Глава 1. Трансформация российской политической системы на рубеже XX–XXI вв.

1. Общая характеристика транзита конца хх в.

В начале 1990-х гг., когда Россия вводила плюрализм, конкурентные выборы и связанный с ними парламентаризм, легализовала группы интересов и т.д., все это рассматривалось как часть «третьей волны» демократизации, продолжение революционных событий в Центральной и Восточной Европе конца 80-х гг. ХХ в. Общество, и научное сообщество, и «романтики демократии» во власти попали под влияние неких общих, нормативных представлений о данном явлении. Политические трансформации воспринимались в виде «единого линейного вектора – от распада тех или иных разновидностей авторитаризма к постепенному выстраиванию консолидированной демократии либерального типа»¹. При этом мало кто четко и осознанно завал себе главный вопрос: «А что понимается под демократией?», «Каков конкретно механизм, режим, к которому стремится общество, которое считает идеальным?» И лишь в 2000-е гг. стали обращать внимание на то, что демократические механизмы отличаются в разных странах, да и в науке нет однозначной трактовки демократии.

Так, автор теории «третьей волны» С. Хантингтон говорит о трех основных подходах к ее определению: «исходя либо из источников власти правительства, либо из целей, которым правительство служит, либо из процедур его образования»², а Д. Колльер и Ст. Левицки насчитали более 550 упоминаемых в научной и эмпирической литературе «подвидов» демократии³. При этом доминирующей в современной политологии является точка зрения Й. Шумпетера, что «демократический метод – это такое институциональное устройство для принятия политических решений, при котором отдельные индивиды обретают власть принимать решения в результате конкурентной борьбы за голоса людей»⁴.

Исходя из этого, Хантингтон, солидаризируясь с Р. Далем, относит к демократической такую политическую систему, где «лица, наделенные высшей властью принимать коллективные решения, отбираются путем честных, беспристрастных, периодических выборов, в ходе которых кандидаты свободно соревнуются за голоса избирателей, а голосовать имеет право практически все взрослое население»⁵. Основными критериями демократии, таким образом, становятся соревновательность и участие⁶. Соответственно, с демократией по Хантингтону несовместимы цензура, сфальсифицированные выборы, притеснения и преследования оппозиции, запрещение политических митингов, а также ситуации, когда избираемые демократическими методами политические лидеры не обладают реальной властью, выступая ширмой каких-либо групп интересов.

Ключевым элементом политического процесса в данной трактовке выступают выборы, формируя в качестве нормативной модели модернизации так называемую «электоральную демократию» – т.е. тип политического режима, который регулярно использует формальные демократические институты и процедуры, прежде всего выборы. Однако внутреннее содержание, характер, реальные функции «электоральных демократий» сегодня нуждаются в серьезном дополнительном анализе. Дело в том, что формальные электоральные процедуры – это вовсе не главное в демократии. По словам Л. Даймонда, демократия предполагает гораздо больше чем просто выборы, даже с их «регулярной, свободной и честной электоральной конкуренции и всеобщим избирательным правом». Она предполагает отсутствие сфер власти, «зарезервированных» для военных или иных социальных и политических сил, которые не подконтрольны электорату. Она также предполагает, что существует «горизонтальная» ответственность официальных лиц в отношении друг друга в целях ограничения исполнительных властей и защиты конституционализма, верховенства права и совещательных процедур. В-третьих, она включает достаточные условия для обеспечения «политического и гражданского плюрализма», равно как и индивидуальных и групповых свобод, чтобы соперничающие интересы и ценности могли находить выражение и конкурировать в различных формах, кроме как в ходе периодических выборов⁷.

Да и в самой теории полиархии Р. Даля, на которую ссылается С. Хантингтон, к демократическому относится то общество, которое не только обеспечивает политическую конкуренцию и широкое участие, но и дает гражданам возможность формулировать свои потребности, информировать о них и определять «повестку дня». Эти возможности обеспечиваются: (1) свободой создавать организации; (2) свободой мысли; (3) свободными и честными выборами; (4) конкурентностью; (5) наличием альтернативных источников информации; (6) институционализированной ответственностью правительства за свои решения⁸.

Вместе с тем, многие исследователи⁹ сегодня отмечают, что в реальности данная модель демократии имеет четкую географическую привязку: она получила преимущественное развитие в англосаксонских странах, в первую очередь, в Британии, а затем в крупнейших демократиях, относящихся к этнокультурным общностям Европы.

