- •Проза бориса васильева о фронтовиках после войны (70 — 80-е гг)
- •10.01.01 Русская литература
- •Глава 1. Фронтовики после войны в художественной прозе 50-х —90-х гг. 9
- •Глава 3. Библейский подтекст прозы бориса васильева 118
- •Глава 1. Фронтовики после войны в художественной прозе 50-х —90-х гг.
- •§1. "Лейтенантская проза" и творческая концепция б. Васильева (повести "а зори здесь тихие", "Встречный бой", роман "в списках не значился ")
- •Глава 3. Библейский подтекст прозы бориса васильева
- •I. Литература о творчестве б. Л. Васильева
- •II. Дополнительная литература
§1. "Лейтенантская проза" и творческая концепция б. Васильева (повести "а зори здесь тихие", "Встречный бой", роман "в списках не значился ")
Военная проза Бориса Васильева — преемница лучших традиций "лейтенантской прозы", по верному замечанию В. А Чалмаева, "взорвавшей все идиллии и миражи", в которой происходил своеобразный "штурм бастиона украшательской литературы", прозы "предельных ситуаций, испытывающих нравственные устои человека" 31.
Публикуя первую свою повесть "А зори здесь тихие" в 1969 году, Васильев понимал, что предыдущая военная проза "окопов" предельно открыла путь к резкой драматизации самой малой событийности войны, выдвинула героев в зону, где нет уже предписанной, заранее продуманной и в результате обязательной победы Добра над Злом. Он знал и то, что эта проза в своей основе—проза "единого автобиографического пространства" (В. Чалмаев), где личный опыт, эпизод биографии автора стали зоной смешения различных уровней языка: цвето- и знакосимволики, экспансии народной и ненормированной, шаблонной, штабной и окопной лексики.
В предыдущей главе была предпринята попытка выявить основные особенности военной прозы. Это позволило сделать вывод о том, что и "лейтенантская", и исповедальная, и обличительная литература о войне взаимосвязаны и взаимообусловлены, так как исходят из общих закономерностей. Также была определена специфика становления литературы о фронтовиках вне фронта. Однако, на наш взгляд, необходимо обратить внимание на три основных ведущих темы "лейтенантской прозы", чтобы яснее представить, в каких рамках и в
каком пространстве появилась военная проза Б. Васильева.
/
Главной темой, благодаря которой "лейтенантская проза" получила
7 ^
свою оригинальность и неповторимость, стала тема "благородного мальчишества" главных героев. Именно отсюда берет начало их общая повышенная чувствительность, наблюдательность, частое болезненное подчеркивание уязвимости человека. Отсюда и "сопутствующие" темы: голос тревоги, сон главного героя и скорое предчувствие беды. Возможность поражения и победы здесь переплетены, их трудно разъединить.
Вторая общая тема — тема лирического трагизма, хотя и с особыми нотками представления о "грязи и крови войны" как единственных правд, которые родились как раз от контраста — реакции на приукрашивание. Лирический трагизм связан с "мальчишеским началом" главных героев, которые напоены героическим романтизмом поколения отцов. В них общее озорное, неумирающе-игровое начало, находящее выход в отторжении от себя царящей вокруг стихии смерти, нежелание осознавать ее власть над собой. У героев "лейтенантской прозы" и общая закономерная открытость, доверчивость, дар слушать чужие души.
И, наконец, третья тема — взаимосвязь явлений войны со всей эпохой, где совмещается локальное и вертикальное, позиционное и масштабное. Именно с этим, как нам представляется, связано введение в ткань повествования проблематики "вечных" моральных вопросов бытия. Человеческая личность настолько концентрирует в себе все подробности давления времени, следы разных десятилетий и эпох, страхи и радости поколений, что происходит "истинно эпическое укрупнение характеров и конфликтов"32. Благодаря именно третьей теме в послевоенную литературу входит герой-фронтовик.
Каково же содержание военной прозы Бориса Васильева, и как взаимосвязана она с третьей темой всей прозы "лейтенантов"?
В одном из многочисленных интервью писатель скажет о начале своего "военного творчества" так: "Все, что я написал о войне, было скорее не благодаря, а вопреки "лейтенантской прозе" 33. Для такого высказывания имеются свои обоснования.
Во-первых, все написанное "лейтенантами" находится в едином "автобиографическом пространстве" и имеет личностный оттенок. Однако Б. Васильев в военной прозе никогда не приводит факты из собственной военной биографии. Поэтому вместо "автобиографического пространства", лучше использовать понятие некоего автобиографического ощущения.
Во-вторых, писатель попал на фронт в самом начале войны — 8 июля 1941 года, раньше, чем Быков, Богомолов, Бондарев, война для которых была уже более артиллерийски-механизированной. Кроме того, их война — война перелома, война 1943 года. Васильев же видел "другую" войну — войну многочисленных отступлений, неделями и месяцами топтавшуюся по лесам и болотам, войну позиционную, войну поражений и первых горьких разочарований. Отсюда и особые трагико- драматические нотки в его прозе. Война начала — то время, когда романтический глянец выветривался в считанные дни. Однако Васильев не растерял его, и первые минуты горьких разочарований приобрели оттенок сентиментальности.
Оказавшись с середины 43-го в тылу, Б. Васильев убедился в существовании и еще одной войны — войны тыла. Вот как автор говорит об этом спустя 50 лет после Победы: " /.../ только сравнительно недавно я наконец-то уразумел, что победителями были мы все. Кто воевал и кто был в резерве; кто сеял и убирал урожай, перебиваясь пустыми щами; кто по четырнадцать часов горбатился у станков, недосыпая и недоедая; кто учил детей и лечил больных, кормясь одной картошкой, выращенной на личной полоске под окнами школы или больницы" '.
Но "сравнительно недавнее" это "уразумение" Б. Васильева относится не к 96-му году. Еще в 80-х васильевские фронтовики четко знали, что победа "ковалась не только на поле брани". Они знали об этом и во время войны и после нее. Поэтому спокойно и осознанно они печатают на машинке: "портянок зимних: столько-то штук; из них первого сорта.., второго...", или до кровавых пузырей на руках стирают километры окровавленных бинтов и заскорузлых от пота портянок. Они горделиво отвечают на реплики вернувшихся с фронта коротким и метким замечанием: "Без сапог вы тоже мало навоюете".
Изображение военных будней у Васильева как по сути, так и по форме "негероическое", однако не лишено романтики. И многие исследователи творчества Б. Васильева часто упрекают его как раз за перенасыщение прозы романтикой, за "эмоциональные перехлесты", "слезливую сентиментальность", "перенапряжение эмоционального накала и настроения произведения", которые якобы мешают глубже проникнуть в проблемы и часто окрашивают его прозу лишней "литературной красивостью", и по этой причине построение образов и сюжета выглядит схематично и натянуто 34.
На самом же деле именно военная романтика позволяет Васильеву быть неповторимым, глубже раскрыть проблемы, обогатить психологизм образа, оригинально построить сюжет.
Вот герой романа "В списках не значился" Николай Плужников, сидя в ресторане, слушает скрипку старого музыканта Рувима Свицкого. Он слушает и испытывает неведомое доселе волнение, и вдруг ощущает, как внезапно появившийся "комок в горле" вот-вот вырвется наружу, вызвав горькие и благодатные слезы. Этот же "комок" ощущает и читатель.
