусства, творящий художник и предметный критик могут соединенными усилиями поднять духовный уровень публики и приучить ее искать в искусстве не развлечения, не забавы, не демагогического угождения, а духовного умудрения и художественного совершенства⁶⁰.

В условиях современности, когда человек чаще думает о личном благополучии, духовные ценности отходят на второй план, искусство превращается в развлечение. И в этом случае в духовности такого «искусства» можно и нужно усомниться. Ситуация может начать меняться только в том случае, если изменится мировоззрение творящего художника и критика. И только потом постепенно с большим трудом и усилиями, учитывая все особенности воспринимающей публики, может начаться ее воспитательный процесс. А пока необходимо обратиться к классике и в ее духе воспитывать подрастающее поколение.

Таким образом, можно сделать вывод: искусство может иметь смысл и значение только тогда, когда оно является духовным. Цель его состоит, прежде всего, в возможности для творящего художника применить свой талант и послужить ближнему, воспитывая его и приближая к Богу.

Исходя из определения искусства, данного в первом параграфе настоящей главы можно сделать следующий вывод о свободе и необходимости искусства. Необходимость искусства заключается в том, что при верном истолковании духовности и свободы творящий художник может и должен стать воспитателем и учителем для своего зрителя, слушателя, читателя, может приблизить его к Богу, открывая истинный художественный предмет. Свобода, при этом, мыслится не просто как отсутствие зависимости, но как нравственное самоопределение личности (творческое самополагание), что вполне соответствует христианскому пониманию этого термина.