Несколько иную модель демонстрирует демократия в неоднородных, «многосоставных» (прежде всего этнически) обществах. А. Лейпхарт назвал ее «сообщественной демократией», в условиях которой сегментированность интересов институционализируется в плюрализм сотрудничающих элит¹⁰. Основанием сотрудничества выступают стремление к сохранению единства страны и общая идентичность в сознании элит.

Таким образом, как мы видим, большинство транзитологов, признавая поливариантность моделей демократии, сходятся во мнении, что эффективно функционирующую систему дает только «консолидированная демократия». Этот термин разрабатывается многими исследователями, в первую очередь Х. Линцем и А. Степаном¹¹.

Консолидированная демократия – это политический режим, при котором отсутствуют значимые акторы, пытающиеся достичь своих целей созданием недемократического режима, большинство общественного мнения верит в демократические процедуры и институты и не поддерживает антисистемные альтернативы и, наконец, все политические силы привержены и приучены разрешать конфликты в рамках демократических законов, процедур и институтов. Иными словами, суть консолидации заключается в ситуации, когда большинство общества разделяет «нормативную и поведенческую приверженность специфическим правилам и порядкам конституционной системы данной страны»; решающий элемент консолидации – это «снижение присущей демократии неопределенности, касающееся не столько результатов, сколько правил и методов политической конкуренции»¹². Для ее достижения необходимо связать институты политической власти с нормами общества, которые в совокупности образуют принимаемое всеми кредо – представление о демократии как наилучшем образе жизни для данного общества.

Именно об этом в конце 1960-х гг. говорил американский политолог Г. Экстайн. Разрабатывая проблему эффективности принимаемых политических решений, он создал теорию конгруэнтности, согласно которой правительство (как и другие политические институты – Я.Ю.) эффективно в той мере, в какой модели политической власти соответствуют (конгуэнтны) моделям власти социальной. В обществе, где отношения в семье, школе, экономических и общественных организациях строятся исключительно на авторитарных принципах, не может быть стабильной демократии, и наоборот: там, где получили распространение преимущественно демократические модели социальной власти, невозможен стабильный авторитарный режим¹³.

На этапе же первоначальных демократических трансформаций, когда демократическая политическая культура еще не сформировалась, поддержка реформ общественным сознанием осуществляется через «негативный консенсус», суть которого автор данного термина Дж. Нелсон определила как массовое недовольство прежним авторитарным режимом и осознание большей частью граждан провала старых экономических и политических институтов и стратегий. Наличие этого «негативного консенсуса» обеспечивает общественное согласие на этапе «деструктивных» перемен, то есть на этапе разрушения прежней авторитарной системы. Однако, как справедливо подчеркивает Дж. Нелсон, в ходе дальнейших экономических и политических изменений возникает настоятельная потребность в «позитивном консенсусе». По сути дела, речь идет о невозможности успешного продвижения по пути поставторитарного развития без общественного согласия относительно принципов, на которых должна осуществляться фундаментальная общественная трансформация. Одним из необходимых условий осуществления «конструктивных» преобразований становится, по крайней мере, общее понимание конечных целей реформ и согласие относительно желаемых форм общественного устройства¹⁴.

Таким образом, определяющими предпосылками консолидированной демократии являются взаимодополняющие друг друга и вместе с тем автономные гражданское общество – сфера социальной самоорганизации, артикуляции ценностей и интересов, формирования ассоциаций, сфера человеческой солидарности, политическое общество – область институционализированного контроля над государственной властью и государственным аппаратом – через политические партии, выборы, избирательный закон, политическое лидерство, межпартийные объединения, законодательные учреждения, и, наконец, власть закона, выражающаяся в конституционализме, современной правовой культуре. Поддерживающими условиями демократии выступают экономическое общество как совокупность норм, институтов и регуляторов, опосредующих связь государства и рынка, а также идеи, этические нормы, институциональные практики и международные стандарты поведения¹⁵.

Достаточно четко эту мысль выразил профессор Вандербилдского университета (США) Джон Дж. Стур, опираясь на концепцию Дж. Дьюи: «Любая демократическая реконструкция … общества в глобальном понимании, по сути сводится к демократической перестройке» таких институтов, как экономическая система, правительство, армия, СМИ, семья, школа, чтобы они отвечали демократическим ценностям – «свободного взаимодействия и активности индивидов, взаимопроникновения и взаимопереплетения их интересов в общественной жизни»¹⁶.