Подобный эффект катарсиса редко встретишь и у В. Быкова, и у Ю. Бондарева, и у Г. Бакланова, и у В. Астафьева.
Чем же достигается у Б. Васильева подобный эффект? Благодаря чему возникает потребность "выплакаться"? Почему на нас так воздействует трагический исход жизни героя, словно мы теряем близкого нам человека? Может быть, причина в том, что автор заранее настроен на "эмоциональность" и "слезы"? ("/.../ не могу избавиться от чувства, что должен сквозь слезы спеть реквием своему герою" 35).
Сопоставим: "А зори здесь тихие" Б. Васильева, "Навеки девятнадцатилетние" Г. Бакланова и "Пастух и пастушка" В. Астафьева.
Все три произведения объединяет романтическая манера и контрастное столкновение чуда любви, чуда жизни с велением долга и подступившей смерти. Именно в романтическом направлении отчетливее всего проявляется закономерность героической трагедии. Романтическая манера отчетливо обнажает важнейшее качество всей военной прозы вообще: если герой, то обязательно трагический, если обстоятельства, то тоже трагического характера. В сплетении героического и трагического послевоенная общественная мысль как раз и пыталась решить многие идейные, нравственные, психологические проблемы: какова героическая сущность трагедии и какие взаимосвязи личности и общества раскрываются в ней.
Сила трагического героя всех трех произведений — в нравственной твердости и стойкости. И благодаря тому, что трагедия показывает нам скорее духовное, которое побеждает, она не усугубляет трагичность жизни, но наоборот, дарует нам катарсис — "очищение" от той невыносимой душевной тяжести, в которую мы погрузились при зрелище бедствий и гибели (Аристотель).
И если подобный катарсис присущ большинству произведений Г. Бакланова, Ю. Бондарева, В. Астафьева, М. Алексеева, В. Быкова, то в основе произведений Б. Васильева лежит теория катарсиса Г. Э. Лес- синга, который говорил о "зрительском сострадании "только в том случае, если зритель понимает: подобная участь может ожидать и его. Отсюда — герой должен быть сделан "из того же теста", что и зритель. Такой катарсис имеет цель освободить трагедию от сковывающих пут "ожидания страха", и в конечном итоге приведет к "внутреннему очищению" 36.
Делая акцент на "чувствительное", а порой и на откровенно сентиментальное, Васильев несомненно попадает в ту цель, которую определил еще Гегель ("Цель искусства является чувственное изображение абсолютного" 37). Иначе и быть не может, ведь Васильев рисует нам страницы несомненно героического, а "в героическом состоянии общества субъект, оставаясь в непосредственной связи со всей сферой своей воли, своих действий и свершений, целиком отвечает за все последствия своих действий"38, а значит должен, в результате, "избежать страх", обязан подвергнуть себя "внутреннему очищению". Именно в этом сила многих произведений Бориса Васильева.
Вообще проблема прав автора на собственный стиль широко освещалась в 60-х годах виднейшими критиками и теоретиками литературы во время дискуссии о проблеме традиций и новаторства на страницах журнала "Вопросы литературы". Так, например, в статье известного искусствоведа и театрального критика А. Караганова "Правда условного приема" сказано: "Важно равняться на развертывание всех возможностей искусства, на дальнейший рост его художественного богатства и разнообразия. Это значит — не ругать каждую новую пьесу за непохожесть на другие, а попробовать понять, оценить ее своеобразие: служит ли она выражению правды жизни или рождена бессознательной игрой ума. И если критика пробует осмыслить опыт удачной пьесы — не считать это противопоставлением одного драматурга другому, утверждением лишь того художественного пути, на котором создана данная пьеса. Важно, чтобы писатель свободно, широко и целеустремленно использовал самые различные формы и возможности литературы" 39.
Д. А. Благой еще более углубляет эту мысль, отмечая, что "преемственность — это не только усвоение, но и отталкивание, не только продолжение и развитие, но и критический пересмотр, переоценка "детьми" наследия своих литературных "отцов" — переоценка, принимающая подчас весьма резкие формы, за которыми сказываются и расхождения различных творческих индивидуальностей, и полемика времен, различных эпох", и что в этом не только законное право, "желание и стремление нового писателя к самоутверждению, к выходу на самостоятельный творческий путь, но и естественный закон общественно-исторического и литературного развития" 40.
Являясь преемником лучших традиций военной прозы, Б. Васильев на страницах своих произведений позволяет душе раскрыться и "заговорить". И если собеседник увидел чужую боль, чужую неприкрытую душу, если понял и проникся ею, значит и сам стал на порядок выше, возвысился над общепринятой господствующей моралью, стал чище и совершеннее.
"Очищаясь слезами", читатель прозы Васильева в итоге понимает главное: хороших людей несоизмеримо больше. Читатель способный, не стесняясь, заплакать по поводу гибели еще одного хорошего человека, в итоге осознает, что старый Рувим из романа "В списках не значился", играя на скрипке специально для молодого лейтенанта Плужникова, исполняет патетический реквием всему героическому поколению юношей 1941 года, навечно оставшихся "на заснеженных полях Великой Отечественной".
Одним из самых ярких впечатлений времен войны Васильев считает первую атаку в момент рукопашного боя: "Мне было тогда 17 лет. Я впервые стрелял по живому человеку. Для меня тогда понятие "враг" было понятием... относительным, что ли... Я привык думать, что фашисты — жалкая группка выродков, извергов, дорвавшихся до власти. Не более того... И вдруг — эти обыкновенные люди бегут на тебя и стреляют на ходу... И не было ощущения опасности, вернее, понимания ее, тем более в 17 лет... Волнение было,., но никакого ужаса я не испытывал" 41.
Вместо заранее заданного образа противника-выродка появился "обыкновенный человек", который так же бежит в атаку и стреляет. На страницах романа "В списках не значился" (1974) взятый в плен немец- "язык" для Плужникова и обитателей катакомб тоже оказывается вполне обыкновенным. Мирра и тетя Христя вместе с ним запросто рассматривают фотографии его детей, беззаботно разговаривают о разном: "о детях, булочках, здоровье, школьных отметках, простудах, завтраках, курточках".
Немец очень хочет жить, потому на резко брошенное "комм" реагирует "дрожащими руками, пальцы на которых не гнулись, и фотографии все время выскальзывали на стол".
Его страх оправдан, потому что и Плужников и он знают, что в результате кто-то должен будет погибнуть. Это война, и у нее свои законы: "Немец брел тяжело волоча ноги, трясущимися руками все обирая и обирая полы мятого мундира. Спина его вдруг начала потеть, по мундиру поползло темное пятно, и дурнотный запах смертного пота шлейфом волочился сзади... Конечно же, этот немец не хотел воевать, конечно же, не своей охотой забрел он в эти страшные развалины, пропахшие дымом, копотью и человеческой гнилью. Плужников все это понимал...
— Знаешь, оказывается, я не могу выстрелить в человека...
Он не застрелил этого немца для своей совести, которая хотела остаться чистой, несмотря ни на что..."(2, 280) 42.
