19 «Еще не вечер. Худшее придет последним.

Рука, бьющая первой, бьет лучше всего.

Бессмыслица истекает из глубочайших источников, обильна, как Нил.

Утро прекраснее ночи.

Цветы благоухают, пока не завянут.

Зрелость приходит весной как можно позднее, или же упустит свою цель».

Эти фразы, которые старик говорил мне ночью 25 мая в год 1914, показались мне ужасно бессмысленными. Я чувствовал, что мое я изгибается от боли. Оно стонало и жаловалось о ноше мертвых, которая на нем покоилась. Казалось, оно должно нести тысячи мертвецов.

Эта печаль не уходила вплоть до 24 июня 1914 г.²⁰ Ночью моя душа сказала мне: «Величайшее приходит к малейшему». После этого ничего больше не было сказано. И затем разразилась война. Это открыло мои глаза на то, что я пережил раньше, и также дало мне смелость сказать обо всем, что я написал в ранних частях этой книги.

{3} С этого времени голоса глубин молчали целый год. И вновь летом, когда я один был на водах, я увидел, как скопа нырнула недалеко от меня; она схватила большую рыбу и, сжав ее, взлетела обратно в небо.²¹ Я услышал голос моей души, и она сказала: «Это знак того, что бывшее внизу вознеслось наверх».

Вскоре после этого осенней ночью я услышал голос старика (и на этот раз я знал, что это ΦΙΛΗΜOΝ).²² Он сказал:²³ «Я хочу развернуть тебя. Я хочу управлять тобой. Я хочу вычеканить тебя, как монету. Я хочу сделать на тебе бизнес. Тебя нужно купить и продать».²⁴ Ты должен переходить из рук в руки. Самовольство не для тебя. Ты воля целого. Золото не владеет собой по своему усмотрению и, тем не менее, управляет целым, презренное и жадно требуемое, безжалостный правитель: оно лежит и ждет. Тот, кто видит его, жаждет его. Оно ни за кем не следует, а тихо лежит, в ярко сверкающем спокойствии, самодостаточное, царь, которому не нужны доказательства силы. Каждый ищет его, немногие находят, но даже малейшая его часть высоко ценится. Оно не отдается и не расточает себя. Каждый берет его там, где найдет, и тревожно проверяет, не потерял ли малейшей его части. Каждый отрицает, что зависит от него, но тайно тянет руку к нему. Должно ли золото доказывать свою необходимость? Она доказана желаниями людей. Спроси его: кто берет меня? Тот, кто берет его, имеет его. Золото не шевелится. Оно спит и сияет. Его сверкание смущает чувства. Без слов, оно обещает все, что человек считает желанным. Оно разрушает то, что должно быть разрушено и помогает восходящему вознестись.²⁵

Сверкающие запасы сгрудились, ожидая берущего. Каким бедам люди себя не подвергнут ради золота? Оно ждет и не умаляет своих бедствий – чем больше бедствия, чем больше проблемы, тем более оно ценно. Оно растет из подземелья, из горячей лавы. Оно медленно сочится, скрываясь в жилах и камнях. Люди изощряются в хитрости, чтобы выкопать его, чтобы его поднять».

Но я в испуге обратился к нему: «Какая двусмысленная речь, о ΦΙΛΗΜOΝ!»

²⁶Но ΦΙΛΗΜOΝ продолжал: «Не только учить, но и отрекаться, иначе, зачем я учил? Если я не учу, я не должен отрекаться. Но если я учил, я, следовательно, должен отрекаться. Ибо если я учу, я должен давать другим то, что они должны взять. Приобретаемое им – благо, но дар не обретенный – зло. Растратить себя значит: желать подавить многих. Обманчивость окружает дающего, ибо само его предприятие обманчиво. Он принужден отозвать свой дар и отказаться от добродетели.

Ноша безмолвия не тяжелее ноши моего я, которую я хочу возложить на тебя.

Потому я говорю и учу. Да защитится слушатель от моих уловок, которым я отягощаю его.

Лучшая истина также столь искусный обман, что я и сам запутываюсь в ней, пока не понимаю ценности успешной уловки».

И я снова был поражен и закричал: «О ΦΙΛΗΜOΝ, люди обманывались насчет тебя, потому ты обманываешь их. Но понимающий тебя понимает и себя».

²⁷Но ΦΙΛΗΜOΝ умолк и удалился в мерцающее облако неопределенности. Он оставил меня наедине с моими мыслями. И мне подумалось, что высокие стены все еще нужно возвести между людьми, в гораздо меньшей степени скорее для того, чтобы защитить их от взаимных добродетелей, чем от взаимной ноши. Мне казалось, будто так называемая христианская мораль нашего времени создана для взаимного околдовывания. Как кто-то может вынести ношу другого, если все еще величайшее, что можно ожидать от человека – это что он вынесет собственную ношу.