По сути, консолидированная демократия – это форма и результат функционирования социальной сети как совокупности контрактов и взаимодействий между акторами с общими целями и «правилами игры». С.В. Патрушев выделил несколько таких контрактов в зависимости от предмета и сферы их реализации.

«Гражданское соглашение», включающее нормы свободы, гражданского равенства, солидарности, абстрактного межличностного доверия, горизонтальной реципрокности, рациональности.

«Политическое соглашение», которое охватывает те же ценности и нормы, что и предыдущее соглашение, но существующие в контексте политического общества и обеспечивающие институционализацию демократических процедур в политической сфере: свобода понимается прежде всего как свобода выборов, создания политических партий и ассоциаций; равенство – как равные возможности и права, в том числе право на участие в выборах, равное право быть избранным; межличностное доверие и реципрокность характеризуют отношения с институциональными акторами, политическими лидерами; рациональность – эффективность межпартийных объединений (например, на выборах) и законодательных учреждений.

«Конституционалистское соглашение» раскрывается через нормы права, законопослушания, иерархии.

«Рыночное соглашение» основано на нормах межличностного доверия, симпатии, эмпатии, утилитаризма и интерпретативной рациональности.

«Бюрократическое соглашение» включает нормы иерархической субординации, законопослушания, лояльного доверия и формальной рациональности¹⁷.

Процесс достижения «консолидированной демократии» в транзитологической литературе долгое время описывался с помощью парадигмы стадий демократизации. Одна из первых попыток создания модели перехода в рамках нее была предпринята Д. Растоу. Он выделял три фазы:

1) «подготовительная фаза», отличительной чертой которой является не плюрализм, а поляризация политических интересов;

2) «фаза принятия решения», на которой заключается пакт или пакты, включающие выработку и осознанное принятие демократических правил;

3) «фаза привыкания», когда происходит закрепление ценностей демократии, а также политических процедур и институтов.

По мнению Д. Растоу, важным моментом в осуществлении процесса демократизации является достижение компромисса. Кратко автор выделяет следующую последовательность этапов при переходе к демократии: «от национального единства как подосновы демократизации, через борьбу, компромисс и привыкание – к демократии»¹⁸. С некоторыми вариациями эту схему воспроизводили С. Хантигтон, Г. О'Доннел, Ф. Шмиттер, А. Пшеворский и др.

Таким образом, процесс демократизации, понимавшийся как векторный, линейный, означал прохождение всеми «переходными» странами типологически единых фаз развития: эрозия и распад авторитаризма, режимная либерализация, институциональная демократизация, этап неконсолидированной демократии и, наконец, демократическая консолидация. Консолидация демократии представлялась как своего рода «восходящий" процесс – от «минимального», процедурного, уровня, когда учреждены формально демократические институты и процедуры, до уровня «максимального», структурного и многофакторного, предполагающего утверждение демократии по целому комплексу измерений – от поведенческого и ценностного до социально-экономического и международного¹⁹.

События в странах Центральной и Восточной Европы, Азии и Латинской Америки конца ХХ в. поставили вопрос о нелинейности процесса демократического транзита, присутствии национальных и ситуативных различий в путях, факторах и субъектах трансформации, подвергая сомнению сами основы транзитологической парадигмы.

Так, две схемы перехода к демократии – кооперативную и конкурентную – выделила московский политолог О.Г. Харитонова. Кооперативная включает в себя постепенную и последовательную либерализацию политического режима, аккуратный и контролируемый демонтаж ряда омертвелых институтов прежней системы при разумном воспроизведении сохранивших право на жизнь старых и конституировании новых демократических институтов, ресоциализацию населения. Эта модель наиболее оптимальна; она является результатом компромисса политических сил.

Конкурентная схема «отягощена авторитарными синдромами». Она состоит из резкой либерализации, распада прежней политической системы, попытки внедрения новых демократических институтов любой ценой, нередко вопреки сопротивлению как сверху, так и снизу. Данная модель предполагает ускоренную и поверхностную либерализацию и быстрое проведение демократических выборов, в результате которых от власти отстраняется старая элита. Вследствие непрочности новых институтов возможны попытки реставрации недемократического режима²⁰.