Парадоксально: Федорчука, с которым Вася Волков "прожил столько дней — самых страшных дней в своей короткой, тихой и неспокойной жизни", убил, а немца, врага — не смог. Но человек человеку рознь. Хотя именно на совести этого немца смерть тети Христи, с которой здесь всем было так спокойно, как с мамой. Видимо, немец действительно хотел жить, если вынужден был привести к единственному выходу из подземелья своих собратьев с огнеметами. Но ему нельзя было иначе, он ведь не защищал, а захватывал. Это война и здесь свои правила.
Обратимся к повести "А зори здесь тихие" (1969).
Старшина Васков и Рита Осянина осматривают позиции:
"— А может, спят они сейчас, Федот Евграфыч?
Спят?
Ну да. Люди же они...
Погоди, Осянина, погоди! Полета верст, это точно, даже больше. Да по незнакомой местности. Да каждого куста пугаясь... А? Так мыслю?.. А коли так, то могли они, свободное дело, и отдыхать завалиться. В буреломе где-нито? И спать будут до солнышка. А с солнышком... Да, насчет того, что и они — тоже люди, это я как-то недопонял. Правильно подсказала: отдыхать должны" (1,239—240).
Старшина Васков не просто "недопонял", что "и они — тоже люди" могут быть, но и не хотел этого понимать — воспитан был не так: немцы в его воображении должны были быть именно "выродками".
Первое обвинение немцев в том. что они — "звери лютые", было скорее не по поводу гибели Сони Гурвич, не в адрес конкретных немцев, а по поводу войны вообще. Это было жгучее осознание того, что девушки "детей нарожать могли бы, а те бы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом". Позже к Васкову придет ненависть к ним, а пока, видя мертвую Соню Гурвич, он еще хочет понять, пытаясь анализировать: "Ты потому крикнуть не успела, что удар у него на мужика был поставлен. Не дошел он до сердца с первого раза, грудь помешала". Вскоре анализировать не будет времени, потому что он поймет и ужаснется, до какой степени они — "звери лютые". Васков ясно осознает, что "бить их надо, пока они в логово свое не заползут. А заползут, то и там бить надо". Это произойдет тогда, когда они увидят добитых своими же немцев. Но и это, оказывается, тоже можно объяснить с их точки зрения: они — каратели, и некогда им заниматься милосердием и состраданием, работа у них такая.
В повести "Встречный бой"(1979) несколько иная ситуация, хотя тема "обыкновенных людей" тоже есть.
Адъютант советского генерала докладывает, что взятый в плен немецкий генерал хочет сказать несколько слов: "Вошел немецкий генерал — еще не старый, сутулый, длиннорукий человек со смертельно усталым, безжизненным лицом. Рука его была на перевязи, и поздоровался он молчаливым кивком. Не ожидая вопросов, начал говорить: сухо, почти без интонаций. Невозмутимый переводчик еле успевал переводить:
Он — не нацист. Он — кадровый офицер. Вермахт. Он никогда не был поклонником Гитлера. Он понимает, что это обстоятельство никоим образом не может облегчить его участь, и готов ехать в Сибирь. У него есть одна проблема, которую он рискует изложить, зная о благородстве русского командования. В этот радостный для всех день окончания великой войны он просит сообщить его семье, которая проживает в Кельне...
Вот почему он так на запад рвался! — негромко сказал полковник...
Ну так скажите ему от моего имени, что он — подлец. Подлец и убийца.
...Немец медленно поднял голову, его землистое лицо порозовело.
Увести! — коротко бросил генерал и отвернулся.
Немец сказал что-то еще, но переводчик не стал переводить, и пленный, ссутулившись больше прежнего, медленно вышел, шаркая усталыми ногами" (1, 388).
Приведем отрывок из романа "В списках не значился".
На крепостном дворе работали люди. Плужников понял, что это пленные: "Он долго следил за ними. Смотрел, как работают: безостановочно и равнодушно... Смотрел, как ходят: ссутулившись, шаркая ногами, точно втрое вдруг постарев. Смотрел, как они тупо глядят перед собой...Смотрел и никак не мог понять, почему эти пленные не разбегаются, не пытаются уйти, скрыться вновь обрести свободу". Николай подумал даже о том, что немцы, видимо, делают им специальные уколы: "Это предположение хоть как-то примиряло его с тем, что он видел собственными глазами и что так противоречило его личным представлениям о чести и гордости советского человека" (2, 271—272).
У Васильева "Плен"— имя собственное. Почему? Потому что плен, как и тюрьма ощущаются физически. Плен лишает человека личной свободы и заставляет его попадать в зависимость, которая забирает у человека всяческое ощущение пространства и времени. Однако плен несет в себе еще и уничтожение личности, как физической единицы. В любом плену — и у немцев, и у русских — одинаково "пахнет" "дурнотным" запахом Смерти. Потому в плену одинаково "шаркают ногами" и немецкий генерал из "Встречного боя", и "уже согнутый" Прижнюк из романа "В списках не значился"; и потому падают "мордами вниз", как велит им старшина Васков, и "аккуратно перевязывают друг друга ремнями " четверо оставшихся в живых немецких десантников из повести "А зори здесь тихие".
В военной прозе Б. Васильева нет ярко выраженного образа врага, а герои и антигерои резко не контрастируют. И это выгодно отличает авторское видение войны, как и вообще всю его творческую концепцию. Это же придает его прозе и особое автобиографическое ощущение.
Но общее, что объединяет прозу Б. Васильева с прозой многих "лейтенантов", все же есть.
Натурализованные сцены страшной картины боя Брестской крепости в романе "В списках не значился" во многих деталях схожи со сценами боя, например, из повести Бакланова "Навеки — девятнадцатилетние". Оба писателя тяготеют к плотной фактуре описания, резкой обнаженности бытовой и психологической детали. Мы видим сгущенную, концентрированную энергию образа-символа, образа- аллегории Поля Боя как имени собственного. Оно имеет цвет, запах, у него есть четкие грани, яркие очертания. Лейтенанты Третьяков и Плужников живут с этим полем одной жизнью потому, что это их война, они сами себе отдали приказ "защищать" и "сражаться". Только одна разница между ними: Плужников в списках не значился.
Смерть у них тоже едина. Третьяков падает замертво, "и только поднималось отлетевшее от земли облако взрыва, и строй за строем плыли в небесной выси ослепительно белые облака, окрыленные ветром". Плужников "упал навзничь, широко раскинув руки, подставив солнцу невидящие, широко раскрытые глаза".
Их смерть нельзя назвать романтичной. Ее описание скорее говорит о суровой эпичности. А эпические по своему масштабу и жанровой характеристике произведения несут в себе эпическую мысль и воплощаются в образах эпического звучания 43. Философские мысли Бакланова и Васильева о смысле земного бытия и высшем человеческом предназначении укрупняют судьбы их героев до судьбы поколения в целом: "у каждого была одна, единожды дарованная жизнь".
