3. Трансформация российской партийной системы в 2000-е гг.

С 2000–2001 гг. начинается новый, современный, этап российского партогенеза. К этому моменту целый комплекс объективных факторов эволюции переходных обществ в сочетании с российскими традициями вождизма, зависимости партий от государства и недостаточной связи с еще более слабыми институтами гражданского общества, усиленные общемировой тенденцией кризиса партий как института представительства социальных интересов, препятствовали превращению российских партий в эффективные структуры, делали их наименее ценным политическим институтом в глазах избирателей. Согласно данным ИКСИ РАН, только 29% опрошенных россиян подтверждали важность многопартийности для современной демократии, в то время как более 50% считали этот признак неважным. По значимости он почти в 3 раза уступал выборности органов государственной власти и свободе СМИ. Право выбирать между несколькими партиями и свободное членство в них заняли в этом ряду последние места (3,1% и 2,4% опрошенных соответственно)³³⁶.

Большое влияние на процесс партийного строительства в России в этот период, как уже упоминалось, приобрели правые факторы.

Принятие Федерального Закона «О политических партиях» в первую очередь существенно стимулировало организационную активность партий. За последующие полтора года было проведено 72 съезда по созданию по­литических партий: 37 съездов провели общероссийские общественные организации и движения с целью преобразования в политическую партию, 35 съездов – оргкомитеты с целью учреждения (создания) политической партии. Из 27 политических партий, зарегистрированных на 14 января 2003 г., 18 были созданы путем преобразования³³⁷.

Параллельно партии наращивали сеть региональных отделений, доведя ее в 2003 г. до 1524 отделений. Наибольшее их количество имели «Единая Россия» (во всех 89 субъектах Российской Федерации) и КПРФ (в 80 субъектах). За ними следовали Социал-демократическая партия России – 69 региональных отделений, Аграрная партия России – 67 и Народная партия Российской Федерации – 65.

Создав в 2000-е годы относительно эффективную и стабильную «партию власти», Кремль постарался обеспечить условия для консервации ее господства, пойдя путем пересмотра законодательства о выборах. Поэтому в 2003–2006 гг. заградительный барьер при выборах в федеральную Думу был поднят с 5 до 7%, запрещено образование избирательных блоков, отменены выборы в Думу по одномандатным округам.

Это, естественно, поставило все партии в новые условия, дополненные повышением четкости требований общества к ним и их кандидатам. Партийные организации стали налаживать систему постоянного взаимодействия с электоратом, открывать общественные приемные, активнее привлекать новых членов и сторонников, укреплять местные организации. Больше внимания стало уделяться и профессионализму партийной работы, особенно в области взаимодействия со СМИ, повышению квалификации партийных кадров. Изменилась в этой связи и роль выборов. Так, в 2003 г. партии не только боролись за места в парламенте, но проверяли свои шансы преодоления 7%-го барьера, вводимого с 2007 г. Успешной эта попытка оказалась лишь для четырех – партий «Единой России», КПРФ, ЛДПР и блока «Родина». Увеличилось на выборах 2003 г. и количество выдвигавшихся от партий кандидатов в одномандатных округах, в результате чего партийные выдвиженцы в целом составляли в Думе 81,6 %.

Вместе с тем, несмотря на формальное увеличение роли партий в избирательном процессе, фактическое закрепление за ними статуса его единственного субъекта, выборы перестали быть средством развития партийной системы. Партийная монополия стала следствием не естественной эволюции партийно-политического пространства, когда партии обладают высоким доверием общества и становятся закономерными представителями и выразителями его интересов, а результатом силового лишения граждан и общественных объединений права выдвигать кандидатов на выборные должности и обеспечивать их избрание. Как справедливо отмечал К.Г. Холодковский, «наши выборы характеризовались высокой предсказуемостью основных результатов, тогда как процедуры, напротив, во многих случаях оказывались весьма гибкими и зависели от симпатий и воли субъектов власти»³³⁸.

Привилегии «Единой России», позиционирующей себя как «партия конкретных дел» и в 2003, и в 2007 г. были настолько значительными, что ее победа заранее не вызывала никаких сомнений, несмотря на ограниченное участие в избирательной кампании. В этом как раз и проявилась природа «российской партии власти», которая на выборах «демонстрирует свое участие…, но не борется», находясь как элемент власти «вне реальной партийной конкуренции»³³⁹.