Ход и результаты демократизации детерминируются совокупностью эндогенных и экзогенных факторов. К первым в транзитологии обычно относят наличие и характер «доавторитарного» политического опыта; тип и особенности распадающегося или распавшегося недемократического режима; условия и обстоятельства самого авторитарного распада, стратегии, избираемые ключевыми политическими акторами в процессе транзита, и др.; ко вторым – внешнюю среду; степень включенности в основные международные структуры и институты; масштабы международной политической, экономической и иной поддержки и т.п. Кроме того, некоторые авторы акцентируют роль таких структурных предпосылок демократической консолидации, как «гражданская» политическая культура и гражданское общество²¹, относительно высокий уровень социально-экономического развития в сочетании с умеренной инфляцией и снижающимся имущественным неравенством, а также более или менее равномерное распределение совокупных общественных ресурсов – экономических, политических, идеологических, интеллектуальных и пр.²²

В то же время, степень влияния указанных факторов оценивается по-разному. Можно говорить о существовании в западной политической мысли двух наиболее значимых подходов к данному вопросу: элитистского и институционального. Авторы элитистских теорий (Дж. Хигли, Р. Гантер, М. Бартон, А. Пшеворский, Я. Пакульский, Р. Гюнтер и др.) считали, что последовательность и взаимообусловленность определенных политических решений и действий, выбор тактик акторами, которые инициируют и осуществляют демократизацию, важнее для ее исхода, нежели имеющиеся либо отсутствующие предпосылки демократии. Они акцентировали внимание на влиянии внутриэлитных взаимодействий на характер демократического транзита и обусловленности стабильного демократического правления фактором единства элит.

Выявившиеся в результате демократического транзита конца 1980-х – начала 1990-х гг. в Центральной и Восточной Европе ограничения элитистких теорий для описания реальной практики перехода, стимулировали интерес к институциональному подходу, представители которого (Дж. Дьюи, А. Валенсуэла, А. Лейпхарт, А. Степан, С. Скач, Х. Линц и др.) указывали на важность институционального выбора (прежде всего выбора президентской или парламентской форм правления, вариантов избирательной системы, типа конституции и т. д.) в процессе консолидации демократии²³.

А.Ю. Мельвиль предлагал несколько иные определения данных подходов, называя их структурным, опирающимся на анализ структурных факторов, и процедурным, ориентированным на факторы процедурные, прежде всего выбор и последовательность конкретных решений и действий тех политических акторов, от которых зависит процесс демократизации²⁴.

К представителями структурного подхода он отнес С. Липсета, Г. Алмонда и С. Вербу, Р. Инглхарта, Л. Пая и др. Они пытались показать зависимость между некоторыми социально-экономическими и культурными факторами и вероятностью установления и сохранения демократических режимов в различных странах. В качестве основных структурных предпосылок демократизации сторонники этого подхода называли обретение национального единства и соответствующей идентичности; достижение достаточно высокого уровня экономического развития; массовое распространение таких культурных норм и ценностей, которые предполагают признание демократических принципов, доверие к основным политическим институтам, межличностное доверие, чувство гражданственности и т.д. В то же время, как справедливо отмечал А.Ю. Мельвиль, эти факторы скорее создают благоприятный климат для формирования стабильной, устойчивой демократии, не давая устойчивой корреляции²⁵.

Процедурный подход, связываемый А.Ю. Мельвилем с именами Г. О'Доннелла и Ф. Шмиттера, Дж. Ди Палма, X. Линца, Т. Карла, представляет собой некий синтез элитистского и институционального подходов, объединяя выделенные им детерминанты в единую группу эндогенных факторов демократизации. В первую очередь к ним относятся действия тех акторов, которые инициируют демократию, выбор ими определенной стратегии и тактики. Этот подход объяснял процесс демократизации через взаимодействие конкурирующих элит, которые выбирают в процессе политического торга организационные формы и институты нового политического устройства.

Примером данного подхода может служить список факторов - условий консолидации демократии, выделенный X. Линцем и А. Степаном:

– формирование гражданского общества путем обеспечения взаимодействия государства с независимыми общественными группами и объединениями;

– развитие демократических процедур и институтов;

– развитие правового государства;

– становление эффективного государственного аппарата, бюрократии, которая может использовать новая демократическая власть в своих целях;

– развитие экономического общества путем создания системы социальных институтов и норм, выступающих посредниками между государством и рынком²⁶.

