Глава 1. Фронтовики после войны в художественной прозе 50-х —90-х гг.

Художественная и художественно-документальная проза о войне в настоящее время достаточно хорошо изучена. Самое большое количество научных работ приходится на период 60—70-х годов ¹¹. Повышенный интерес к литературе военной проблематики в этот период был связан прежде всего со свежестью восприятия русским человеком пережитого столь недавно: "эхо войны" звучало в миллионах сердец тех, кто был ею "затронут" и "опален". О войне писали фронтовики двух поколений: те, кто в годы войны продолжил свою творческую деятельность в новом для себя качестве журналистов и спецкоров фронтовых многотиражек (М. Шолохов, А.Платонов, К. Симонов, А. Твардовский и др.), и те, кто не был во время войны связан с литературным трудом и начал писать о войне уже после нее, опираясь на накопленные впечатления. Благодаря именно второму поколению в литературе возникло понятие "окопной", "лейтенантской" прозы (К. Воробьев, В. Курочкин, Г. Бакланов, Ю. Бондарев, В. Быков). В конце 60-х в литературу о войне входят и писатели-фронтовики, с именами которых прочно связано такое понятие, как "философия снизу" (В. Астафьев, Б. Васильев, В. Кондратьев, Е. Носов). И наконец, в 70-х — начале 80-х годов о войне начинают размышлять писатели "невоевавшего поколения", те, у кого погибли деды, отцы, братья (В. Распутин, В. Ухов, Б. Екимов).

Страницы недавней военной истории России интересуют и представителей литературы Русского зарубежья (Г. Владимов, В. Аксенов, В. Войнович).

В литературе о войне появляется и новая проблема, исследуя которую, авторы стараются осознать такое явление жизни общества, вошедшее в ранг горьких последствий войны, как бытие фронтового поколения вне фронта. Эта проблема занимает Ю. Бондарева, Г. Бакланова, В. Богомолова, Б. Васильева, В. Кондратьева, Е. Носова.

Однако прежде чем характеризовать данную прозу, необходимо выявить основные особенности прозы о войне, под влиянием которой и благодаря которой в литературе появились произведения подобной направленности.

Главными особенностями прозы о войне признаются: многовариантность ситуаций, многопричинность конфликтов и многомерность в изображении людей и явлений (Кузнецов Ф. Ф.)¹². Эти особенности хотя и позволяют уйти от героико-патетической направленности ранней прозы о войне, но все же не дают полной картины центральных тем и проблем всей военной прозы. А они таковы:

— литература о войне со всей своей стихийностью и непредсказуемостью, набором случайностей и закономерностей поднимала и поднимает вопросы антивоенной направленности — смертельной схватки за жизнь и душу человека с преимущественным интересом к нравственному аспекту жизни. "Совесть" и "любовь" с 60-х годов стали ключевыми словами, ведущими темами, они особенно часто соприкасаются с центральной темой — темой "войны". Люди, прошедшие ужас войны, "все еще были героями" ¹³;

• повышенный интерес к проблеме героизма обусловливался стремлением к дегероизации правды окопной и правды панорамной. Формула была выведена Ю. Бондаревым: война — история, "мы" — действующие лица, война — главная тема, "мы" — ее летописцы ¹⁴:

• русская литература, всегда тяготевшая к анализу объективных законов жизни общества ("толстовские страницы", в частности), обусловила появление серии произведений, где авторы во главу угла ставили проблему "маленького человека", показывая смысл частного в соотнесении с движением всей истории ("Танки идут ромбом" А. Ананьева, "Генерал и его армия" Г. Владимова);

• появляется тема: "война - это работа", где на первый план выходят солдатские будни, беспрерывная, безошибочная работа орудий, пулеметов — в танке, в подводной лодке или самолете; это изнурительный, самый тяжелый, порой невыносимый, изматывающий труд, но не исключающий при этом героизма и подвига;

• произошла переакцентировка как в побудительных причинах обращения писателей к военной теме, так и в нравственных установках, которые воплощали авторы, рассказывая о ратном подвиге солдат;