Однако в отличие от других военных писателей, Васильев всякий раз рассказывает нам заурядную историю жизни частного человека, который во многом имел право решать свою судьбу так, как ему выгоднее в данный момент. Вот как сам автор говорит об истории создания романа "В списках не значился": "Что главное? Рассказать сюжет? Написать историю обороны? Нет, хотелось чего-то большего. Никак не мог понять, каким должен быть герой. Но в 1970-ом году я обнаружил в архивах музея список лейтенантов, прибывших в Брестскую крепость в ночь на воскресенье, накануне войны. Там всего шесть фамилий. Ни один из них не остался жив, хотя Ходцева [заведующая научной частью музея] упорно ищет этих людей. И тут меня осенило. Мой герой так опоздал, что не попал в список, а в пекло-то угодил. Как не попал? А вот забрел в ресторан и опоздал. И он сам себе командир, он может уйти. Он в списках не значится — его никто не осудит. Но он выбирает то, что ему диктует долг чести, нравственности, благородства. Вот высшее мужество" 44.
Перед нами легенда о последнем защитнике крепости, которая есть и у С. С. Смирнова в "Брестской крепости" и в которую всегда хотят верить люди. И если исходить из определения, что легенда — самая правдивая правда, — ведь мы до сих пор не знаем точную дату окончания сопротивления Брестской крепости, — то автору не особо важно рассказать, как это было на самом деле, потому что художественная литература рассказывает и о том, как это могло бы быть. Мы охотно верим этой легенде, которую и читаем на страницах романа "В списках не значился". Верим, ибо верим самому писателю, сказавшему, что "реально воссоздать правду о войне можно настолько, насколько возможно объять необъятное" 45.
41 ГЬ:
Однако автобиографическое ощущение войны на этом не заканчивается. В военной прозе автора еще довольно много схожих сквозных тем и связанных с ними символов 46. Рассмотрим некоторые из них.
По пути следования к месту службы Николаю Плужникову встречается огромное количество знаков-символов, на которые тот особого внимания не обращает. Он лишь немного озадачен: "странно все это".
Вот он всего на несколько часов приезжает домой, в Москву.
"Коля стоял возле дома, улыбался и думал о том, что там, во дворе, на солнечной стороне, наверняка сидит Матвеевна, вяжет бесконечный чулок...Он почему-то был уверен, что Матвеевна ни за что не узнает его, и заранее радовался". Мир ему видится только в ярких красках, он нескончаемо доволен своей новой офицерской кожаной портупеей с громким, "романтическим похрустыванием".
Но Матвеевны на месте не оказалось, и это "неприятно удивило его". "Умерла наша Матвеевна, — вздохнула мама — ...Люди умирают, Коля...Ты счастливый, ты можешь еще не думать об этом". И он действительно не думает. Потому что встречает у ворот удивительную девушку, подругу сестры, в которую влюбляется с первого взгляда.
С ее образом связан и второй "странный" знак:
"— Папа говорил, что там много аистов. Ты видел когда-нибудь аистов?
Нет.
Там они живут прямо на крышах домов, как ласточки. И никто их не обижает. Потому что они приносят счастье. Белые, белые аисты...Ты обязательно должен их увидеть" (2, 169).
Но он так их и не увидит никогда, этих белых птиц, которые, по народным поверьям, приносят не только счастье, но и покой, достаток и мир.
В поезде его попутчик, тоже Николай, кричит ему, что за окном показались аисты. Плужников подбегает, но ничего не успевает увидеть.
Не видела никогда их и героиня романа Мирра, потому что в Бресте их "почему-то" нет. Однако разговор Плужникова и Мирры об аистах накануне того, как Николай узнает о своем будущем ребенке, не случаен: ребенку не суждено будет родиться, продлив тем самым исторически сложившуюся "генетическую нить" поколений. Война разорвет эту нить.
Еще один знак — цветовой. На вокзале "белые рубахи мешались с черными лапсердаками, темные хустки — со светлыми платьями". И здесь же часы (временной знак), о покупке которых Николаю постоянно все напоминают. Но он так и не купит их, и это будет означать, что вскоре он целый год не будет знать ни времени, ни ощущать собственную жизнь. Он вообще не будет чувствовать "ни страха, ни времени" и поймет, что "вчера уже прошло, а завтра снова начнется война" и что вскоре "время вообще остановится, и не будет ни своих, ни воздуха, ни свободы".
Этот временной знак был определен не столько часами, сколько командиром его училища, старым генералом, который в свое время уже прошел и через войну, и через голод, и через время: "Через год вызову тебя назад в училище". "Через год\ С той поры миновала целая вечность, а вот когда закончится год... Вечность оказалась короче, чем календарное время, потому что вечность ощущают, а время надо прожить'' (2, 311). Но он проживет это время и ощутит эту вечность, и в конце повести перед нами будет стоять "невероятно худой, уже не имеющий возраста человек".
Но это будет позже, а пока на вокзале ему многое кажется просто странным. Мамины пирожки были не съедены, а "уничтожены ". И поезд, "как на грех", долго стоял в Барановичах. И наконец, мимо "тяжко прогрохотал" бесконечный товарный состав.
"В Германию, — сказал пожилой капитан. — Немцам день и ночь хлебушек гоним. Это как понимать?" Коля не знал, "как это понимать", потому что не только он, но и все вокруг были убеждены, что войны быть не должно: "У нас же ведь договор с Германией".
Но самый странный и неожиданный знак ожидает Николая в привокзальном ресторанчике — немецкий полицай, преспокойно пьющий пиво. Однако такой ли это "спокойный" образ?
"Он сидел, развалясь на стуле, и самодовольно постукивал ногой.. .На красной роже топорщились жесткие усики, смоченные пивной пеной". "Тут женщина с ребятишками на полу сидят, а он за столом пиво жрет. Персона!" (2, 171).
Для Коли такой образ немца ни о чем не говорит, однако это было "совершенно необыкновенное", "из ряда вон выходящее" событие: "в шаге от него сидел человек из того мира, из порабощенной Гитлером Германии". Коля не понимает, что все это значит. Но люди понимали: еще до войны немец чувствует себя на чужой территории уже хозяином. А Коля только удивляется и смотрит на немца "с замиранием сердца": ему все интересно и любопытно.
Это потом он станет по-другому их рассматривать, сравнивать и размышлять. И совсем скоро, во время первого рукопашного боя, "обыкновенный" немец сменится немцем-врагом: "Он почти добрался до стены, как кто-то схватил его за сапог и потащил назад, под ноги надсадно хрипящих солдат. Он извернулся, увидел широкое, залитое кровью лицо, остро торчащие остатки зубов в раздробленной челюсти, кровавую слюну, распухший вывалившийся язык и закричал. Он кричал тонко, визгливо, а немец, улыбаясь мертвой улыбкой, все волок его к себе и волок, и Плужников вдруг с поразительной ясностью понял, что это — смерть, и сразу вспотел и продолжал визжать, а немец все тащил его и тащил, медленно и неуклонно, как во сне. И совсем как во сне у Плужникова не было сил, а был только липкий, черный, лишающий рассудка страх" (2, 203—204). Несколько позже он вновь увидит этот сон-явь, но в последний раз. Больше он снов не будет видеть вообще — крепкий, здоровый сон сменит "нервная полудрема", и он станет удивляться тому, что в нем нет "ни сочувствия, ни даже любопытства, а только тупая, безнадежная усталость".
Пройдет время, и от детства останутся лишь воспоминания. Васильев это предчувствует, потому и вводит в повествование мысли Плужникова по поводу одной "странности": почему крысы его пугают до сих пор, а немцы нет? Эти мысли главного героя теснейшим образом связаны с темой детства, темой, часто встречающейся не только в "лейтенантской прозе" 47.