Опираясь на мощь исполнительной власти и медиаресурсы, «единороссы» решали главную поставленную перед ними задачу – обеспечить управление системой представительства гражданских интересов, регулируя межпартийные отношения и воздействуя на взаимоотношения иных групп интересов друг с другом и с обществом в целом. Иными словами, через «Единую Россию» власть конструировала гражданские запросы в соответствии с собственными приоритетами и преференциями правительственного курса. Кроме того, положение доминирующей в парламенте партии позволило Кремлю превратить «партию власти» в один из каналов распределения бюджетных средств, повышая тем самым ее электоральную привлекательность для населения, в частности бюджетополучателей как наиболее дисциплинируемый и легко рекрутируемый сегмент электората, и мобилизуя ресурс региональных элит. Например, 22 августа 2006 г. пресс-служба «Единой России» сообщила, что партия собирается выделить по 1 млрд. рублей каждому городу–миллионнику на строительство дорог за счет средств федерального бюджета. Данное «решение … было принято на встрече представителей администраций российских городов–миллионников с секретарем президиума генсовета «Единой России» Вячеславом Володиным»³⁴⁰.

Главной же проблемой «Единой России», продемонстрировавшей свою стабильность как «партии власти», в 2000-е гг. стало строительство региональных отделений, т.к. в нее переместилось большинство внутриэлитных конфликтов, образуя, по словам русского мыслителя первой половины ХХ в. С.О. Португейса, относившимся к РКП(б), но вполне актуальным сегодня, «водоворот, дикую свалку тех интересов, которые в нормальной обстановке находят себе свои собственные многочисленные русла, свои собственные организационные формы»³⁴¹. К этому добавлялось стремление политических предпринимателей на местах использовать популярный партийный бренд в своих интересах, что вело к нарушению внутрипартийной координации и конфликтам как между партийным центром и региональными отделениями, так и внутри самих отделений, постоянным сменам их руководителей, борьбе за выдвижение на посты в представительных органах власти.

Помимо этого, определенную роль в проблемах «партии власти» сыграло нежелание региональных лидеров отдавать свои ресурсы в распоряжение «Единой России»³⁴². Для ее решения Кремль «кнутом и пряником» интегрировал губернаторов в партийную структуру, заставив их выполнять роль «паровозов» региональных списков «Единой России» на федеральных выборах. В 2003 г. в них попало более 30 губернаторов, в 2007 г. – почти все, и не один из них не поменял губернаторское кресло на депутатское. Параллельно эта практика распространилась и на выборы региональных легислатур.

Ожидаемым в рассматриваемый период было и снижение результатов КПРФ, которая подвергалась мощному информационному давлению, хотя и прошла в Думу. Кроме того потенциал развития КПРФ к началу 2000-х гг. оказался практически исчерпанным. Во-первых, уже стала абсолютно очевидной невозможность возврата к советским порядкам, а именно этот постулат был основным в идеологической базе партии. Во-вторых, разветвленная организационная структура, обеспечивавшая успехи 1990-х гг., теперь не столько помогала, сколько мешала Компартии, лишая её тактической гибкости. В частности, «упорное нежелание руководства КПРФ согласиться на создание реального, а не фиктивного избирательного блока с потенциальными союзниками во многом объяснялось верой в отсутствие реальных конкурентов левой части политического спектра. Не видя здесь ничьих, кроме собственных, массовых структур, лидеры Компартии искренне не понимали, зачем им делиться влиянием с деятелями, за которыми не стоят сколько-нибудь заметные партийные силы»³⁴³. Результат же Г.А. Зюганова на президентских выборах 2008 г. (17,7%) отодвинул, «как минимум до 2012 года», вопрос о преобразовании КПРФ из «советского реликта» в современную левую партию³⁴⁴.

Между тем в лево-ориентированной части общества усилился запрос на левый радикал-популизм, а в целом в обществе – на конкретные дела со стороны партий. КПРФ к этим условиям оказалась не готова, т.к. ее деятельность к концу 1990-х гг. уже явно протекала по «популистским», но вполне согласующимся с принятыми «правилами игры» принципам. Тем более, что по своей идеологии, имеющей изрядную долю этатизма, КПРФ была заинтересована в усилении государства, что сближало ее с «Единой Россией», но престало устаивать ее электорат, сформировав запрос на новую «левую» партию.