• практически во всех произведениях писателей-фронтовиков появляется закономерная тенденция изображать самое суровое временное пространство войны, в котором преобладают жестокие условия выживания. Герои действуют в самые драматические дни войны, "когда от отчаяния спасала только вера в себя и свой народ, в страну, ее силу, которая пробуждается не вдруг и не по каждому поводу" ¹⁵. Оценивая этот трагический период войны, заглядывая в детство "юношей 41-го года", писатели получили возможность сказать о войне как о философской категории (с этим связана тема Детства главного героя, проходящая через весь военный период его жизни) и тем самым продолжить "толстовскую линию" русской литературы;

— и наконец, в 90-х годах происходит разрушение некогда мифологизированно-пропагандистского пространства с его частым монументализмом и высокопарностью; в этом заслуга таких произведений, как "Жизнь и судьба" В. Гроссмана, "Срам имут и мертвые, и живые, и Россия" В. Богомолова, "И тогда приходят мародеры" Г. Бакланова, "Прокляты и убиты" В. Астафьева. В литературе этого периода факт личной биографии превращается в исторический факт, ощущается "генетический код" поколений. На первый план выходят традиции позднего Э. М. Ремарка (романы "И время жить и время умирать", "Триумфальная арка", "Черный обелиск", "Жизнь взаймы" и "Тени в раю").

Общий вывод можно сделать следующий : военная проза 60 — 90-х годов — это проза огромного опыта поколения фронтовиков, переживших самые страшные минуты в своей жизни; это проза жизни, правды, напряженнейшей эмоциональной фокусировки реальных событий; это проза с огромными вековыми традициями русской и мировой литературы; это та литература, которая, по меткому замечанию В. С. Баевского, сосредоточила свое внимание "на художественном исследовании массового героизма, жертвенной любви к родине, свободолюбия, психологического состояния и поведения человека в экстремальных условиях" ¹⁶. В послевоенный период наравне с чисто военными произведениями появляется серия прозаических произведений о фронтовиках в мирное

время. Вполне вероятно, что толчком для их появления послужили стихотворения 40—50-х годов М. Исаковского, А. Суркова, Ю. Друниной, К. Ваншенкина, М. Дудина, Б. Слуцкого и многих других (например, М. В. Исаковского "Враги сожгли родную хату"). Однако проза позволила показать проблему фронтовиков глубже.

Что же лежит в основе этой литературы?

Люди, прошедшие войну, увидели окружающий их мир через призму войны, наложившей неизгладимый отпечаток на их восприятие жизни, проникла в глубинную структуру их сознания. Они были едины в главном: каких бы традиций и литературных течений они ни придерживались, какие бы особенности стиля их ни отличали, их герои все чаще и чаще "проверяли" современность критериями жизни фронтовых лет, критериями "фронтового братства" ¹⁷.

Из огня боев фронтовики вынесли ни с чем не сравнимый духовный опыт. И этот опыт постижения глубин человеческой души, играл решающую роль в рождении и формировании таланта писателей и поэтов. Писатель-солдат становится не просто "исторической характеристикой" поколения, прошедшего Великую Отечественную войну, но прежде всего некой философской категорией, своеобразным определением типа самого художника, и в мирное время продолжающего защищать гуманистические завоевания человечества. Писатели-фронтовики всегда будут помнить войну, потому что "человек — величайшая ценность данного мира, а его мужество и свобода — освобождение от страха, от зла, которое всегда разъединяет людей" ¹⁸ . Именно поэтому фронтовики оказали огромное влияние на весь послевоенный литературный процесс, на всю послевоенную литературу о войне в целом.

Появление и развитие такой литературы в 60-х и особенно в 70—80- х годах позволяет обозначить собственно проблему фронтового поколения послевоенного времени.

Пришедший с войны солдат столкнулся с серьезными противоречиями в обществе. "Фронтовое братство" оказывается расколотым на две контрастные группы: на тех, кто вплоть до 90-х годов будет продолжать чувствовать себя "победителями" со всеми льготами и привилегиями (генералы и так называемые "штабники"), и на тех, кто непосредственно на себе ощутил несправедливость "гонений", тех, кто потерял не только остатки молодости, но фактически и средства существования сразу же после войны ¹⁹.

Развитие этой проблемы в русской послевоенной прозе многосложно.

Так в монографии 1998 года "На войне остаться человеком" В. Чалмаева мы находим утверждение, что, начиная с повести Е. Носова "Усвятские шлемоносцы" и серии его же рассказов о фронтовиках вне фронта, впервые создается летопись "послефронтовых или последних предвоенных мгновений, состояний народной души" и что именно благодаря Е. Носову военная проза "становится более христианской, вспоминает об общинности, о "ладе" как извечном миропорядке в жизни крестьянина, о воле сверхприродной силы, задающей ритмы "роевой" жизни, бытовые навыки и ритуалы" ²⁰.

