3. Gesamtkunstwerk Вагнера

«P.S. Вагнер – поэт драматический».

Эрик Сати

В древнегреческом языке понятие teleios (от telos – цель, конец) в зависимости от контекста переводится как «совершенный», «конечный», «полный», «завершенный». Здесь идея цели предполагает и идею совершенства, и окончательности, поскольку совершенство возможно только при статике, и полноту как достижение естественной цели, предела (Аристотель. Никомахова Этика. 1097a25-1097b). Это основополагающее понятие этики Аристотеля необходимо для обозначения радикального характера сообщества, которое Аристотель посредством своих лекций собирался организовать. В этом пределе человек добровольно жертвует собой ради свободы в эксклюзивном (аристократическом) и достаточно немногочисленном сообществе, в котором каждый член владеет своим ремеслом (techne) в совершенстве (aristos). Цель социального субъекта – устремленность к наивысшему благу, то есть благу общему или общественному. Его telos – жить таким образом, чтобы это универсальное и элитарное сообщество утвердилось в действительности, а не осталось лишь идеей.

В начале 40-ых годов XIX-го века Рихард Вагнер пишет несколько статей, в которых поднимается проблематика немецкости (Deutschheit) в связи с характером национальной музыки. Некоторые из них: «О сущности немецкой музыки» 1840-го года, «Художника и публика» и «Виртуоз и художник». Он пишет: «Немец в состоянии сочинить музыку лишь для себя и для своего близкого друга, и его не заботит, будет ли она когда-либо исполнена перед широкой аудиторией. Немцы в редких случаях ощущают потребность блистать своими произведениями, большинство из них даже не знает, как к этому подступиться»². Здесь и далее Вагнер осуществляет попытку через анализ характера музыки найти этос немца. Зингшпиль, месса, протестантский хорал, со скромным, застенчиво стыдливым, простым и непритязательным темпераментом – это все выдает истинный нрав немецкого народа (Volk). Музыка немца принципиально домашняя, полна присутствия уюта (Gemütlichkeit), пронизанная духом единого и органического сообщества (Gemeinschaft): в ней нет места цивилизационной культуре (die Kultur) и механистической имитации (mechanische Nachahmung). Но именно с ней (цивилизацией) Вагнер и начинает борьбу.

Репрессивность цивилизации заключает не только в де-централизованном характере немецкой музыки и утрате целостности музыкального произведения («Недостаток централизации, хотя и препятствует появлению национальной музыки, является тем не менее основной причиной того, что музыка немцев не потеряла своей сердечности и правдивости. Именно потому, что нет у нас большого двора, который собрал бы вокруг себя все творческие силы, коими богата Германия, объединил их в единое направление и повел к достижению наивысшей цели, – именно потому каждая провинция может указать своих творцов, которые самостоятельно служат дорогому искусству»³). Современная музыка для Вагнера бес-почвенна в смысле оторванности от земли. Она стала «существовать» лишь как техническое воспроизводство, которая выражает деградацию искусства (так как не осознает сама себя и свою сущность), и, соответственно, деградацию народа: будто бы создание музыки стало само-понятным, само собой разумеющимся «творческим» актом без агона и особой жертвы, на которую истинный художник должен всегда идти. Следовательно, – необходимость не только вспомнить начало, почву, то есть выявить исток народной музыки, но и свершить его: уничтожить техническое во славу природному, покончить с хаосом цивилизации и совершить очищение (erlösung) или Революцию. «Мы признаем причину упадка исторического человека и необходимости его перерождения, мы верим в возможность перерождения и посвящаем себя этому в любом смысле слова» («Was nützt diese Erkenntnis?»). Страх перед неизбежным вырождением и надвигающейся энтропией, пронизывающий всю культуру, побуждает Вагнера заново помыслить сущность искусства и, следовательно, telos’а народа, так как лишь в нем существует настоящее и живое искусство. Утверждение гештальта органического народа; массового, «народного» мифа с внедрением его в жизнь; возвращение героического, «триумфального» этоса, который выступает против жадности сердца, для которого состояние агона и борьбы есть единственный модус существования, который устремлен к универсальности, – вот ценности этой Революции. Лишь она способна раскрыть наилучшие черты личности, кристаллизовать характер, лишь она стремиться овладеть всем, то есть быть тотальной посредством крови народа, что связывает всех в единое целое и источает потребность в этом перерождении. Именно в Революции, являющееся истинным выражением жизни, возможна тотальная мобилизация, и, следовательно, возвращение народа к самому себе. Все возможности воли и мысли, все силы сердца и все способности тела должны развертываться через борьбу, возрастать в борьбе и сберегаться как борьба. Ведь «субъект – это тот, кто страдает: где рана, там и субъект. «Die Wunde! Die Wunde!» – говорит Парсифаль, тем самым становясь «самим собой», и чем шире зияет рана – в самом центре тела (в «сердце»), – тем полнее становится субъект субъектом: ибо субъект – это сокровенная глубина («Рана обладает ужасающе сокровенной глубиной»)»⁴. Именно в этой агональной жертве, который должен принести отдельный немец, высвечивается потенция к переходу от национального к универсальному, от домашнего музицированию к всеобщему произведению искусства будущего («Gesamtkunstwerk»; «das vollendete Kunstwerk der Zukunft»; «das allgemeinsame Drama»).