Частично он реализовался в консолидации левых радикалов некоммунистического типа вокруг Национал-большевистской партии, особенно в ходе массовых протестов льготников 2005 г. Не имея значительных организационных и кадровых ресурсов, слабо известная и еще меньше популярная среди электората, эта партия одной из первых открыто выступила против «вертикали власти» и плебесцитарного путинского режима. Она стала инициатором громких протестных акций, превратившись в «морального лидера протестующей улицы»³⁴⁵. Однако легальный статус в силу внутренних причин и активного противодействия Кремля партия так и не приобрела.

Стремясь избежать как раз таких ситуаций ухода левого электората в неконтролируемую государством сферу и его радикализации, власть в соответствии с политикой корпоратизма попыталась сама ответить на «левый» запрос. На выборах 2003 г. ответ принял институциональную форму блока «Родина», Российской партии Пенсионеров и др., которым удалось мобилизовать часть электората с социально-уравнительными настроениями. Однако дальнейшая эволюция «Родины» и РПП в «левом» спектре, попытка сохранить связь с запросами их электората обусловили радикализацию партий, что не согласовывалось с планами Кремля.

А потому на их месте появилась вновь подконтрольная партия «Справедливая Россия», обозначившая своими задачами разрушение монополии «Единой России» в организации политического процесса и КПРФ – в представительстве интересов населения, но тем самым, по справедливому замечанию политолога Г. Ковалева, фактически сразу попавшая во внутреннее противоречие. Чтобы завоевать симпатии коммунистического электората, она должна быть оппозиционнее КПРФ, а это входит в противоречие с интересами бизнеса и региональных элит, на поддержку которых партия явно была рассчитана³⁴⁶.

Вместе с тем, как показали парламентские выборы 2007 г., «Справедливой России» в тот момент удалось обойти это противоречие. С одной стороны, она сумела найти понимание у фактически «ничейного» электората, в разные годы голосовавшего за коммунистов, «Яблоко», СПС, мелкие партии, которого «не привлекает ни бюрократическая «Единая Россия», ни архаичная КПРФ, ни эпатажная ЛДПР»³⁴⁷ и нужна электорально престижная и «проходная», но при этом популистская партия. Сработал и «эффект новизны» в «левом» спектре. Хотя за год до выборов население было не склонно серьезно оценивать перспективы новой объединенной партии. По данным Левада-центра, в сентябре 2006 г. лишь 14% опрошенных считали, что создание оппозиционной «Единой России» «Справедливой России» «приведет к серьезному изменению расстановки политических сил в стране», в то время как 50% называли этот проект «пустой затеей, не имеющей никакого значения». На этом фоне поддержать новую партию на выборах определенно были готовы 3%, возможно – еще 15% и 55% были не намерены голосовать за нее³⁴⁸.

С другой стороны, благодаря некоторой административной поддержки, партия смогла стать привлекательной и для части элиты, особенно на региональном уровне, т.к. «Единая Россия» не может включить всех ее активных представителей и согласовать их интересы и амбиции. Кроме того, политиков, в основном ориентированных на региональные легислатуры, «Справедливая Россия» вполне устраивала, т.к. «хорошие отношения партии с Кремлем» должны были «гарантировать … от снятия с дистанции в ходе избирательной кампании или других форм применения административного ресурса»³⁴⁹. Для бизнеса же это был дополнительный объект политических инвестиций, вполне надежный, но не такой дорогой и бюрократизированный, как «Единая Россия».

Более противоречивый характер появление «Справедливой России» носило для «Единой России». С одной стороны, она получила конкурента, на который ориентировалась часть политической и бизнес-элиты федерального и регионального уровней, а с другой, «Справедливая Россия» не имела известности и яркости «Родины», ее электоральных возможностей и ресурсной базы «Единой России».

В целом можно сделать вывод, что именно появление «Справедливой России» завершило формирование управляемой многопартийности накануне электорального цикла 2007–2008 гг. Существующие партии вполне в соответствии с принципами корпоратизма имели «проблемную специализацию», акцентируя свои заявления на той или иной общественной сфере. Так, для «партии власти» наиболее важными являлись проблемы, связанные с отношением к существующему режиму, обеспечением порядка и безопасности и проблемы консолидации государства (например, отношение «центр – регионы»), для ЛДПР – национальный вопрос, для КПРФ и «Справедливой России» – социально-экономические проблемы и отношения между городом и селом³⁵⁰.