Если высказывание В. Чалмаева о "ладе"²¹ представляется бесспорным, потому что благодаря прозе Е. Носова и в большей степени

В. Астафьева происходит синтез собственно военной прозы с литературой "деревенской" и "городской", то утверждение, что Е. Носов едва ли не единственный, кто говорил о проблемах фронтовиков вне фронта, является не совсем справедливым по отношению к творчеству целого ряда писателей, которые своими произведениями неоднократно привлекали внимание читателей к этой проблеме.

"Искусство, — говорил А. Платонов. — дело не менее серьезное, чем жизнь, но кто живет в виде попытки? Если жизнь не удается, ее невозможно исправить — каждую как единственную, не оставляя надежды в читателе, что новую будущую книгу автор напишет лучше" ²².

А. Платонов и Н. Рыленков задолго до Е. Носова, В. Кондратьева и Б. Васильева осуществили подобную попытку изобразить проблемы фронтовиков, попытку оценить трагически-одинокую войну без ее разделения на фронт и тыл. Они увидели условность многих схем, канонов, официальных и заранее заданных представлений. А. Платонов рассказами "Сержант Шадрин", "Возвращение", "Житейское дело", "Никита" и Н. Рыленков рассказами "У разоренного гнезда" и "Всехний свекор" обозначили одно из основных направлений литературы этой проблематики: человек, оказавшийся после фронта в жестоком разладе с жизнью, исцеление стал искать в памяти детства (позже это найдет яркое отражение в повести В. Богомолова "Иван").

Вслед за Платоновым и Рыленковым проблемы фронтовиков если и не пытались решить, то хотя бы обозначить Е. Носов ("Шопен, соната номер два", "Во субботу, день ненастный", "Холмы, холмы...", "И уплывают пароходы, и остаются берега", "Кукла"), В. Кондратьев ("Встречи на Сретенке", "Красные ворота"), Ю. Бондарев ("Тишина", "Берег", "Выбор", "Игра"), Г. Бакланов ("Мертвым не больно", "Младший среди братьев", "Свой человек", "И тогда приходят мародеры"), В. Астафьев ("Ясным ли днем", "Пир после победы", "Обертон", "Так хочется жить", "Прокляты и убиты", "Веселый солдат"), В.Богомолов ("Момент истины", "Срам имут и мертвые, и живые, и Россия"), М. Алексеев ("Ивушка неплакучая"), А. Ананьев ("Годы без войны"), В. Смирнов ("Заулки"). Б. Васильев ("Иванов катер", "Самый последний день", "Ветеран", "Старая Олимпия", "Великолепная шестерка", "Мир восклицательный знак", "Экспонат №", "Живая очередь", "Вы чье, старичье?", "Суд да дело", "Неопалимая купина"), В. Быков ("Карьер") и другие.

С появлением военно-исторического романа и так называемой "солдатской повести" литература о войне к концу 70-х годов меняет свое направление и выводит читателя на проблему "философии снизу" (В. Астафьев). Происходит закономерный "пересмотр" эстетических позиций писателей-фронтовиков.

В. Чалмаев в уже названной нами монографии не без основания определяет два основных направления, обозначившихся после отхода от чисто батального развития сюжета:

1. попытка возродить социально-исторический, мемуарно- панорамный роман;

2. поиски в сфере сугубо личностной, "экзистенциальной прозы", движения не просто в сторону солдатской повести, но и в сторону "вечных вопросов", притчи, легенды, "пасторали" ²³.

К подобным выводам в 80-х годах пришли А. Бочаров, Л. Лазарев и А. Ланщиков²⁴. Однако, как и В. Чалмаев, они не связывают появление второго направления литературы о войне с появлением произведений о фронтовиках после войны.

В ряде исследований 90-х годов ¹ литературоведы отмечают, что с середины 80-х "лейтенантская" проза переходит к иному кругу вопросов, пересматривает проблемы и вводит новые темы в литературу о войне: свои "исповеди" продолжили В. Быков, В. Богомолов. Ю. Бондарев, Г. Бакланов; выходит последняя книга трилогии К. Симонова (роман "Последнее лето"), в которой многое из пережитого переосмысливается; публикуются дневниковые записи А. Твардовского. Проблематика видоизменялась еще и потому, что среди писателей появились представители "невоевавшего" поколения, но писавш ие о войне.