Но грех, вероятно, обретается в околдовывании. Если я принимаю самозабвенную добродетель, я сделаю себя эгоистичным тираном другого, и также вынужден снова сдаться, чтобы сделать другого своим господином, что всегда оставляет у меня дурное впечатление не в пользу другого. Следует признать, это взаимодействие поддерживает общество, но индивидуальная душа повреждается, потому что так человек всегда учится жить из другого, а не из самого себя. Мне кажется, что, если это возможно, не следует сдавать себя, как этого требуют, даже силой, и пусть другие поступают так же. Но что случится, если каждый отдаст себя? Это будет глупость.

Не то, чтобы так уж прекрасно и приятно жить с самим собой, но это служит искуплению себя. Вообще говоря, можно ли отдать себя? Так можно стать собственным рабом. Это противоположность принятию себя. Если человек становится собственным рабом – а это случается с каждым, кто сдает себя – человек проживается самим собой. Он живет собой; оно живет само.²⁸

Добродетель самозабвения – это неестественное отчуждение от собственной сущности, развитие которой таким образом подавляется. Это грех – невольное отчуждение другого от своей самости посредством собственной добродетельности, например, через обременение себя его ношей. Этот грех возвращается к нам.²⁹

Достаточно того подчинения, вполне достаточно, если мы подчиняем себя собственной самости. Работу по искуплению в первую очередь нужно проводить над собой, если осмеливаться произносить столь громкое слово. Эту работу не сделать без любви к себе. Следует ли ее делать вообще? Определенно нет, если можно вынести данные условия и нужды в искуплении не ощущается. Утомительное чувство нужды в искуплении, в конечном счете, может стать слишком сильным. И человек ищет от него избавления и так приступает к работе по искуплению.

Мне кажется, большой пользой было бы отделить всякое чувство красоты от мысли об искуплении, и даже нужно это сделать, или мы снова обманемся, потому что нам нравится слово и потому что оно придает вещам прекрасный ореол. Но следует усомниться, может ли работа по искуплению быть такой прекрасной вещью. Римляне не нашли повешенного еврея особенно приятным, и мрачный избыточный энтузиазм катакомб наряду с грубыми, варварскими символами в их глазах, вероятно, не обладал приятным ореолом, даже с учетом их возросшего извращенного любопытства ко всему варварскому и средиземноморскому.

Я думаю, что вернее и пристойнее всего будет сказать, что человек наталкивается на работу по искуплению ненамеренно, так сказать, если ищет избежать того, что кажется невыносимым злом непреодолимого чувства нужды в искуплении. Этот шаг в работу по искуплению ни прекрасен, ни приятен, и не блещет привлекательным видом. Это вещь столь трудная сама по себе и полная мучений, что человек считает себя больным, и совсем не как обладающий чрезмерным здоровьем, ищущий поделиться своим избытком с другими.

Следовательно, мы не должны использовать других для нашего предполагаемого искупления. Другой – не камень преткновения под нашими ногами. Гораздо лучше остаться с самим собой. Нужда в искуплении скорее выражается в увеличении нужды в любви, которой мы предполагаем сделать других счастливыми. Но тем временем нас переполняет стремление и желание изменить собственное положение. И мы любим других до самого конца. Если мы уже достигли своей цели, другой оставит нас безразличными. Но истинно, что другой также нужен нам для нашего спасения. Возможно, он добровольно предложит нам свою помощь, раз уж мы больны и беспомощны. Наша любовь к нему, и она не должна такой быть, бескорыстна. Это была бы ложь. Ибо ее цель – наше искупление. Бескорыстная любовь истинна, только пока требование самости может быть поставлено только в одном направлении. Но однажды придет и очередь самости. Кто захочет отдать себя любви такой самости? Конечно же, только тот, кто еще не знает, какую горечь, несправедливость и яд скрывает я человека, забывшего свое я и сделавшего из этого добродетель.

В терминах я, бескорыстная любовь – подлинный грех.

³⁰Нам, вероятно, часто следует идти к самим себе, чтобы восстановить связь с собой, ведь она слишком часто разрывается, не только нашими пороками, но и добродетелями. Ибо пороки, как и добродетели, всегда хотят жить снаружи. Но из-за постоянной внешней жизни мы забываем себя, и так становимся тайно эгоистичными во всех своих начинаниях.³¹ То, что мы отрицаем в себе, тайно подмешивается в наших действиях по отношению к другим.

