3. Артистические задачи певца

Настоящий, великий певец – не просто машина по воспроизведению красивых звуков. Он являет собой целый комплекс образов. Он и представитель своей эпохи, выразитель её идей, немаловажное значение имеет и его внешний вид, манеры, воспитание, поведение, музыкальные предпочтения, вкус. Одно из важнейших мест занимает для певца даже не собственно голос, а характер, его душевные качества и интеллект. Певец, выступающий только ради собственной славы или выгоды, лишь ради любования собственным голосом будет далёк от настоящего признания, и, скорее всего, скоро предан забвению. Ключевыми для фигуры настоящего артиста являются идеи, которые он несёт, ради которых начинает выступать со сцены. Он оратор, проповедник, он пророк своего времени. Вместе с тем он всецело предан музыке, любит её всем сердцем, и также любит людей. Все пороки человеческого характера немедленно отражаются и в голосе, в исполнении.

Значит ли это, что такой личностью можно только родиться? Безусловно, врождённые задатки очень важны, но при желании и хорошем, вдумчивом педагоге и наставнике, все самые лучшие качества человека и музыканта можно развить и воспитать.

Певец обязательно должен неустанно расширять свои горизонты, поднимать планку стремлений, обогащать свой запас слушателя и музыканта, знакомиться с техническими и исполнительскими достижениями лучших мастеров, когда-либо живших. Иначе, во-первых, он никогда не узнает истинного положения своих успехов в учёбе и заслуг, и сильно рискует переоценить свои достижения, а, во-вторых, и главным образом, он не увидит наилучших образцов, на которых следует учиться, и которые очень бы помогли ему в развитии даже путём подражания. Он не получит множества уже готовых наработок и приёмов исполнения, подобно тому, как любой учёный, прежде чем создать собственную теорию, изучает все уже существующие в этой области, все изобретения и научные достижения. В противном случае, всякому пришлось бы начинать с начала истории развития науки и заново изобретать то, что применяют уже сотни лет.

Почему же певцы пренебрегают этой истиной, тем самым обедняя свои выразительные возможности, не стремятся настоящему уровню мастерства? Возможно, не всего им удастся достичь, но, по крайней мере, певец узнает, каких высот достигнуть в действительности возможно, и к которым он в любом случае должен стремиться. Особенно жаль талантливых артистов, которые могли бы развить в себе величайшие способности, но оставшихся на посредственном уровне по причине бедности художественного кругозора и, таким образом, отсутствии должного художественного вкуса. Даже сам Ф.Шаляпин вырос не на пустом месте. Он знал гениальных актёров и певцов, долго учился у драматических артистов, мучился своими неудачами, видя несоответствие своего уровня тому, что видит в театрах у лучших из артистов. Только таким образом, долгой и кропотливой работой вырос он в того великого Шаляпина, которого мы впоследствии узнали.

Однако в самообразовании нужно быть крайне осторожными. Весьма ценный совет даёт по этому поводу сам Ф. Шаляпин: «Вот я, например, только после многих лет работы над голосом и всеми другими нужными артисту средствами добился, скажем, именно такого звучания фразы «Прощай, мой сын, умираю...» – ну и вы начнете стараться так же спеть, дескать, не зря же хвалят. А это уж будет не учеба, а простое подражание, без всякой вашей осмысленности, вашего понимания. Лучше слушайте сначала плохеньких басов. Вы слышите, пластинка играет, трубит какой-то бас во все горло: «Прощай, мой сын, умираю», – вы и думаете: «Вот дрянь-то какая, зачем дальше слушать?» А надо не только прослушать все до конца, а понять: почему вы подумали, что такое пение дрянь, какие его ошибки вы не допустили бы в своем исполнении? Нашли все недочеты в данной пластинке, ставьте другую, лучшего певца. Поищите там, не найдете ли чего неудачного. И вот так одну пластинку за другой. Пройдет время, и вы сами увидите, какую громадную пользу принесет вам такая учеба. Ну, а потом опять послушайте Шаляпина и сделайте это тоже очень внимательно, дескать, не найду ли я и у него такого, что окажется не совсем удачным»³ [11, 89].

Именно на свойстве сопереживать и откликаться на всё подлинно природное построена система К. Станиславского, который не признавал никакой искусственности и добивался от своих артистов почти бессознательно-рефлекторной игры. Его «школа» – только система приёмов достижения этого состояния, однако он лишь открыл закон природы, существовавший и до него. Станиславский добивался такого самочувствия, которое бы провоцировало артиста к совершенно бессознательным реакциям и взаимодействию с партнёрами. Не его «школа» была важна, а сама природа, которая уже научила человека всему. И такие артисты, как Щепкин, Ермолова, Горев, Шаляпин сами для себя открыли те же законы природы, что и Станиславский, и в «школах» уже не нуждались.

Нетрудно вспомнить, как жалко выглядит провинциальный актёр, пытающийся изобразить любое чувство или состояние. Всё, чем может ответить ему зритель, – это презрение или насмешка, на таких спектаклях самое первое желание – поскорее уйти. Всё оттого, что мы не верим и не интересуемся ни одним его словом. А что же такое собственно вера? В чём её конкретное проявление? Наверное, в искреннем и неподдельном желании соучаствовать, когда стирается грань между жизнью реальной и вымышленной.

