1.3.Исторические пословицы
Отражение исторических событий в русской пословице, насколько мы можем судить, ощутимо слабее, чем в поговорке. Так, исторические поговорки больше числом и встречаются они в повседневной речи чаще, нежели привязанная к историческим событиям пословица. Можно привести такие примеры, как "Погиб, как швед под Полтавой" (1709); "Голоден, как француз" (1812); "Вот тебе бабушка, и Юрьев день!" (1597) или же "Ни бельмеса не смыслит" (от татарского "биль мес" — не понимаю) против исторической пословицы, гораздо реже встречающейся в регулярном употреблении.
Примеры исторических пословиц: "Дай срок, не бей с ног" (просьба налогоплательщика в старой Москве), "Где пройдет один солдат, там пройдет вся армия" (высказывание генерала Суворова, который в 1799 г. провел свои войска из Ломбардии через Альпы в Швейцарию), "От денежной свечи Москва сгорела"(напоминание о пожарах в Москве ; вИ43 и 1537 гг.). Поговорки вроде "Он строит потемкинские деревни" стали известны в Европе с того времени, когда были инсценированы фальшивые постройки Потемкина (1787г. — год, когда Екатерина II соизволила лицезреть новоприобретенные земли Малороссии).
Древнейшие исторические поговорки засвидетельствованы в русских летописях, например в хронике Нестора XII в. ("Погибоша аки обри"). С культурно-исторической точки зрения интересны такие старые пословицы, как "Будет и на нашей улице праздник" (кулачные бои "улица на улицу"), "Не убить бобра — не видать добра" (распространение бобрового промысла в Древней Руси).
Такие древнейшие пословицы дают нам понятие о древних нравах и обычаях, народных правовых представлениях. Каждый народ выдумывал пословицы, в которых древние юридические установления находили свою конкретную форму, например, о наследовании: "Мать при сыне не наследница". Возможно, что эти пословицы еще старше, чем письменно зафиксированные законодательные постановления. Как, например, немецкая пословица "Wer zuerst (zur Muhle) kommt, mahlt zuerst" была известна с XII в.; так и древний сборник законов "Русская правда" (XI век) содержал по крайней мере зачатки сходных формулировок.
Хронология и этиология русской пословицы, конечно, еще слабо изучены, и в них могут открыться новые привязки к событиям национальной истории.
К часто употребляемым пословицам древнейшего происхождения принадлежат, в числе других, следующие: "Ожогшися на молоце, велено на воду дуть"; "Утопали, топор давали, выплывши — ни топорища!"; "На тебе, убоже (= нищий), что нам не гоже"; "Варвара не тетка, — правда сестра" (имеется в виду храмовая икона св.Варвары в Москве). Важным источником старейших русских пословиц является "Домострой" — справочник правил поведения в быту и различных хозяйственных и нравственных установлений XVI в. Также и переписка боярина Курбского с Иваном IV второй половины XVI в. содержит некоторые старинные пословицы.
Не все из собранных Далем и Снегиревым более ста лет назад пословиц — старые. Некоторые могут быть отнесены к числу новинок XIX столетия, как, например: "Кто не вистует? Вся Москва вистует".
Игра
в вист пришла в Россию лишь в XIX
в.
и была известна впоследствии
под названием "винт".
Поговорка "Ходит франтом, сапоги рантом" выдает приход новой моды на сапоги. Точно так же прозвища для немцев могли появиться только в то время, когда немецкий ремесленник и торговец стали частью повседневной жизни русских: "Немец — колбасник" или "Немец — цирлих, манирлих".
Отступление Наполеона из России наряду с поговорками принесло и пословицы, например: "Пуганый француз и от козы бежит". Понятие "кулак" (богатый крестьянин) могло возникнуть также лишь в прошлом столетии.
Немецкий
язык знает больше исторических поговорок,
чем русский, что
и не удивительно, поскольку они создавались
на материале целого тысячелетия
немецкой истории ("Fluchen wie ein Landsknecht",
"Es geht da zu wie im Bauemkrieg", "AIs wenn der
Schwed' dagewessen waY', и т.д.)-
Число же исторических пословиц, напротив,
как и в русском языке, довольно
ограничено. Если же под историческими
пословицами понимать
относящиеся не только к политической
истории, то их число несколько
возрастет. Например: "Je
na'her
Rom,
je
schlimmer
Christ"
— намек на церковное уложение 1500 г.
Письменно закрепленные, но чуждые
народному употреблению так называемые
исторические пословицы
не должны входить в это число
.