Сейчас важно заметить, что Революция, о которой говорит Вагнер, принципиально не политическая, хоть и она подразумевает изменение политической системы. Эта Революция – эстетическая. Более того, она носит общечеловеческий, тотальный характер, который преодолевает государство как форму существования народа. На замену старому порядку, государству приходит Gesamtkunstwerk.

Но все же Революция в первую очередь должна происходить на почве немецкого народа. По этой причине Вагнер пишет свои главные «революционные» работы: «Искусство и революция» 1849-го года, «Произведение искусства будущего» 1850-го и «Опера и драма» 1851-го года. Эти трактаты пронизывает чувство разочарования от революции 1848-49 годов, в которой Вагнер сам принимал участие, поэтому в них не только присутствует ощущение хаоса и нарастающего декаданса, но и надежды на будущие политические трансформации. С этого периода его творчества прослеживается, вторя Шиллеру, которого он читал на протяжении всей жизни, радикальное отвращение к государственной машине, полицейскому государству, как варварской и совершенно чуждой идеям искусства формы организации. На место политика, для Вагнера, должен явится художник, герой, который утвердит новую форму чувственности и новое искусство. Ведь субъектом Gesamtkunstwerk’а является народ, который связан общей нуждой («народ – это совокупность всех, связанных общей нуждой»⁵), но который не способен стать единым, стать всеобщей волей сам по себе. Сгущение (Verdichtung) есть дело исключительно поэтического (Dichtende) понимания, из-за чего единственный способ образовать народ есть искусство, так как лишь оно способно к целостности и полноте. «К своей целостности человек возвращается через идеал»⁶. Поэтому цель Революции – сделать из отдельного человека художника, который связан со всеми другими узами народной религии. «Эта цель – человек прекрасный и сильный: пусть Революция даст ему Силу, Искусство – Красоту»⁷.