Вот Николай радостно "хрустит" новенькой портупеей и по- мальчишески радуется и "краснеет от всего на свете": от встречи с генералом, библиотекаршей Зоей, от трепетного и щемящего сердце ожидания, что подружка сестры, Валя, посмотрит на него, и что "если она оглянется, то..." ("Вот ужас-то, — подумал он с удовольствием. — Ну чего, спрашивается, мне краснеть?").
Эта детская незащищенность ярко выражается в плужниковском романтизме, в твердой убежденности, что "слухи о концентрации немецких войск у наших границ ни на чем не обоснованы и являются результатом происков англо-французских империалистов".
Юношеская мечтательность, романтика "ночных дорог" с приключениями и шпионами проявятся в нем и в тот момент, когда, идя с Миррой по спящему гарнизону Брестской крепости, он вдруг "с ужасом" поймет, что "за ним следили" все это время, что все специально подосланы, что "его специально выделили из их лейтенантской троицы" — и "правая рука осторожно расстегнула клапан кобуры". Эта "игра в шпионов", правда, чуть было не привела к аресту, и кто знает, что бы тогда было, если бы не Мирра, закричавшая: "Да свой он!". Но "своим" оказалась она, потому и поверили.
Детство в них выветрится позже, но сразу. А пока, в первые минуты войны, Плужников сидит с солдатом Сальниковым на краю воронки. И Сальников рассказывает, почему ему нравится восклицание "как жахнет!" (в нем слышится "жужжание"). Они спокойно и мирно разговаривают, как будто нет войны, как будто все это игра, и "мальчишка с соседнего двора ловко выстрелил из рогатки". Потом Плужников будет командиром, принимающим решение за всех. Сейчас же он для них "сопля", упорно избегающий слова "убьют", и говорящий "умру", словно надеясь погибнуть от ангины. Это позже он превратится в "очень страшного, черного от копоти и бессонниц, заросшего лейтенанта", который уже не будет ничего бояться, кроме крыс и темноты (ведь ему всего 19 лет). Пока он еще полон надежды, что их не забыли и что "скоро пришлют подмогу — не могут не прислать". И все это из-за внутренней убежденности, что его, лейтенанта Плужникова, "невозможно, немыслимо убить". Он твердо верит в собственное бессмертие. Все будет позже, а пока он "сполз на кирпичи и мгновенно уснул, подложив кулак под гладкую мальчишескую щеку".
Васильев намеренно подает время контрастно, постоянно разделяя его на "до" и "после", и ему удается добиться желаемого результата.
"Обыкновенным" немцам никогда не дано будет понять, почему русский солдат выстоял и победил. Им не дано будет понять и то, почему "человека победить невозможно, даже убив", почему "человек выше смерти" и почему, когда после всего, что стало с Плужниковым, у него все равно хватает сил и на "яростное желание выжить", и на "мертвую крепость", и на ненависть. Васильевское обобщение "человек" закономерно перерастает в еще более емкое: "Я — русский солдат". "Обыкновенный" враг так и не сможет понять, почему "израненные, опаленные, измотанные жаждой скелеты в лохмотьях" для тети Христи все равно "божье войско ". 77одобные выводы вовсе не говорят о какой- либо исключительности васильевских героев. Плужников понимает, что воюет с достойным, а не карикатурным противником, которого "только на картинках бьют пачками", как говорил старшина Басков. Художественная мысль автора убеждает в другом: его роман — об исключительной человеческой нравственности и о великом мужестве, взращенном в себе, несмотря ни на что. Этому мужеству, "как на параде", отдает честь немецкий лейтенант. Этого не может не заметить в результате и немецкий генерал, потому что Плужников "выше всех мыслимых почестей, выше славы, выше жизни и выше смерти". Однако Васильев убежден и в другом: победа была одержана не благодаря Богу или Правителю, а благодаря воле конкретного человека, что явствует из слов старого фельдшера Крепости: "Если каждый, каждый солдат сам себе приказ отдаст и выполнит его — сдохнет немец. Сдохнет! И война сдохнет".
Интерес к нравственно-психологической сфере личности, оказывающейся часто перед выбором "жизнь или смерть", сближает повествование Васильева с некоторыми повестями Василя Быкова (в частности, "Сотников", "Журавлиный крик"). У обоих писателей такие понятия, как совесть, честь, мужество, принципиальность и несгибаемость — излюбленные в человеке. Сближает писателей и откровенная философичность повествования, элементы документализма, символичность многих эпизодов (кстати, символичность во многом помогает писателям строить сюжет как притчу или легенду).
И Быков и Васильев стремятся к дегероизации, важное место при этом занимает глубинный анализ нравственного облика и психологизм "героя войны" — человека, зачастую лишенного каких-либо внешних героических черт. Более того, к их "радикальному психологизму" (по Л. С. Выготскому) добавляется измерение высокой трагедии 48.
Основанный на самом суровом реализме психологизм их художественной системы оборачивается в результате философским осмыслением происходящего вокруг, происходящего на войне.
В первых двух частях романа "В списках не значился" Коля Плужников генетически сродни девочкам-озорницам из повести "А зори здесь тихие". Хотя по сравнению с Крепостью здесь, близ Вопь-озера, — "курорт", "здесь окончательно завязли в позиционной войне". Да и композиционно эта повесть проста и незамысловата. И более задана в ней ситуация, потому что о таких боях не писали в газетах, за такие бои не вручали наград, и еще потому, что, по словам самого Васильева, "девочки погибли сами по себе; я-то знаю, что такое война — девочка не может сражаться с немецкими десантниками — она не профессионал" 49.
Заданность повести объяснима: женщина и война — противоестественны] "Если участие кавалерист-девицы Дуровой в войне 1812 года кажется невероятным, неправдоподобным, из ряда вон выходящим и редчайшим приключением, то для восьмидесятитысячной армии женщин Великая Отечественная война была службой, тяжкой и смертельно опасной"50. Поэтому без заданности и условности здесь не обойтись, что мотивировано уже самим заглавием. Мирные "тихие зори" заранее противопоставлены военной трагедии "поколения романтиков".
Из огромного количества произведений о войне подобного сюжета, по крайней мере в 70-х годах, не было. Стихи о несладкой женской доле на войне были, были и повести Быкова и Адамовича о деревенских женщинах, вынесших неимоверные трудности в годы военного лихолетия на оккупированной немцами территории Белоруссии. Но полного психологического трагизма в показе женщин в гимнастерках, воевавших с "лютым зверем", до Васильева не встречалось. "А зори здесь тихие" иные, чем повести Елены Ржевской. Это новое, более страшное, откровенное и трагическое описание войны.
Отличает повесть и народно-эпический язык автора-повествователя и рассказчика, старшины Васкова, и это тоже представляет собой нечто новое, ранее не встречавшееся в литературе о войне.
В отличие от "сурового" языка Быкова, философского стиля Бондарева васильевская манера в этой повести обиходно-народна, фольклорно-былинна. Интересна авторская находка: художник полностью перевоплотился в своего героя, и старшина здесь полноправный хозяин: это его правда, его война. Повествователь "работает" лишь в первых четырех абзацах, "подхватывая" у уставшего и изможденного Васкова повествование в последних двух главах.