Евг. Добренко, О. Щеглова, В. Чалмаев, А. Адамович и другие отмечают, что учение соцреализма, в основе своей требовавшее обязательного изображения жизни в ее "революционном развитии", требовало идеологически верного вписывания любых реальных фактов и событий в особое мифологическое пространство. Суровая правда о войне потребовала изменить литературу спланированности заранее, ибо в огромном жизненном опыте писателей-фронтовиков находился тот стержень, корень свободы и самореализации, который и обусловил прорыв к проблемам совести, нравственного выбора, свободы, суверенности и нестандартности человеческого "я".

Переход к укрупнению и расширению проблематики произведений о фронтовиках вне фронта был обусловлен к началу 80-х годов еще и тем, что произошло генеалогическое "скрещивание" военной прозы с огромным внутренним опытом литературы иной направленности ("городской", "деревенской", "лагерной и т. д.). Это позволило добиться нового эпического звучания "вечных" моральных проблем русской литературы, что связало воедино традиции русской классической литературы прошлых веков с современной литературой.

И лишь к концу 90-х стало очевидно, что проза о войне представляет собой свободно развивающуюся систему, имеющую свое прошлое, настоящее и будущее. Это литература, как верно заметили Ю. Дюжов, И. Дедков, А. Коган и другие ²⁵, планомерного движения и приближения к исторической правде. Военная проза с ее акцентировкой на индивидуальность обозначила пороги возникновения общих закономерностей, вехи эволюционного развития. Весь смысл по крупицам собранных личных впечатлений писателей-фронтовиков, их переживаний, образов, проблем заключается в глубоком сочетании проблемного и психологически-портретного принципа рассмотрения всей чрезвычайно динамичной литературы о войне.

Синтез различных направлений и стилей в литературе второй половины XX века позволил создать множество вариантов реализации гуманистического пафоса в исследовании общей проблемы военной литературы — проблемы человека на войне. Именно военная проза возродила уходящую связь времен и обогатила сегодняшнее время трагическим величием прошлого.

При изменении пространственно-временного ощущения литература о войне не могла обойтись без того, чтобы не заглянуть во внутренний мир фронтовика, живущего уже далеко от его личных отгремевших боев. Фронтовики не просто вспоминают минувшее, но и с горечью дают оценку тому, что произошло с ними, со страной. Трагизм в оценке прожитого особо остро проступает в литературе 90-х годов.

Так, в одном из писем к В. Кондратьеву В. Астафьев пишет: "Читая "Сашку", еще раз убедился в том, как бездарно и бесчеловечно мы воевали. На пределах всего.. .вышла нам наша победа боком, через много лет... Россия опустела, взялась бурьяном, и в этом бурьяне догнивают изувеченные, надсаженные войной мужики и бабы русские" ²⁶. Такого неожиданного и сурового поворота в изменении проблематики и настроения военной литературы еще не было. И если раньше "героической" военной прозе был чужд "ремаркизм", то в 90-х годах он уже превалирует, причем в самых жестких и неожиданных проявлениях. И причина здесь не только в том, что времена перестройки позволили "заговорить откровеннее" только после 1985 года. Изменение акцента проблемы фронтовиков и придание ей оттенка "потерянности" было обусловлено в большей степени социальными, нежели внутри- литературными проблемами.

Является уже азбучной истиной, что литературный процесс — объективная реальность, так как его развитие происходит независимо от воли писателей. Иначе мы имели бы лжепрогресс литературы, выраженный в лучшем случае в топтании на месте. Вот почему любые изменения в искусстве, в целом, и в литературе, в частности, как и в реальной жизни не возникают внезапно или на пустом месте. Это целенаправленный, закономерный процесс, который, появляясь эпизодически, синтезируется в новые темы, направления, течения. Этот процесс обозначился уже в прозе 70-х годов.