Когда русский крестьянин говорил: "Дворянская служба — красная нужда", то средневековый немец ему вторил: "Wer sich im Herrendienst zu Tode arbeitet, den holt der Teufel" или "Je groBer Herr, je wild'rer Ваг". Право дворян на привилегии ставится под сомнение в давней пословице "AIs Adam grub und Eva spann, wo warr denn da der Edelmann?" Русская пословица в большей степени, чем немецкая, склонна давать совет покоряться власти и терпеть: "Лучше самому терпеть, чем других обижать".
Ни одно сословие не обошла пословица без критики, не оставила она в покое и самого крестьянина. Только в немецкой пословице пренебрежение к крестьянину выражено гораздо обиднее добродушной насмешки русских. Очень старая и, к счастью, устаревшая пословица "Der Bauer und sein Stier sind zwei grobe Tier", известная всей Европе, не находит ни одного русского соответствия. Сходное сравнение мы находим в латинской пословице, относящейся к позднему средневековью: "Rusticus est quasi Rind, nisi quod sibi cornua destnt".
Честный труд ремесленника ценится обоими народами, как главная основа городской жизни, хотя восточному соседу и не был известен цеховой устав: "Handwerk hat goldenen Boden" = "Ремесло — золотой кормилец".
Так же как в похвалах ремесленнику, оба народа единодушны в отрицательной оценке мелкого торговца, которому вменяются в вину ложь и мошенничество: "Kramer ltigen gern" (вспомним цицероновское "Nihil mercatores enim proficiant, nisi adraodum mentiantur") = "He солгать, так и не продать".
Пословица - критик
При сопоставлении пословиц двух соседствующих народов наряду с вопросами о характере, темпераменте, юморе того или иного народа возникает также следующий вопрос: какие люди и какие человеческие качества больше всего осмеиваются и критикуются этим народом? Острые стрелы пословиц, будь то русских или немецких, метят в одну цель: они нацелены в ленивых, глупых, прижимистых, в богачей, обирал, мошенников, господских прислужников. Как на западе, так и на востоке неизменная цель народной сатиры — это попы.[18;21]
Анализ вышедших в свет в последние 10-15 лет трудов российских исследователей позволяет заметить в современной отечественной лингвистике всё более отчётливо выраженную тенденцию к интенсивному формированию нового направления – культурологической лингвистики (лингвокультурологии)[9;67]. Деидеологизация отечественной науки, в том числе и языковедческой, в конце 80-х привела к всплеску целой серии по своему характеру и содержанию пионерских работ, преследующих цель выявления этнокультурных особенностей менталитета представителей различных лингвистических сообществ. Культовыми стали фигуры ранее беспощадно критиковавшихся в нашем языковедении лингвистов В. фон Гумбольдта, Л.Вайсгербера, Э.Сепира, Б.Уорфа, М.Коула и многих других.[9;68]
Наиболее же перспективными, продуктивными при решении задач лингвокультурологического характера нам представляются научные изыскания, в поле зрения которых оказываются устойчивые, клишированные, имеющие высокий индекс употребления речевые высказывания, являющие собой результат рефлексии, речевых поступков.[9;84] Многие современные исследователи – как лингвисты, так и культурантропологи [9;78]– авторитетно указывают на культурологическую релевантность фразеологизмов и пословично-поговорочных высказываний в системе фонда устойчивых речевых выражений. Именно на фразеологическом субуровне языка наиболее эксплицитно отражена сама специфика познавательного и эмоционального опыта того или иного этноса, черты его материальной и духовной культуры.[9;86]
Далее уместно, по нашему мнению, обратиться к наиболее известным дефинициям пословиц и поговорок: “Пословица – краткое, устойчивое в речевом обиходе, как правило, ритмически организованное изречение назидательного характера, в котором зафиксирован многовековой опыт народа; имеет форму законченного предложения”[7;349] . “Поговорка – краткое изречение, нередко назидательного характера, имеющее, в отличие от пословицы, только буквальный план и в грамматическом отношении представляющее собой законченное предложение” [21;215]. Несколько предваряя саму процедуру лингвокультурологического анализа концепта ‘интеллект’, заметим, что пословицы и поговорки, как оценивают современные лингвисты, как своеобразные (микро)тексты обладают такой семантико-прагматической характеристикой, как образность, благодаря которой тот или иной эксплицированный концепт объёмно и глубоко рефлексируется его носителями. [20;358]
Культурный процесс социализации человека сопровождается лингвистической объективацией разума. Их языковое оформление оказывается прямо или опосредовано детерминированным общекультурным развитием конкретного этноса, спецификой его коллективной психологии, исторической судьбы, в целом всего культурного пространства. [14;237]