Перед нами вологодская, поморская былина с ее фольклорно- песенным говором старшины Васкова. На любую смешливую реплику девчат Васков отвечает своим природным юмором, и каждая сказанная им фраза — к месту, каждый его поступок или слово говорят нам о бывалости этого охотника, которого девчата меж собой называют "старичком". И хотя этой весной ему исполнилось "всего тридцать два", он кажется старшим не потому, что так "по уставу положено", а потому, что в Васкове сконцентрирована "мудрость не по годам", терпеливость и смекалистость. Но юмор нужен в начале повести. Он здесь — контраст, он балансирует с трагедией конца повествования. Он нужен, чтобы как- то приготовиться к страшным и мучительным сценам гибели девушек.
Васков "борется" с "нерадивыми" и "непьющими" бойцами, у которых "гимнастерки бойко торчали в местах, солдатским уставом не предусмотренных, а из-под пилоток нахально лезли кудри всех цветов и фасонов". Васков понимает, что Устав службы женщин в армии "не предусмотрел", так как он суров и рассчитан на выносливого мужика, коим и является старшина. Понимает, но все же сначала "борется". И борьба эта приобретает форму какого-то анекдота, потому и смеется от внутренних самохарактеристик героев читатель. Эти характеристики добры, чистосердечны и искренни. Девчата любят своего старшину. Любят за догадливость, за работоспособность (своими руками построил им нары и нужник) и за великое мужицкое терпение к их "колкостям" и остротам ("Ну их, этих девок, к ляду! Только свяжись — хихикать будут до осени"). Любит и читатель Васкова, потому что видит в нем доброту и традиционно русские, крестьянские устои.
Федот Евграфович понимает, что он, конечно же, "из дремучего угла", но он видит и то, что перед ним "никакие, к черту, не бойцы", а так, девочки-школьницы. И поэтому на нем лежит особая ответственность за их жизни. Он для них и отец, и мать, и брат, и подружка одновременно. Он — старшина, он — старший, а значит, слушаться его должны, уважать, иначе ничего не получится, иначе не выживет никто. По праву старшего он "муштрует" их, чтобы не забылись, "не растаяли под солнцем на брезенте".
В этой повести тоже есть символы, которые тесно соприкасаются с символикой романа "В списках не значился".
Вот один из них.
Васков размышляет о своей "дремучести" и начинает для чего-то считать: "От девяти четыре отнять — пять останется. Выходит, он от них на большее отстал, чем имеет...". Рубит он дрова после этого "с яростью", а "думы все невеселые выходят". Не из-за того ли, что чувствует чутьем своим охотничьим, что придется ему с пятью девочками на "зверя лютого", "медведя невежливого" вскоре идти?
Безусловно, девочки во многом сродни лейтенанту Плужникову: и в разговоре, и в трескотне, и в романтике, и в мужестве.
Легко ли жилось Рите Осяниной с думами об убитом на войне муже и о том, что не может она сейчас сына своего увидеть, приласкать его, дать ему материнскую защиту.
Чего стоило свою трагедию "напоказ не выставлять" Жене Комельковой, дочери красного командира, воочию увидевшей и убедившейся в том, что воевать придется со "зверем лютым", расстрелявшим семью ее на ее же глазах. Потому в бою она ведет себя так мужественно и спокойно: она — дочь командира и не имеет права на расхлябанность и излишнюю эмоциональность, хотя знает, что другое ей нужно при ее-то красоте:
"— Ой, Женька, тебя в музей нужно! Под стекло на черном бархате...
— Несчастная баба, — вздохнула Кирьянова, — Такую фигуру в обмундирование паковать - это ж сдохнуть легче.
— Красивая, — осторожно поправила Рита. — Красивые редко счастливыми бывают" (1, 213—214).
Как не волноваться Соне Гурвич, если все знают (и Басков знает) отношение немцев к евреям. Она волнуется за своих родителей, которые остались в оккупированном Минске, потому что внутренне чувствует беду (и Басков вздыхает), и ей страшно, и страшно читателю, потому что он помнит о старом и мудром музыканте Рувиме Свицком и его племяннице Мирре из романа "В списках..."). Потому и ходит Соня, "как в воду опущенная", потому и читает Блока (любимого поэта автора):
" Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны до дней свободы —
Кровавый отсвет в лицах есть..."
В этих блоковских словах сконцентрирована вся боль за Россию, с ее бесконечными войнами, за весь XX век в целом, с его трагическими перипетиями.
С образами Лизы Бричкиной и Гали Четвертак связано предчувствие скорого уничтожения мечты в "счастливое завтра".
Самой надежной, "своей" казалась Васкову Лиза Бричкина. Это чувство было в нем не только потому, что оказались они "родственны по профессии" — она дочь лесничего, а значит поймет его охотничью душу — но еще и по причине ее такой же "даровитой сноровистости", находчивости и надежности ("Уж больно девка-то своя была, лесная, уж больно устроилась уютно, уж больно теплом от нее тянуло, как от той русской родимой печки, что привиделась ему сегодня в дреме"). Слишком надежна была и — перестаралась, переволновалась, перенервничала. Никогда он не сможет узнать о том, что "летела она, как на крыльях" оттого, что хотела подмогу привести побыстрее и не столько для себя, сколько для него...
"Вояки!" — добродушно ворчит Васков, когда смотрит на них, "серьезных, как детей". Не может он смириться, что стрелять они должны: у одной "волосы, как грива, до пояса, у другой какие-то бумажки в голове — чеши с такими в лес, лови немцев с автоматами".
Болит душа его от дум. и "матюкнуться бы сейчас в полную возможность, покрыть бы войну эту в двадцать восемь накатов" — "глядишь, и полегчало бы, а вместо этого надо улыбку изо всех сил к губам прилаживать" (1, 224).
В правдоподобность появления немцев в такой глухомани, конечно же никто не верил, все пытались отогнать от себя эту мысль, но — не получилось. И мужиков рядом не было — мужики в это время более серьезной "работой" были заняты (немцы стояли у стен Ленинграда). А раз нет мужиков и помощи ждать неоткуда, то Васков вынужден взять на задание их, "заморышей воробьиных".
Как и Плужников, девчата вначале вовсе не думают о войне. Что ни скажи им Васков — "хохочут без удержу" ("Захихикали, дуры!.. Чего им вдруг весело стало, Васков не понял, но и сам улыбки не сдержал... Эх, бабы, несчастный вы народ! Мужикам война эта — как зайцу курево, а уж вам-то..." (1, 221—222).
Вот, кажется, и последний "коллективный хохот": "Сейчас пятнадцать минут покурить. Можно оправиться. Хихикнули, будто он глупость какую сказал. А это команда такая, в уставе она записана!.. — Не реготать! И не разбегаться. Все!". И это "все" 6ыло переломным, оно отрезало непринужденность их тыловой жизни от той, которая им вскоре предстоит. Больше смеха не будет никогда. Будет только театральный, преднамеренный; маскировочный хохот "с трясущимися от страха и напряжения плечами" Жени Комельковой, когда они лесорубов изображать будут, "чтобы немца испугать да запутать".
Детство окончательно закончится со смертью Сони Гурвич. Закончится для них и жизнь. Но не виноват Васков в их смерти —- война виновата. И хватит ему памяти о них "по горло, до конца жизни".