В настоящее время в западной и отечественной литературе утверджается синтез указанных подходов, распространяется мнение о том, что они скорее взаимно дополняют друг друга, поскольку анализируют различные аспекты одного и того же явления²⁷.

Пересматривается и вопрос о структуре и результатах процесса транзита. Опять же учитывая события конца ХХ века в России и ряде других стран, признается, что очень часто формально демократические институты и практики отнюдь не гарантируют демократический исход транзита и используются в качестве всего лишь специфического фасада новых типов авторитаризма. В связи с этим некоторые авторы, например, Г.И. Вайнштейн, формулируют тезис о необходимости разделения посткоммунистического перехода на два разных процесса: во-первых, разрушение существовавших до этого структур авторитарной власти, а во-вторых, создание новых политических структур, которые должны занять место прежних²⁸.

Его основой послужил вывод одного из авторитетнейших транзитологов, автора многочисленных исследований политического развития в странах Латинской Америки Г. О'Доннелла, что общий процесс демократизации состоит не из одного, а двух последовательных переходов: первый (transition) ведет к «установлению демократического правительства»; второй (соnsolidation) - к «утверждению демократии», или к «эффективному функционированию демократического режима». В первом случае речь идет о формировании институциональных основ демократической системы, обеспечивающих сменяемость политических лидеров посредством демократических процедур. Во втором случае имеется в виду упрочение самой демократии как общественно-политической системы, предполагающее приобщение подавляющей части общества (включая не только политические, общественные организации, институционализированные группы интересов, но и массовые слои населения) к ценностям демократии, осознание демократии как наиболее совершенной формы политического устройства по сравнению со всеми другими его формами²⁹.

При этом, с точки зрения современных теорий трансформации неготовность масс к демократии после падения авторитарного строя, зависимость ее перспектив от заинтересованности в ней элиты представляют собой нормальное явление. Т.е. на первом этапе перехода к демократии ее судьба целиком зависит от поведения элиты, и лишь на следующем этапе, этапе консолидации, массы постепенно приобщаются к ценностям демократии, осознают ее как наиболее совершенную форму политического устройства, и новые институты окончательно утверждаются в повседневной жизни³⁰.

Более того, в ряде исследований последних лет наблюдается тенденция к повышению роли акторов в трансформационных процессах. Так, В.Я. Гельман предложил отказаться от «довольно расплывчатого концепта «консолидация», в пользу более четкого концепта «равновесие» («эквилибриум»)». Стабилизация режима (неважно, на демократических основах или нет) в этом случае означает ситуацию равновесия, когда «у акторов нет стимулов к изменению своего поведения». Режимные же изменения подразумевают нарушение равновесия и появление со временем нового равновесия³¹.

Конечно, транзит породил некоторое, правда, весьма ограниченное число реальных либеральных демократий. Но наиболее распространенным его итогом вместо ожидавшейся глобальной демократизации стали «фасадные», «делегативные демократии»³², представляющие собой не только различные гибридные политические режимы, в разных пропорциях сочетающие демократические и авторитарные институты и практики, но и псевдодемократии, просто имитирующие лишь некоторые формальные признаки демократии (например, видимость выборов или многопартийности)³³.

Г. О'Доннелл, Т. Карозерс и др. объединили подобные режимы в термине «политическая серая зона». В относящихся к ней странах присутствуют «некоторые признаки демократизации политической жизни… Но при этом для них характерны слабое представительство интересов граждан, низкий уровень политического участия, не выходящего за пределы голосования, частые нарушения законов должностными лицами государства, сомнительная легитимность выборов, почти полное отсутствие доверия общества к государственным институтам и устойчиво низкая институциональная эффективность государства»³⁴.

Однако широта распространения указанного явления подвигли транзитологов к смене господствовавшей в 1990-е гг. «транзитологической» парадигмы на новые подходы, в частности, «соревновательного авторитаризма»³⁵, переходу от термина «недо-демократии, находящиеся в состоянии транзита», к термину «не-демократии», признав тем самым реальность возникновения новых типов и разновидностей политических режимов.

Более того, как свидетельствует сравнительный анализ, не только «недемократические игры» могут вполне успешно реализовываться «внутри» формально демократических институтов, но и сами эти формальные институты и внешне демократические процедуры могут вполне эффективно использоваться в качестве своего рода «дымовой завесы», за которой реально скрываются различные виды недемократических режимов, в том числе и в их «гибридных» формах.