Посредством единения с собой мы достигаем Бога.³²

Я должен сказать это, не ссылаясь на мнения древних или авторитетов, потому что пережил на собственном опыте. То есть это случилось во мне. И это определенно случилось так, как я не ожидал и не хотел. Хотел бы я сказать, что это был обман, и с радостью отверг бы собственный опыт. Но я не могу отрицать, что он охватил меня сверх всякой меры и неуклонно продолжает работать во мне. Так что если это обман, тогда обман – мой Бог. Более того, Бог в обмане. И если бы это была величайшая горечь, что мне доведется испытать, я должен признаться в этом переживании и разглядеть в нем Бога. Нет возражения или озарения, что могут превозмочь силу этого переживания. И даже если Бог открылся в бессмысленной мерзости, я могу лишь подтвердить, что пережил в ней Бога. Я даже знаю, что не трудно сослаться на теорию, которая удовлетворительно объяснит мой опыт и присоединит к уже известному. Я могу состряпать такую теорию и сам и удовлетвориться с интеллектуальной точки зрения, и все же эта теория не сможет удалить и малейшей части знания того, что я пережил Бога. Я разглядел Бога в непоколебимости переживания. Я не хочу ему верить, мне не нужно верить, и я не могу поверить. Как в такое можно поверить? Мой разум придет в полное смятение, если поверить в такие вещи. С учетом их природы, они совершенно невероятны. Не только невероятны, но и невозможны для нашего понимания. Только больной разум может произвести такие иллюзии. Я один из тех больных людей, которыми завладело заблуждение и чувственный обман. Но я должен сказать, что Бог делает нас больными. Он наполняет нашу душу отравой. Он наполняет нас вихрящимся хаосом. Сколь многих разрушит Бог?

Бог является нам в определенном состоянии души. Потому мы достигаем Бога через самость.^{33 34}Самость – не Бог, хотя мы достигаем Бога через самость. Бог за самостью, над самостью, сама самость, когда он появляется. Но он появляется как\ наша болезнь, от которой мы должны исцелиться.³⁵ Мы должны исцелиться от Бога, ведь он также наша тяжелейшая рана.

Ибо в первую очередь сила Бога всецело находится в самости, ведь самость полностью в Боге, потому что мы не были с самостью. Мы должны привлечь самость на свою сторону. Потому мы должны бороться с Богом за нашу самость. Поскольку

Бог – это неизмеримо мощное движение, увлекающее самость в безграничное, к растворению.

Следовательно, когда Бог появляется в нас, мы сначала бессильны, покорены, разделены, больны, отравлены сильнейшим ядом, но пьяны высшим здоровьем.

Но мы не можем оставаться в этом состоянии, поскольку силы нашего тело поглощаются, подобно жиру в пламени. Потому мы должны стремиться освободить самость от Бога, чтобы мы могли жить.³⁶

³⁷Определенно возможно и даже легко нашему разуму отвергнуть Бога и говорить только о болезни. Так мы примем больную часть и также можем ее исцелить. Но это будет исцеление с утратой. Мы теряем часть жизни. Мы продолжаем жить, но как изувеченные Богом. Где пылал огонь, остался мертвый пепел.

Я считаю, у нас есть выбор: я предпочел живые чудеса Бога. Я каждый день взвешиваю всю мою жизнь и продолжаю считать огненное сверкание Бога более высокой и полной жизнью, чем пепел рациональности. Пепел самоубийственен для меня. Я, наверное, мог бы убрать огонь, но не могу отвергнуть переживание Бога. И не могу отрезать себя от этого опыта. Я и не хочу, ведь я хочу жить. Моя жизнь хочет всю себя.

Потому я должен служить своей самости. Я должен так ее завоевать. Но я должен завоевать ее так, чтобы моя жизнь стала целостной. Ибо мне кажется греховным уродовать жизнь, когда еще есть возможность прожить ее полно. Служение самости потому божественное служение и служение человечеству. Если я несу себя, я освобождаю от себя человечество и исцеляю свою самостью от Бога.

Я должен освободить свою самость от Бога,³⁸ ведь Бог, которого я пережил, больше, чем любовь; он также и ненависть, он больше, чем красота, он также мерзость, он больше, чем мудрость, он также бессмыслица, он больше, чем сила, он также бессилие, он больше, чем вездесущность, он также мое создание.

На следующую ночь я услышал голос ΦΙΛΗΜOΝ снова, и он сказал:³⁹

«Подойди ближе, войди в могилу Бога. Местом твоей работы должно быть убежище. Бог не должен жить в тебе, но ты должен жить в Боге».