Коля Плужников тоже не виноват в смерти детей в подвалах Брестской крепости, "робкий плач которых был для него страшнее всякой пытки". Этого плача не может он простить "зверю лютому", потому и выходит на свою "охоту" каждую ночь, без отдыха. Но ход времени не подвластен ни Васкову, ни Плужникову.
Никто не виноват в том, что защитники крепости были вынуждены приказать своим женам и детям покинуть казематы, чтобы хоть как-то спасти от гибели свое будущее. Не знали воины и защитники того, что их семьи в лучшем случае ждет работа на развалинах, а в худшем, самом ужасном, — табличка на стене барака в Освенциме: "Ein Volk, ein Reich, ein Furer!". До конца дней перед ними будет стоять страшная картина расставания: "Они выползали из щелей на залитый солнцем двор: худые, грязные, полуголые, давно изодравшие платья на бинты. Дети не могли идти, и женщины несли их, бережно обходя неубранные трупы и вглядываясь в каждый, потому что именно этот — уже после смерти искореженный осколками, чудовищно распухший и неузнаваемый — мог быть мужем, отцом или братом. И крепость замерла у бойниц, не стесняясь слез, и немцы впервые спокойно и открыто стояли на берегах" (2, 240). ужаснее этой картины вряд ли что может присниться даже в адском сне.
Ведущей темой романа "В списках не значился" является тема "вселенской скорби", которая связана с образом Рувима Свицкого из начала романа: "Коля не знал, что исполнял этот человек.., а просто слушал, чувствуя, как подкатывает к горлу комок. Он бы не стеснялся сейчас слез, но скрипач останавливался как раз там, где вот-вот должны были хлынуть эти слезы /.../ Скрипка запела, затосковала, и зал снова замер, боясь неосторожным звуком оскорбить нескладного музыканта... А Коля стоял рядом, смотрел, как дрожат на грифе тонкие пальцы, и опять хотел плакать и опять не мог, потому что Свицкий не позволял появляться этим слезам... Свицкий сыграл еще две мелодии, которые Коля слышал впервые. Последняя была особенно грозной и торжественной" (2,175, 177). Зная слова самого Васильева о том, что он должен "сквозь слезы спеть реквием своему герою", мы можем догадаться: Рувим Свицкий исполнял Реквием "вселенской скорби", Реквием тысячам юношей Второй мировой войны.
Васильев верен искусству скупого, но емкого слова, лаконичной, но выпуклой детали, умению точно заострить внимание на подробностях жизни, чутко уловить состояние своих героев, передать их сиюминутное состояние души, передать их чувства, переживания, их мысли, действия, поступки. Все это связано с изобразительностью подлинного живописания. Писатель весь в своих героях и рядом с ними, он видит их и со стороны, когда их, кажется, не видит никто.
Васильев никогда не делит своих героев на антиподов. Он лишь стремится глубже передать общий лаконизм повествования. Отсюда суровая правда реалий жизни, народная мудрость в словах героев — самых обыкновенных людей. Символично-пророчески звучат слова пана Глузняка, везущего Колю Плужникова и Мирру по ночному Бресту в Крепость, в эту самую короткую ночь в году, как в вечность: "Так, может быть, люди делятся не на русских, евреев, поляков, германцев, а на тех, кому очень весело, просто весело и не очень весело, а?" (2, 179). "Мир — это смех, война — слезы". Проза Васильева антивоенна по своей сути. Об этом же свидетельствует и его последняя военная повесть "Встречный бой" (1979).
В отличие от двух предыдущих эта повесть невелика по объему (всего 30 страниц). Однако тематически она шире, чем ее сюжет.
К концу 70-х военная проза все больше обретает антивоенную направленность. Из своего военного опыта "лейтенанты" вынесли главное: война сурово проверяет, кто чего стоит и кто на что способен. Во время войны все реально убедились и в том, насколько хрупок и беззащитен мир. Война стала строгим испытанием в разных обстоятельствах, и это накладывало определенное бремя выбора на дела и поступки людей, видевших бессмысленность и безумие войны в целом {тема безумия).
Безумие "последнего боя" ощущают и герои повести "Встречный бой", и писатель Никитин, вспоминающий последние дни войны, из романа Ю. Бондарева "Берег".
В повести Васильева никто еще не знает, что им предстоит дать бой практически уже после победы. Еще никто не знает, что сегодня уже мир, но все пребывают в каком-то "странном возбужденном состоянии, словно в воздухе носилось что-то невысказанное, но уже известное каждому, о чем почему-то до времени принято было молчать".
Перед тридцатилетним генералом, прошедшим всю войну, лежит тяжелое бремя выбора. Он получил известие о капитуляции Германии. Но еще не закончен бой, и он не имеет права пропустить остатки немецкой части. Однако ему уже жалко своих ребят в этот первый день мира и последний день войны. Но ему жалко и тех, "кого та сволота лет через двадцать в бой пошлет". Выбор совсем непростой.
Бросить людей на смерть в первый день мира — это тоже безумие. "А бой-то, по всему видать, последний, — вздохнул рослый солдат. — Ковырнет какая-нибудь дура случайная - обидно...". Обидно и молодому младшему лейтенанту, который только что прибыл из училища и который очень хочет "повоевать"; он и огорчается, что не сможет отличиться, и боится "погибнуть за полчаса до конца войны".
Безумный, какой-то неожиданный раздается вдруг женский крик, который вдруг "заглушил грохот выстрелов, вой мин, далекий рев танков" и, казалось, — "саму войну". Но комбат знает: сейчас мира быть не может, потому что идет бой. Однако приметы мира проявляются все отчетливее. Да и сам бой уже не тот: солдаты прячутся от взрывов с шутками, "не испытывая ни страха, ни даже привычного нервного напряжения". Старый грузный замполит Ларцев добродушно ворчит на позывные "Герань", "Ландыш": "Надоел мне этот цветочный флирт, в жизни столько цветов не видел, сколько за всю войну наслышался". Усталый пожилой сержант "совсем по-домашнему сказал строгому младшему лейтенанту: "Зря кричите...Во-первых, фрицы все равно ничего не слышат, а во-вторых, дыхание сорвете". Да и сам генерал, некогда резкий и напористый, в этот день не приказывал, а как-то просил "продолжать этот последний, трижды проклятый бой и сам удивлялся мягкости своего тона". Давно ликовала Европа, а здесь, на безлюдном
горном перевале, "повинуясь его приказу, еще умирали люди, и в этот
]
страшный и до ужаса несправедливый час он хотел быть рядом со своими ребятами, он хотел разделить с ними опасность...и не имел права уйти на НП и считать оттуда, сколько еще факелов зажгут немецкие истребители из его "тридцатьчетверок" (1,387).
Сюжетная схожесть повести "Встречный бой" со второй частью романа Бондарева "Берег", которая так и называется "Безумие", очевидна.
Артрасчеты героев романа "Берег" Никитина и Княжко преследуют немецкую часть. Солдаты идут нехотя. Никитин во всем этом чувствует какую-то нелепость. Никто уже не мог и не хотел никого преследовать после Берлина. Все было в каком-то безумном полубреду: и надежда Никитина на скоротечный исход боя, и знак предупреждения смилостивившейся на минуту смерти — осколок, чуть коснувшийся щеки Никитина, — и его "безумная радость сумасшедшего", и нереальное ощущение того, что все это происходит не с ним в этом "кишевшем слепой смертью лесном коридоре". Все это у Никитина вызывало многочисленные вопросы: "Зачем? Сейчас? Рисковать? В конце войны?" 51.