К этому времени описательно-батальная литература, или, как ее еще называют, "фактологическая проза", где главными являлись сцены боев, закономерность передвижений, штабные или "окопные эмоции", не исчезает бесследно, но все отчетливее начинают звучать мотивы психолого-нравственных истоков поведения как на войне, так и в мирное время. Такой переход был обусловлен тем, что собственно военный материал вступал в сложные отношения с событиями иных жизненных сфер и временных пластов памяти. Военная литература этого периода отличается уже огромным "захлестом" на будущее: на первый план стали выдвигаться задачи философского характера. Превалирующими становятся законы иного ракурса истории — законы нравственные, этические, философские. Но традиционной осталась самая высокая и благородная задача — антивоенная направленность этой литературы. И это понятно, поскольку в мирное время эхо войны звучит оглушительнее, оно перечеркивает возможность естественного развития обычной человеческой жизни.

Возможность вполне законно убивать и разрушать, постоянное соседство со смертью в конечном итоге не могут не повлиять на нравственность и психику человека в плане их деформации. Устоять и не сломаться в таких условиях невозможно, если не иметь высоких, душой принятых целей, например, своего высокого предназначения участвовать в защите отчизны, хотя в "высоком" изначально заложено противоборство с одной из библейских заповедей "не убий" посредством ее нарушения.

Человеку не стать тверже и увереннее без мысли о бессмертности той трагедии, которую он когда-то пережил, если он не станет частью того целого, что сформировано деяниями и судьбами предков. Он не сможет выжить без постижения всей ответственности за дарованное ему место в общем ряду человечества.

Но память войны не может умереть или утихнуть сразу, потому что война всегда — смертоубийство, превращение человека в зверя (такое превращение мы видим, в частности, в романе об афганской войне "Знак зверя" О. Ермакова). Верна и убедительна философская мысль: пока будут войны, каждому новому поколению суждено рождаться в крови. Страшны и зловещи знаки войны на тех, кто выжил, кто задет ею.

Пробуждая героизм, войны всегда порождают гнев, ожесточение и предательство. Войне известна беспощадность. Но главное в том, чтобы память не остыла не только в тех, кто воевал, но и в послевоенных поколениях. Поэтому литература о войне собирает всю энергию памяти, все противоположные и, казалось бы, взаимоисключающие явления, ощущения и действа, а составляющие ее превращаются, по словам А. Адамовича, в "звучащий колокол всеобщей человеческой памяти, в сигнал тревоги" ²⁷.

Отсюда закономерно общее стремление как поэзии, так и прозы закрепить для будущего поколения опыт людей, прошедших все ступени ужасного, внести в духовную структуру героя такие черты, которые свидетельствовали бы о неисчерпаемых возможностях человеческого мужества. Поэтому во многих произведениях у различных по стилю писателей часто совпадают фабульные линии, настроения, которые неизбежно проявляются затем то в сюжете, то в деталях, то в ощущении героев ²⁸.

К началу 90-х годов проблема фронтовиков после войны особо волнует В. Астафьева и Г. Бакланова. Эти писатели подчеркивают иррациональный, всемирный характер зла. Война для них не разграничитель между злом и добром. Их проза несет в себе уже более суровый обличительный характер. Происходит распад их некогда единого "автобиографического пространства" (достаточно сравнить настроения раннего рассказа Астафьева "Пир после победы" с повестью 1998 года "Веселый солдат").

Так, анализируя роман Астафьева "Прокляты и убиты", Юрий Дюжов говорит: "Писатели, охваченные этническим отчаянием ²⁹, имеют горький опыт поражений, находятся в состоянии стойкой социальной апатии и убеждены в существовании давно задуманной и успешно осуществленной программы истребления (или высшего испытания) нации. Как пример, военная проза Астафьева, гораздо более всех разочарованного в том, что наш народ так и не сумел полностью вкусить плодов победы в Великой Отечественной войне. В ситуации проклятых и убитых оказываются герои и их идеалы: когда, спустившись на путь правдоискательства, они сталкиваются с трясиной бытия и обнаруживают бессмысленность и безнадежность духовного вакуума, когда смыслоосуществление оказывается невозможным в современной жизни, лишенной устойчивой системы координат, у них осталась единственная надежда -на чудо, а родным домом, где они рассчитывают на понимание, оказывается сумасшедший дом"³⁰...

Все дальше в историю уходят страницы последней, самой кровавой войны. После беспрерывного потока военных повестей В. Быков больше о ней не пишет. Молчат и Г. Бакланов с Ю. Бондаревым. Уже давно нет И. Стаднюка, А. Чаковского, В. Курочкина, О. Кожуховой. Не выдержав прессинга времени, застрелился В. Кондратьев, добровольно ушла из жизни "романтическая девушка войны" Ю. Друнина. Не вспоминает о войне и Б. Васильев. Они хотели что-то исправить, о чем-то предупредить. Услышали ли их? Хватило ли им сил, а нам разума?