Искусство и религия – тело и душа произведения искусства будущего. Религия дает силы, а искусство репрезентацию, явленноcть истины. Но важно заметить, что религия у Вагнера мифологична. «Поэтическое начало Вагнер проявляется в том, что он мыслит не понятиями, а событиями, которые можно увидеть и пережить, иными словами, он мыслит на мифически лад, как всегда мыслил народ»⁸. В мифе достигается наивысшая степень интерсубъективности, он представляет целую связь явлений в сжатой форме, делая ее доступной чувству. Бодлер в письме Вагнеру от 17 февраля 1860-го года пишет: «Сначала мне показалось, что я знаю эту музыку, и позже, размышляя об этом, понял, откуда взялся этот мираж; мне чудилось, будто это моя музыка, и я узнаю ее, как всякий человек узнает то, что ему суждено любить». Именно эта интуитивная (само)понятность мифа, его внезапное узнавание (и признание) в народе есть необходимая черта Gesamtkunstwerk. «В них с неподражаемой конкретностью показано только вечно понятное, чисто человеческое, именно это и придает каждому подлинному мифу легко отличимый индивидуальный характер»⁹. Вагнер определяет миф, во-первых, как «поэму общего мировоззрения»¹⁰, и, во-вторых, как изначальный и безымянный народный стих, в котором выражается народный дух, и в котором народ сам себя идентифицирует и находит. Именно через мифологичное искусство удовлетворяет желания «в изображенном предмете, пленяющем нас или излюбленном нами, познать самого себя, вновь найти себя в явлении внешнего мира, представленном этим предметом». Более того, миф – это тотальный текст, в который вовлечен весь народ. Язык (и, соответственно, мышление) народа есть язык мифа. Рождается он «из созерцания природы до создания богов и героев»¹¹. Но важно еще и то, что сам язык мифа (язык народа) имеет свои основания в народной мелодии. Язык (в виде стиха) рождается из этой абсолютной и бесконечной мелодии (unendliche Melodie)! Следовательно, миф не может не быть фундирован природным (читай – народным) искусством, которое есть непосредственное проявление художественных сил народного духа, и, значит, не быть не эстетичным. А это значит не только то, что музыка ближе всего к природе, изначальным чувствам и мифу, но и то, что музыка – искусство наиболее человеческое. Она выражает невыразимое: вечное, бесконечное и идеальное; страсть, любовь, стремление в их непосредственном и прямом виде. Более того, музыка – искусство внутренней жизни субъекта, чистое выражение души¹². Из-за чего Вагнер предлагает «уйти от абсолютного языка рассудка в абсолютный язык звуков»¹³, который заново вскроет народную мифологию и даст ей новую жизнь во вновь обретенном языке.

Следовательно, субъект ради достижения произведения искусства будущего должен сделать следующий шаг: совершить переход от жизни к искусству, «ибо это стремление заключается в желании понять и принять бессознательное и непроизвольное в жизни»¹⁴. Музыка всегда молчит, «выражая» нулевую степень смысла, выражая бессознательное (мировую волю) в чистом виде. Также она репрезентирует «внутреннего» человека, душу, порыв сердца, чувственность субъекта. Но важно и то, что музыка несет с собой определенную структуру, которая выражается через ритм и гармонию. И если музыка, для Вагнера, представляет собой пассивное (женское) искусство, которое еще не способно к настоящей репрезентации, то следующий шаг, на который идет музыка благодаря ритму, – она становится телесной формой, то есть танцем. Музыка дает закон, приводящий тело в движенье. И несмотря на ее законодательное свойство, именно в танце музыка обретает материю, а значит и свойство явленной феноменальности, в которой субъект, находясь в естественной установке, всегда и пребывает. «Лишь благодаря ритму танец становится искусством»¹⁵. Следующее движение (Bewegung), которое осуществляется по принципу перехода бесконечного в конечное, бессознательного в сознательное, в котором снимается самопроизвольность (Unwillkur) и является необходимость, есть внедрение поэзии в это искусство. Именно она дает разум искусству, дает чувствам разумную форму. Но, выражая отдельные чувства и аффекты, она в первую очередь зависит от способностей музыки, так как только она имеет непосредственный доступ к ним. Они одновременно сдерживают и поддерживают друг друга. В поэзии, а истинная поэзия является исключительно народной, мысль обретает свою художественную завершенность. На ее почве возникает философия, а за ней и остальные науки. Но эта генеалогия возвращается к мысли Шеллинга: наука и философия только в той степени являются самими собой, когда они фундированы поэтическим (эстетическим) созерцанием. «Чем настойчивее в этих науках проявляется стремление к изображению познанного, тем больше они приближаются снова к поэзии»¹⁶. И именно поэзия, выраженная мифологическим языком народа, способна очертить границы музыки и танца, направляя их сознательно в русло народной религии, из которой они и произошли.