Здесь, как мне кажется, уместно вспомнить неоинституционалистов, которые под политическими институтами понимали в первую очередь «нормы», «ментальные конструкты», «смыслы», «идентичности»³⁶, руководствуясь которыми люди в процессе социального взаимодействия создают организации. Иными словами, формальные электоральные процедуры могут в иных случаях представлять собой вовсе не ключевые компоненты «электоральных демократий», которые представляются своего рода промежуточными фазами в процессе демократического транзита в направлении конечной демократической консолидации, но, напротив, совершенно иной политический феномен – а именно, различные типы трансформации одного недемократического режима в иную его разновидность.

М. Оттауэй называет эти режимы «полуавторитарными», подчеркивая их тщательную выстроенность и поддержку правящими элитами³⁷. Факторами их образования она считает сочетание «сознательных маневров политиков», включая тех из них, кто полагается на систему властных отношений, не вписывающуюся в рамки демократических процессов и институтов, и объективных обстоятельств, «снижающих значимость демократии для большей части населения, озабоченного скорее проблемами экономической и физической безопасности, чем достижением демократических целей»³⁸. Возникает своего рода замкнутый круг: новые демократические политические институты не могут стать достаточно эффективными, поскольку не пользуются необходимой поддержкой со стороны массовых и элитных групп общества, а получить поддержку и легитимность эти институты не могут, поскольку в глазах большинства населения не являются эффективными, способными помочь в решении возникающих перед обществом проблем. Разорвать этот круг достаточно сложно, особенно при слабости гражданского общества и неизбежно наступающем после первого периода эйфории разочаровании широких слоев населения в демократии.

Вместе с тем, подобные режимы, несмотря на общую недемократичность, отличаются между собой, и Т. Карозерс попытался задать границы данного континуума, описав его «идеальные» полюса. Один из них он обозначил как бесплодный плюрализм, когда «партии, сменяющие друг друга у власти, охвачены парализующей их враждой. Находясь в оппозиции, они делают все, чтобы помешать сопернику хоть что-нибудь предпринять», но при этом «глубоко отчуждены от граждан, что делает политическую жизнь предельно пустым и бесполезным занятием». Конкурировать между собой могут как «глубоко укоренившиеся партии, которые по сути действуют как патронажные сети и… неспособны к обновлению», так и «постоянно меняющиеся политические группировки, партии-однодневки, возглавляемые харизматическими личностями, или временные союзы еще неустановившейся политической идентичности»³⁹.

Другой полюс представлен режимом доминирующей власти. В этих странах присутствует «ограниченное, но все же реальное политическое пространство, некоторая конкуренция власти в лице оппозиционных групп и, по меньшей мере, большинство основных институциональных форм демократии. При этом одна политическая группировка – будь то движение, партия, семья или отдельный лидер – доминирует в системе таким образом, что в обозримом будущем смена власти представляется маловероятной»⁴⁰. Соответственно происходит размывание границы между государством и правящими политическими силами, сосредотачивающими в своих руках контроль над государственными ресурсами.

Как будто списанными с российской ситуации выглядят тезисы Карозерса, посвященные выборам и политической конкуренции: «Правящая группа стремится срежиссировать хорошее избирательное шоу, чтобы получить одобрение международного сообщества, спокойно манипулируя на игровом поле выборов таким образом, чтобы гарантировать себе победу. …Хотя никакого чередования власти не происходит, граждане не демонстрируют политическую установку «чума на оба ваших дома», типичную для систем бесплодного плюрализма. Но при этом оппозиционным политическим партиям, которые обычно существуют, трудно завоевать доверие общества, имея статус аутсайдеров на поле власти»⁴¹.

Осознание краха надежд на глобальную демократизацию привело в конечном итоге к смене терминов. «Модернизацию» с ее четкими критериями результата и периодизацией заменил более широкий и менее конкретный термин «транзит», подразумевающий под собой сложный и противоречивый процесс осовременивания социальных порядков стран и допускающий как модернизацию, так и контрмодернизацию, воспроизводство архаики и постмодернистские перспективы. Итогом транзита выступает уникальная полития⁴², поддерживающая сложный баланс разнородных тенденций, задающих свой – где неповторимый, а где и давно известный – вектор политического движения. В то же время следует отметить, что ряд авторов, например, Х. Линц, А. Степан и др., наделяют транзит характеристикой «демократический», представляя его лишь как более поливариантную форму модернизации.