Успех ЛДПР даже в новых условиях объяснялся сразу несколькими взаимосвязанными факторами. Во-первых, партия относится к «неопопулистскому» типу, для которого характерна показная оппозиционность, эпатажность действий при полном согласии с принятыми «правилами игры» в текущей, в частности, в парламентской, деятельности. Во-вторых, апеллируя к протестным настроениям националистического толка, она привлекает на свою сторону значительное количество избирателей, тяготеющих к «твердой руке», но не поддерживающих правительственного курса реформ, что позволяет Кремлю контролировать эту маргинальную или полумаргинальную массу. И, наконец, играет свою роль фактор В.В. Жириновского, который остается одним из самых или даже самым популярным из российских партийных лидеров.

Переход на пропорциональную систему избрания Государственной Думы в 2007 г. оказался ЛДПР, как и КПРФ, даже выгоден, т.к. ранее они не имели одномандатников. А потому увеличение числа распределяемых мандатов даже при сохранении электоральных рейтингов партий автоматически увеличило их представительство в федеральной легислатуре.

Возвращаясь к парламентским выборам 2003 г. следует отметить, что они стали переломными как для российского политического режима, объективировав его доминантную, моноцентричную конфигурацию, так и для партийной системы. Власти удалось убедить значительную часть населения в том, что определенная экономическая и социальная стабильность России начала XXI в., ее в целом устойчивое международное положение есть итог прежде всего политического курса правящей элиты. Из чего должно следовать, что и в дальнейшем ей можно доверить бразды правления. Ни правая, ни левая оппозиция не смогла найти действенных контраргументов, предложить реализуемые в современных условиях варианты общественного развития страны.

В результате партийная система совершила переход от многопартийной к псевдомногопартийной, блоковой системе, когда фактически образовалось два блока – пропрезидентский, крайне широкий и разнородный, правящий почти монопольно, и противпрезидентский, который был слаб хотя бы потому, что являлся не блоком, а скорее суммой либеральных партий, проигравших на выборах.

В их проигрыше, помимо упоминавшегося разочарования в деятельности существующих партий и запроса на «новые лица», большую роль сыграла умелая информационная политика Кремля, активно противопоставлявшая «стабильность» 2000-х «кризису» 1990-х гг. Кроме того, Администрация Президента при проведении реформ позаимствовала некоторые лозунги «правых», правда, придав им свое содержание. Правые же, находясь в инерционной идеологической логике, объявили о солидарности с политикой В.В. Путина, оттолкнув от себя многих идейно ориентированных сторонников.

С другой стороны, либералы не могли согласиться с введенными Кремлем новыми правилами отношений оппозиции и власти, при которых все участники легитимного политического процесса должны были принять некий формат политического участия, предусматривающий возможность Кремля контролировать деятельность партии, состав ее избирательных списков, идеологические приоритеты и методы ведения борьбы. Тем самым они автоматически оказались в состоянии острого конфликта с Кремлем, превратились во «внесистемную» оппозицию, то есть оппозицию, для которой «вход» в систему закрыт³⁵¹. При этом критика режима периодически сменялась поддержкой президента и правительства, что в глазах избирателей выглядело как непоследовательность и слабость, отталкивая от либеральных партий последних сторонников.

К внешним факторам снижения рейтингов либералов можно отнести и характерный для нашего общества отказ в доверии партиям, проигрывающим выборы, независимо от их идеологии, а также общую антидемократическую направленность режима.

Главным внутренним фактором их поражения можно считать ослабление двух самых крупных партий этого направления – «Яблоко» и СПС – в процессе взаимной борьбы, постоянные взаимные обвинения между партийными лидерами как в центре, так и на местах, неспособность либералов предложить обществу новую конструктивную программу, завоевать его доверие, и, наконец, пойти на объединение³⁵².

Некоторую роль в стимулировании консолидации демократического движения попытались сыграть региональные отделения. Так, в июне 2006 г. сибирские и дальневосточные отделения СПС на своем совещании «активно поддержали идею объединения с Республиканской партией России и партией «Развитие предпринимательства»», приняв даже резолюцию, что «в случае провала объединительного процесса они оставляют за собой право самостоятельно инициировать внеочередной объединительный съезд партии»³⁵³. Однако данная инициатива встретила очень осторожное отношение федерального руководства и ряда региональных отделений. Но и там, где блокирование на уровне регионов все-таки состоялось, оно оказалось малоэффективным в силу его отрицательной оценки разнящимся электоратом партий.