Итак, стала явна внутренняя взаимосвязь этих трех искусств и внутренняя необходимость в их органичном взаимопроникновении. И связь прослеживается не только в структурной необходимости. Сам язык, по выражению Вагнера, подталкивает к тому, чтобы вновь воссоздать Gesamtkunstwerk. «Если бы сейчас снова стало обычным или модным правильное написание и произношение слова «сочинять» (tichten) вместо нынешнего «dichten», то, поставив рядом названия трех исконно человеческих видов искусств: танца, музыки, поэзии – Tanz-, Ton-, Tichtkunst, – мы получили бы наглядное представление о сущности этого триединства искусств благодаря аллитерации, исконно свойственной немецкому языку»¹⁷. Именно в этом согласии трех искусств человек, вернувшийся к своей собственной сущности, способен гармонично развиваться в согласии с природой, что определяет Gesamtkunstwerk как исконное благо народа, его telos, к которому он с необходимостью должен направляться, чтобы вернуться как самому себе. «Высшей же целью для человека является цель художественная, высшей художественной целью является драма»¹⁸. Именно в таком произведении искусства, которое синтезирует науку и жизнь, аутентичное существование находит свое истинное выражение. Отдельный субъект приносит себя в жертву, чтобы раствориться в этом искусстве. Gesamtkunstwerk есть не только живое воплощение религии народа: он есть отражение образа мира, он оформляет жизнь, используя все чувства и применяя каждое средство выражения. Произведение искусства будущего как народная драма, трагедия производит трансгрессию множественности искусств к их объединению, трансгрессию человеческого к сверхчеловеческому. Все субъективное (например, философия и наука) должно раствориться в объективном и единственно истинном произведении искусства. Здесь теперь субъективное приобретает характер субстанционального, народ становится субстанцией. Музыка здесь носит характер трансцендентного (метафизического), дает представление о пространстве и этосе мирового духа; танец дает искусству материальность (эмпиричность) и феноменальность; поэзия – религиозное (мистическое) содержание и логос.

Но Gesamtkunstwerk не возникает исключительно из всеобщей и единой воли народа. В первую очередь приходит художник, который посредством утверждения эстетический диктатуры придает этому народу смысл и возвращает забытый telos. И первый шаг, через который эта диктатура репрезентируется, – учреждение театра. Ведь театр принципиально не может не только не быть политичным, но само драматическое произведение искусства (Gesamtkunstwerk) может войти в жизнь лишь при посредстве театра. В театре союз художников соединяют мир богов (мифическое) и мир людей (феноменальное), чтобы далее совместно раствориться в новой мифологии. Именно в театре разделение чувственного способно достичь своего предела и, следовательно, утвердить новую форму чувственности. В театре Gesamtkunstwerk являет себя в своей сущностной целостности и тотальности, что преодолевает зазор между героями сцены и зрителями: диалектика пассивной публики и деятельных актеров снимается. В этом храме великого искусства публика репрезентирует все человечество, а сцена – новый мир в его полноте, вследствие чего утверждается новый гештальт – гештальт революционного художника.

Gesamtkunstwerk Вагнера – это теория эстетической консервативной революции, которая пронизана тоской по мифу. И несмотря на то, что «истинный и единственный источник каждого настоящего произведения искусства – идея»¹⁹, для самого Вагнера эта теория лишь субъективный подступ для написания истинной Драмы, которая является поистине объективной и тотальной. Gesamtkunstwerk, принимая характер необходимого telos’а как завершенной цели, выдвигает претензию на синтезирование всех искусств, и, соответственно, их снятие (Auflösung). Субъект и деятель этого искусства – народ. Он есть диктатор в себе и для себя. Через эстетико-революционный по своему характеру акт переоценки ценностей современной цивилизации, против технического, которое перестало иметь характер подручного, теория Gesamtkunstwerk, которая сочетает в себе архаические начала и революционный ультрамодернизм (героический идеал и переосмысленные эстетические практики), предстала футуристичным мостом, через который народ переходит от прошлого к будущему посредством перерождения и очищения. Этот политико-эстетический проект обосновал не только то, что представляет собой истинное искусство, а именно органическое взаимопроникновение музыки, танцы и поэзии, которые фундированы мифом, но и то, что только через радикальную трансформацию народного духа высвечивается возможность возникновения новой чувственности. Теория Gesamtkunstwerk Вагнера, как программа новой мифологии, предприняла попытка учреждения нового языка, который пропедевтическим образом усваивается сначала через театр, а потом возвращается в саму жизнь, преобразуя ее в произведение искусства.