Подлинность артиста измеряется именно его умением стирать эти границы. Но простой натурализм не производит такого эффекта – скорее наоборот, раздражает. Почти каждый может выйти и изобразить на сцене реальную жизнь, но он не станет от этого интересен. При таком показе мы остаёмся в своём собственном измерении и не выходим за рамки сегодняшнего дня. Настоящий артист действительно создаёт новое, до того не существовавшее пространство, но зритель силой своего воображения и естественной реакции, желанием соучастия сам перемещается в это вымышленное пространство, подобно ребёнку. На представлениях с участием Сальвини, Таманьо, Шаляпина, Каллас публика до того увлекалась и верила актерам, что в самые драматически напряжённые моменты вскакивала со своих мест. «Убедить публику, – писал Ф.Шаляпин, – значит, в сущности, хорошо ее обмануть, вернее, создать в ней такое настроение, при котором она сама охотно поддается обману, сживается с вымыслом и переживает его как некую высшую правду» [74, 52].

Самые искренние и отзывчивые зрители, сопереживающие происходящему всем своим существом – дети. Они верят всему, что видят. «Достойно удивления, как долго могут дети удерживать свое внимание на одном объекте и действии! Им приятно пребывать в одном и том же настроении, в облюбованном образе. Иллюзия подлинной жизни, создаваемая детьми в игре, так сильна, что им трудно вернуться от нее к действительности. Они создают себе радость из всего, что попадается под руки. Стоит им сказать себе «как будто бы», и вымысел уже живет в них» [67, 202]. Возможно, мы так потрясены игрой великих артистов именно оттого, что они пробуждают в нас самые сильные и искренние чувства, абсолютную веру и сопричастность к вымышленному миру. Высшее мастерство артиста – добиться от зрителя веры, как у ребёнка.

Искренний, раскованный ребёнок и есть самый сильный актёр, поскольку он ещё не забыл искусство, подаренное самой природой, не разучился быть настоящим под воздействием целого слоя запретов и предубеждений, общественных и социальных норм. Он не задумывается о том, как будет выглядеть со стороны и действует инстинктивно. Существуют и взрослые люди, сумевшие сохранить всю свою наивность; о таких говорят: «в нём умер великий артист». Эти люди не вписываются в сухие и суровые рамки «культурного» общества, однако стоит им где-либо появиться, несмотря на всё своё несоответствие нормам поведения «взрослого человека», именно они вызывают наибольший интерес и умиление.

Не только люди, но и животные вызывают наш колоссальный интерес. Например, кошка или собака, впервые попавшая в незнакомое помещение, моментально завораживает и приковывает внимание – это совершенный образец актёрской игры. Она вся захвачена происходящим, внимание её заострено до предела, она питает величайший интерес к новой обстановке, внимательно исследует её, а мы исследуем кошку с таким же вниманием, поскольку каждый последующий её шаг непредсказуем, и именно этим невероятно интересен. Игры животных также непроизвольно захватывают наше внимание и никогда не утомляют – мы готовы следить за ними часами. Животные и дети – идеальные актёры, хотя им неведома никакая «школа». Да зритель и не хочет знать никакой «школы» и искусственности, он хочет узреть в концентрированном виде явления природы, самой жизни. Искусство состоит лишь в том, чтобы отбросить все обыденное и оставить всё самое сильное, новое, нетипичное.

Если бы искусство состояло лишь в отражении драматических ситуаций, описанных в пьесе, то любой актёр, играя Бориса Годунова или Гамлета, потрясал бы нас одной силой произносимого текста, мы бы вообще не нуждались в инсценизации, довольствуясь текстом пьесы или нотами. Но важно то, как играть. Великий актёр Е. Евстигнеев ещё на первых курсах института потрясал однокурсников и педагогов в самых простых этюдах, поскольку вносил в них огромное количество деталей необычных, интересных, он мог заставлять смеяться до слёз только тем, как он пришивал пуговицу.

Не имеет значения, что на самом деле чувствует артист, его настоящие слёзы раздражают и смешат зрителя. Он приходит в театр, или включает дома запись не для того, чтобы поинтересоваться величием или проблемами артиста, а чтобы разобраться в себе, обратиться к своей собственной жизни, почувствовать удовольствие. Когда зритель плачет в театре, он плачет отнюдь не о судьбе героя, который зачастую никогда даже не существовал, и ровным счётом ему никто, плачет не от умиления игрой артиста, а только от собственных чувств и воспоминаний. Успех будет сопутствовать артисту тогда, когда зритель будет отождествлять его героя с собой или с кем-то себе дорогим – только это имеет для зрителя значение. Для этого существует лишь один путь – говорить на языке, созвучном ощущением зрителя. Это и есть звуки, заложенные природой, которые так влияют на чувства другого человека. Природа создала идеальную систему коммуникации, и работает она лишь в том случае, если в неё не вмешиваться. Всё искусственное вызывает в нас протест.

Для актёров эта истина в некотором роде уже устоялась – профессиональных, интересных артистов на сцене достаточно много. В мире вокала дело обстоит совершенно иначе. Если неумелого актёра, переходящего на наигрыш, распознать довольно легко даже неискушённому зрителю, то к оперным певцам не предъявляют зачастую даже требования быть природным и это, скорее, считается заслугой какого-то исключительного таланта, даже гениальности, чем следствием простого следования законам природы.

Нельзя забывать, что главный в театре – зритель, а в музыке – слушатель. Не голос создаёт певцу славу, а реакция слушателя на его пение.