Преодолеть начавшийся кризис, как показала практика межвыборного периода 2004–2007 гг., либералам не удалось. Под влиянием внешних и внутренних факторов они, да и оппозиция режиму в целом, становились все менее заметными и влиятельными. Ярким показателем маргинализации СПС и «Яблоко» стало редкое участие в региональных выборах: из 34 региональных кампаний 2007 г. СПС принял участие в 12 (из них 9 – в марте 2007 г.), «Яблоко» – в 4.

Кризисом старых партий и провалом попыток их консолидации и обновления в межвыборный период попытались воспользоваться новые участники. На политической периферии развернулось активное партийное строительство. В 2004–2005 гг. на правом фланге были созданы Партия солдатских матерей и «Зеленая Россия» (на базе экологических организаций)³⁵⁴, а также была предпринята попытка реанимации старых партийных брэндов – Республиканской и Демократической партий. Однако занять заметное место в партийном спектре они не смогли как в силу организационной и ресурсной слабости, так и жесткой установки власти на ликвидацию любой оппозиции. Последнее особенно ярко проявилось в скандале вокруг запрета Республиканской партии России опять же через механизм непрохождения регистрации весной 2007 г.

Таким образом, к 2007 г. для либералов, по словам аналитика А. Макаркина, «возникла опасность … «вылететь» из числа «партий второго ряда» – то есть политических сил, которые не представлены в парламенте, но имеют реальные шансы на то, чтобы пройти в него на следующих выборах»³⁵⁵. Симптомом и дополнительным фактором кризиса партий одновременно послужило то, что накануне выборов многие знаковые партийные кадры сменили партийную принадлежность – перешли в «Справедливую Россию», которая с одной стороны представляла альтернативу партии власти, демонстрировала некоторую фракционность и внутрипартийную дискуссию, а с другой давала депутатам Госдумы–2003 реальную возможность продлить свое пребывание в ней. В результате в условиях низких рейтингов, отсутствия поддержки со стороны власти и ярких представителей в регионах, «Яблоко» даже «не рискнуло собирать подписи в свою поддержку, внеся избирательный залог в 60 млн. рублей»³⁵⁶.

В ходе избирательной кампании СПС и «Яблоко» попытали поднять свои рейтинги за счет эволюции в сторону социал-популизма, выдвижения на первый план в партийной идеологии социальных проблем: бедность, низкие пенсии, социальные пособия и т.д., что, конечно же, расходилось с их либеральным имиджем, но давало шанс на увеличение электоральной поддержки. Усмотрев в этом угрозу для «партии власти», Кремль жестко подавил остатки оппозиции.

Конечным итогом кризиса либералов 2000-х гг. стало дальнейшее обострение внутренних конфликтов, повлекшее решение лидеров СПС о самоликвидации партии³⁵⁷.«Яблоко» пошло по не давшему пока заметных результатов пути укрупнения, включения в себя на правах фракций целого ряда более мелких партий или общественно-политических организаций. Например, в нем появились фракции «Зеленая Россия» на основе одноименной партии, «Солдатские матери» (из 27 региональных Комитетов солдатских матерей), правозащитная (на базе Московской Хельсинской группы) и «Молодые демократы», преобразованная из «Молодежного Яблока». Однако в условиях клиентельного характера партии появление в ней новых ярких лидеров невозможно, что делает все усилия только средством самосохранения Г.А. Явлинского и его окружения. В текущей же работе, особенно на региональном уровне, партия все чаще левеет и радикализируется, вступая в ситуационные коалиции с КПРФ и даже леворадикалами, начало которым было положено еще в январе 2005 г. во время кризиса, вызванного отменой льгот. Тогда на политическую арену впервые вышла широкая «право-левая» коалиция, сплотившаяся на основе социал-популизма.

Таким образом, последовательное ужесточение избирательного законодательства высокая степень контроля власти над электронными СМИ, свертывание практики финансирования партий частными спонсорами привели к существенному сужению поля деятельности партий, не связанных с властью, побуждая оппозиционные партии действовать с оглядкой на власть. В обмен на оппозиционеров на правом флаге, чтобы показать баланс идеологического спектра, создан еще один подконтрольный власти проект – «Правое дело».