Описывая сложности современных трансформаций нужно учитывать и тот факт, что сама демократия переживает в настоящий момент сложный и весьма неоднозначный период своего развития, демонстрируя недостаточную эффективность своих институтов в решении ряда проблем современного общества. Ф. Шмиттер прямо называет «демократические нормы» дискредитировавшей себя «абсолютно рутинной практикой западных демократий», переживающих состояние упадка. Как следствие, резкое падение легитимности демократических институтов, кризис политических партий и парламентаризма, рост политической апатии населения, обращение значительной части масс к «альтернативным», в том числе экстремистским, формам выражения их общественно-политических настроений.

Так, международное обследование, проведенное в 2002 году в 47 странах мира организацией «Гэллап Интернешнл», обнаружило, что явное большинство опрошенных полагает, что определяющий принцип демократии («правление в соответствии с волей народа») не реализуется в их стране. И хотя чаще всего подобного рода суждения высказываются жителями развивающихся стран, их разделяет и большая часть граждан в странах «классической» западной демократии. В частности, в США и Канаде только 43% граждан (против 52%) сочли, что «воля народа» главенствует в процессе управления их страной. В западноевропейских странах, входящих в Евросоюз, в среднем лишь 33% граждан убеждены, что их страна «управляется согласно воле народа» (против 61% граждан, высказывающих противоположную точку зрения)⁴³.

Значимую роль в этом играет глобализация общественных процессов. На протяжении всей прежней истории развитие демократии было связано с перемещением власти с местного на общенациональный уровень, формируя систему представительства. Однако в последние десятилетия мир переживает новую глобальную трансформацию – перемещение все большего объема власти с уровня национальных государств на уровень наднациональных структур. «Многочисленные международные организации, а также транснациональные промышленные и финансовые корпорации образуют в своей совокупности некую неформализованную и широко разветвленную систему наднационального правления, регулирующую перемещение в мире капиталов, товаров, услуг, рабочей силы, продуктов культуры и т.п. и в конечном счете ограничивающую властные правомочия национально-государственных институтов». В связи с этим «в целом ряде случаев принятие решений на уровне национальных государств детерминируется сегодня весьма жесткими рамками», определяемыми этими наднациональными структурами⁴⁴, что нарушает базовые для демократии принципы народного суверенитета и подотчетность гражданам избранных ими органов власти, а также служит основанием для ряда политологов поставить вопрос о том, «сохраняет ли вообще демократизация государств свою значимость в нынешнем мире транснациональных связей?».

Кроме того, рубеж веков поставил в «повестку дня» современного общества задачу устранения как внутренних, так и внешних угроз. Внутренние проблемы стали следствием изменений в западных странах в последней четверти прошлого столетия. К ним относятся и трансформация социальной структуры обществ, обусловленная структурными сдвигами в экономике, ростом образовательного уровня поведения масс, и объективное снижение социально-экономических возможностей правительств, «перегруженных» обязательствами в социальной сфере, и т.п. Однако все большую опасность представляет усиление воздействия факторов «экзогенного» характера, таких, например, как иммиграция, терроризм, международная преступность, размывание под влиянием «внешних раздражителей» национальных культур и национальных образов жизни, к которым демократии оказались не готовы. Среди западных исследователей все чаще и откровеннее высказывается мнение о несовместимости сформировавшихся в прошлом форм и механизмов демократической политики с реальностями сегодняшнего дня, идущей дискредитации переживающей состояние упадка «абсолютно рутинной практики западных демократий» (Ф. Шмиттер), необходимости поиска новых институциональных форм выражения «конфликта интересов».

Таким образом, демократический транзит 1990-х гг. в посткоммунистических странах продемонстрировал онтологические проблемы современной политии. Избрав традиционную форму ориентации на «классические» демократии, реформаторы не учли происходящих в них серьезных кризисов и изменений. Мир по-сути оказался в ситуации глобального транзита, осложненного тем, что трансформирующиеся общества брали пример тех, кто сам находился в режиме поиска путей дальнейшего развития. Возникшее отсутствие четких и понятных ориентиров в сочетании с обострившимися в посткоммунистических странах социально-экономическими проблемами привели во многих из них к массовому разочарованию в демократии, росту традиционализма и авторитарных тенденций в новых формах, наглядным примером чего стали страны СНГ и Россия, в частности.