Как бы там ни было, но их "колокол памяти" звонил во всю мощь. Они писали по велению памяти и истерзанной души: "это не должно повториться никогда".

Провожая на войну курсантов, участник еще первой мировой, старшина Шпатор из романа Астафьева "Прокляты и убиты", всматриваясь в лица солдат, задается "вечными" вопросами: "Душу-то живую не убили ль? Не погасило ли в ней быдливое существование свет добра, справедливости, достоинства, уважения к ближнему своему, к тому, что было, есть в человеке от матери, от отца, от дома родного, от родины, от России, наконец, заложено, передано, наследством завещано?" ¹.

Этот пытливый взгляд старого воина направлен словно сквозь время и адресован не столько этим солдатам (они сделали все, что смогли), сколько будущему, откуда и ведет свое повествование неуспокоившийся и неравнодушный Автор. Он обращен к душам и сердцам тех. кто сегодня правит умами и судьбами людей. Достойны ли будут нынешние и будущие поколения русских Воинов светлой памяти предков? Или они будут равнодушно созерцать свое некогда героическое прошлое, свою измученную и изувеченную память? Вопросы далеко не праздные и требуют непростого ответа.

Именно этими "вечными" вопросами наполнена вся проза Бориса Васильева о фронтовом поколении, к рассмотрению которой мы и обратимся в двух последующих главах нашей работы.

В результате сказанного выше можно сделать следующие выводы:

• вместе с собственно военной прозой в литературе 60—80-х и особенно 90-х годов появляются произведения о фронтовиках после войны (А. Платонов, Н. Рыленков, В. Кондратьев, Б. Ва­сильева, Ю. Бондарева, Е. Носов, М. Алексеев, В. Богомолов);

• литература о фронтовиках вне фронта появилась под влиянием собственно военной литературы, потому что после войны писатели-фронтовики все чаще "проверяли"' современность критериями фронтовых лет, критериями "фронтового братства";

• появление литературы о фронтовиках вне фронта было вызвано историческими условиями и приобрело статус проблемы;

• в литературоведении проблема фронтовиков не выделяется в отдельно существующую, и это обусловлено тем. что она очень тесно сплетена с другими проблемами и о ее существовании в системе образов, тем, мотивов до настоящего времени не упоминалось;

• с появлением в литературе о войне "вечных" проблем тема войны изменяет свое первоначальное направление и выводит читателя к иному, более высокому уровню размышлений о жизни и войне, чести и долге, смерти и бессмертии, а с появлением целого ряда произведений Г. Бакланова, В. Кондратьева, Б. Васильева, Е. Но­сова, В. Богомолова и особенно романа В. Гроссмана "Жизнь и судьба" происходит закономерный пересмотр эстетических и этических позиций писателей-фронтовиков;

• переход к проблематике о фронтовиках вне фронта был обусловлен к началу 80-х годов тем, что произошло генетическое "скрещивание" военной прозы с огромным внутренним опытом всей литературы ("деревенской", "городской", "лагерной"). Это

26

позволило добиться нового эпического звучания "вечных" моральных проблем русской литературы, что связало воедино традиции русской классической литературы прошлых веков и современную литературу;

при изменении пространственно-временного ощущения действительности литература о войне не могла обойтись без того, чтобы не заглянуть во внутренний мир фронтовика, живущего далеко от его личных отгремевших боев. Фронтовики не просто вспоминают минувшее, но и дают оценку всему, что произошло с ними, со страной, их воспоминания особо трагичны в литературе конца 80-х — начала 90-х годов (В. Быков "Карьер", В. Астафьев "Прокляты и убиты", "Веселый солдат", В.Богомолов "Момент истины", "Срам имут и мертвые, и живые, и Россия", Г. Бакланов "Меньший среди братьев", "Свой человек", "И тогда приходят мародеры", Б. Васильев "Прах невостребованный" и ряд других).ГЛАВА 2. СПЕЦИФИКА ПРОЗЫ Б.ВАСИЛЬЕВА О ФРОНТОВИКАХ ПОСЛЕ ВОЙНЫ