По сути, в развитии российской партийной системы в 2000-е гг. мы видим яркое проявление особенностей «формальной демократии». Как верно отмечают С. Черняховский, С. Шпагин, В. Ковалев и др.³⁵⁸, хотя правящие круги официально декларирует курс на развитие и укрепление политических партий, их реальные действия имеют совершенно противоположный эффект. Вместо слабой многопартийной системы, которую Россия имела в 1990-е годы, она получила даже не однопартийную, а скорее беспартийную систему, в которой номинальные партии не имеют никаких рычагов влияния на общественное развитие.

В полной мере это проявилось на парламентских выборах 2007 г., когда партийные списки, в частности на федеральном уровне, фактически составлялись как компромисс партий с президентской администрацией, в результате которого партии обменяли отказ от ярких и оппозиционных власти фигур на доступ к электоральной игре с заведомо известным финалом. Поэтому и большинство включенных в списки фигур как на федеральном, так и региональном уровнях скорее олицетворяли преемственность, причастность к политике, чем к ней реально принадлежали.

Некоторое влияние на партогенез в 2007 г. оказало только решение Президента В.В. Путина возглавить партийный список «Единой России». Конечно, оно было продиктовано в первую очередь тактической задачей укрепить «пошатывающуюся» «партию власти» в условиях, когда все остальные ресурсы были уже задействованы. Вместе с тем, оно изменило не только «характер избирательной кампании», что отмечали большинство политологов³⁵⁹, но и, на мой взгляд, подчеркнуло, сделало наглядным доминантный характер российской партийной системы. Если до этого, как элитой во главе с Президентом, так и аналитиками рассматривался вариант построения системы с двумя доминирующими партиями (право- и левоцентристской), то «решение президента сделало «Единую Россию» безальтернативной»³⁶⁰ доминирующей партией, «партией Кремля», о чем наглядно свидетельствуют результаты опросов общественного мнения. По данным Левада-Центра, рейтинг «Единой России» после определения лидера федерального списка вырос более чем на 10% (55% в сентябре 2007 г. и 68% в октябре)³⁶¹, сократив на этом фоне поддержку ЛДПР, КПРФ и «Справедливой России».

Кроме того, решение Президента еще больше сузило остатки публичной сферы в стране, т.к. теперь любая критика политики «Единой России» со стороны других партий приобретала персонально направленный характер, адресуясь как бы не партии, а лично популярному президенту. Это делало не возможной критику российской действительности для партий, которые заявляли о своей поддержке курса Президента.

Ударило решение Президента и по электоральной базе КПРФ, мешая ей улучшить свои результаты на выборах даже в условиях растущего в обществе недовольства социально-экономической ситуацией в стране. Мелкие же партии вообще потеряли привлекательность для общества и значение для властной системы.

Сложно говорить в 2000-е гг. и о реальном укреплении ресурсной базы партий, несмотря на все предоставленные им преференции. Да, присутствие в партиях бизнеса формально увеличилось, но характер его взаимоотношений с партийной элитой остался почти неизменным, только разве что бизнес теперь предпочитает не использовать партии как каналы лоббирования своих интересов, а лично контролировать процесс принятия решений. В связи с этим большинство партий, особенно «партия власти», превратились в союз политических «конъюнктурщиков» и «псевдоакционерное общество», в которых представители бизнеса либо вкладывают деньги во время выборов, чтобы пройти по партийным спискам, либо, используя при необходимости известный брэнд, раскручивают себя, давая партиям лишь обещания будущей поддержки. В результате сложилась парадоксальная ситуация: следуя логике Закона о партиях и избирательного законодательства, бизнес пошел в партии, но не стал фактором их укрепления. Верный традициям эпохи первоначального накопления капитала, он предпочитает видеть в партиях средство решения своих сегодняшних проблем, а не объект долговременных инвестиций в свое будущее благополучие.

Ярким свидетельством данной ситуации выступает и распространившаяся в последние годы франчайзинговая модель партийного строительства, привнесенная в партогенез из бизнеса. Она предполагает федеративный (сетевой) тип партийной структуры, при котором центральные партийные органы (франчайзоры), обычно накануне выборов, «делятся» с какой-либо федеральной или региональной группой интересов (бизнес-структурой, кланом, клиентелой и др.) проверенной политической концепцией и известным, уважаемым «брендом» в обмен на часть ее политической прибыли. Данная группа, приобретая статус франчайзи, берет на себя ответственность за организацию регионального отделения партии, его материальное и финансовое обеспечение, мобилизацию электората в период избирательной кампании и при этом продвигает через него своих представителей в легислатуры различных уровней. В этих условиях для франчайзора главным становится заключить контракт с «правильной» группировкой, а для франчайзи – сделать его максимально выгодным для себя. Итогом такой сделки становится быстрое и относительно малозатратное распространение партий по территории страны, а обратной стороной – их превращение в аналог бизнес-проектов. Именно по такому пути пошла во многих регионах «Справедливая Россия» (в остальных регионах роль франчайзи выполняют органы власти), его же активно практикует ЛДПР.

Все это позволяет констатировать, что изменения партийного и электорального законодательства 2000-х гг. не дали достижения главной заявленной цели – становления полноценных партий. Да, их стало меньше, они увеличились численно и организационно, почти все имеют представительство в органах власти, но не обладают реальной институциональной ролью в управлении государством, что оставляет их слабым, второстепенным элементом российской политической системы, зависимым от политики федеральной исполнительной власти. А, следовательно, развитие российской партийной системы в течение ближайших лет будут определяться в первую очередь «верхушечными» факторами – т.е. характером эволюции российского государства и политической элиты.

Соответственно, не выполняют российские партии и еще одной своей сущностной функции – обеспечивать представительство (артикуляцию) социальных интересов в процессе принятия решений, создания правил игры. Им присущ внутренний разлом на центральные и местные органы, каждые из которых фактически живут своей жизнью. ««Верхи» не хотят, «низы» не могут» трансформировать общественную «повестку дня» в адекватные решения. Как и на Западе, партийная «верхушка» является частью элиты, частью государства со своими корпоративными интересами, а местные организации, непосредственно взаимодействуя с гражданами, имеют очень ограниченное влияние на ход и результаты ППР. Но если на Западе демократия устоялась и уже существуют и другие каналы взаимодействия власти и общества, то у нас их нет, чему способствует и российская политическая культура, в которой российское государство никогда не рассматривалось как публичное пространство, основанное на конкуренции и взаимосогласовании институционально представленных интересов³⁶².

В связи с этим мне представляется абсолютно обоснованным суждение С.Н. Пшизовой, что современные российские партии – «это не элементы системы представительства, а «электорально-профессиональные» организации (термин американского политолога А. Панебьянко), озабоченные прежде всего технологическими аспектами избирательных кампаний и занятые преимущественно лоббированием интересов своих спонсоров… Это фирмы по оказанию политических услуг, своего рода лоббистские конторы, принимающие заказы на продвижение в органах власти определенных интересов. Правда, в отличие от обычных лоббистских контор (которых в России официально быть не может), партии получают лицензии на свою деятельность по результатам выборов. Это заставляет их рядиться в одежды исторических предшественников – партий массовой интеграции»³⁶³. Однако продвигать партии могут лишь частные, узкокорпоративные интересы, т.к. реальной способности влиять на политические решения они не имеют.

В связи с этим действующие в настоящее время на политическом пространстве России партии не пользуются сколько-нибудь значимой поддержкой населения. Они еще в состоянии посредством манипулятивных приемов привлечь к себе внимание телезрителей. Но заменить собой решение реальных социальных проблем им не удастся. Впрочем, пока экономическое положение страны было относительно стабильно, можно было обойтись и такими партиями. Другое дело, если оно будет заметно ухудшаться.

В этом случае другие субъекты российской политики могут оказаться более значимыми в отражении структуры размежевании общественных интересов. Постмодернистские тенденции развития публичной политики и постиндустриальных секторов экономики России могут способствовать снижению значимости политических партий в решении проблем, связанных с общественными конфликтами. И тогда вполне возможно изменение положения, отмеченного С. Липсетом в 2000 г., что политическую повестку дня и выбор избирателей продолжают определять размежевания, связанные с проблемами индустриального общества. Даже если развитие публичной политики будет определяться проблемами индустриального общества, средства разрешения проблем и достижения целей в публичной политике могут из модернистских, для которых политические партии сохраняют высокую значимость, превратиться в постмодернистские, связанные с повышением значимости индивидуальной активности представителей элиты и граждан, выражаемой, в частности, в деятельности неформальных временных объединений по лоббированию тех или иных интересов.

Поэтому будущее российской партийной системы не в последнюю очередь определяется судьбой фактора ожиданий, и его кризис может привести к заметным трансформациям партийного пространства, в первую очередь к переходу на принятую на западе систему представительства интересов.