Никто не хотел воевать и гибнуть. Но еще действует приказ, хотя бы и такой, который вправе может быть подвергнут сомнению. И сержант Меженин это понимает, говоря: "Здесь вы с Княжко хозяева".
Однако если генерал из "Встречного боя" отдает приказ, думая о будущих поколениях, то "уставший" Княжко просто ищет смерти. И если действия генерала, посылающего на верную смерть своих ребят, еще можно как-то оправдать, то действия Княжко не сразу объяснимы. Он ищет смерти, потому что вообще "смертельно устал воевать", потому что увидел мертвого немецкого мальчика и потому, что испытал чувство "ненужности на войне любви".
В антивоенном ключе выписан и образ младшего лейтенанта Лаврентьева из "Берега", с пискливым голоском, зажмуренными глазами, зажимающего ладонями уши во время артобстрела. Точно такой и младший лейтенант из "Встречного боя", который постоянно "потеет от стыда".
Протест против войны везде: и "<? сапожках "лейтенанта Княжко, и "детском бреде " все того же Лаврентьева, и в совсем "мирном журнале "Вопросы археологии'', который нежно и любовно просматривает васильевский лейтенант Колымасов, и в "домашней рассудительности" рядового Степана Иванова, который собирает умерших с поля боя. Все это говорит о единой антивоенной направленности всей "лейтенантской" прозы.
Вспоминая войну, главный герой "Берега", с вершин своего зрелого возраста, жалеет одного: сегодня ему страшно не хватает проверенного войной и обстоятельствами их фронтового братства.
А старый замполит Ларцев из "Встречного боя" в конце войны патетически восклицает: "Две юности Родина наша этой войне отдала: ту, что начинала ее в сорок первом, и — вас, что закончила. Будь я скульптор, я бы памятник такой поставил. Двум юностям: сорок первого и сорок пятого. Самый большой памятник в самом центре Москвы" (1, 393).
Мысль старого воина проста и понятна. В пространстве именно таких мыслей жили и живут многочисленные герои всей "лейтенантской" прозы. Авторы и их герои выстояли и победили. И никто не сомневался в этой победе: "/.../ ни под бомбежками, ни в окружениях, ни под минными налетами, ни при сплошных автоматных обстрелах не возникало чувство обреченности Родины в целом... Убежденность в победе сильнее нас, сильнее опасений каждого в отдельности, и сумма этой странной, порой почти мистической внутренней уверенности, поразительно схожей с верой, в конце концов и привела нас к победе... Победа не была ни случайной, ни дарованной свыше, ни неожиданной" 52.
Но Васильев не останавливается только на теме памяти павших. Вся последующая художественно-тематическая система его прозы 70—80-х направлена на исследование жизни фронтовиков вне фронта, живущих по тем же законам, по которым они жили на войне. В 70-х—80-х годах он ставит проблему шире: как получилось, что поколение победителей в результате стало пессимистичным поколением, с явным оттенком "ремаркизма"?
$ 2. Нравственный идеал фронтовиков в повестях начала 70-х годов ("Иванов катер "(1970) и "Самый последний день"(1970)
Выявить особенности и определить общую закономерность развитии той или иной авторской системы еще не значит определить место ее создателя в литературной жизни или обозначить новизну его мысли и мировоззрения.
В первой главе был обозначен круг произведений, в которых поднималась проблема фронтовиков после войны, выявлены наиболее характерные причины появления этого направления в литературе второй половины XX века. И было бы несправедливо обойти вниманием целую серию произведений подобной направленности Бориса Васильева, писателя с индивидуальным творческим почерком, с оригинальной, нестандартной точкой зрения на проблемы фронтовиков, тем более, что они даны автором в единстве и целостности.
В монографии Маргариты Ломуновой "Самая жгучая связь" есть интересная ссылка на известное высказывание М. Алексеева об идее его повести "Ивушка неплакучая": "Общество выиграет войну лишь тогда, когда оно сможет залечить и духовные раны, восстановить разрушенные человеческие связи, и экономически, и социально, и нравственно доказать не только жизнеспособность, но и превосходство своих идей" 53.
Если в романе "Ивушка неплакучая" показано, как обществу удалось-таки "залечить раны" и "восстановить разрушенные человеческие связи", то серия произведений Васильева о фронтовиках после войне имеет иное назначение.
М. Алексеев, Г. Бакланов и даже Ю. Бондарев открыто не сталкивают фронтовиков с едиными для всех ценностями социализма.
И Васильеву также удалось избежать этого прямого политического столкновения, говоря о причинах трагедии поколения "военных романтиков" (чего не скажешь, например, о прозе В. Кондратьева). Но, говоря о политическом, Васильев остался вне политики, больший акцент делая на общечеловеческие ценности, присущие конкретному, частному человеку.
Если герои Бондарева, Кондратьева и позднего Бакланова представляют собой столичную элиту (писатели, художники, кинорежиссеры, драматурги и политические деятели), то герои Васильева — представители среднего класса, в основе своей живущие в провинции. Васильев не поднимает проблем репрессий послевоенных времен (как, например, это делает Кондратьев), его герои — люди, которые "растворились" в повседневных буднях, и, с точки зрения "других" фронтовиков, полностью поглощены бытом, но несмотря ни на что продолжают жить по тем морально-нравственным принципам, по которым жили на войне.
Фронтовики В. Кондратьева, Ю. Бондарева, Г. Бакланова, как представители элиты, не видят разницу между условиями жизни провинциальных фронтовиков и собой. Лишь в 1995 году в романе Г. Бакланова "И тогда приходят мародеры" они поймут это и ощутят собственную трагедию 54.
Отличие фронтовиков Васильева от фронтовиков Бакланова, Кондратьева, Бондарева в том, что они живут, продолжая совершать обыденный бытовой героизм в мирной жизни. Герои прозы Васильева более цельны, ибо ими движут внутренние нравственные устои, которые всегда надежнее внешних, под/час ложных и малодушных принципов общественной морали.
В задачу исследования будет входить анализ предпосылок реализации личности героев прозы Васильева о фронтовиках после войны.
Все сорок пять лет творческой деятельности (писатель начал публиковаться с 1954 года) Васильев верен себе: его герои выписаны с любовью, с целомудренной бережливостью. Порой кажется, что они слишком "идеализированы", потому что всегда поступают, как подсказывает им долг, честь и совесть.
Всех их объединяет вера в красоту жизни, вера в обязательность победы одухотворенной доброты над озлобленностью жизни. Понятие врожденной, природной доброты человека соотносится у васильевского героя с осознанием воздействия социально-общественного фактора на психику и этику человека. Его герои страстно желают пробудить в людях чувство соучастия и верят в возможность такого пробуждения. И видя, как люди тянутся к этому, герои Васильева еще больше убеждаются в своей правоте. Поэтому они несут в себе огромную духовную силу и щедро делятся ею с окружающими, да и сами как бы "заряжаются" на доброту и общение с людьми.
Таковы старшина Васков, Коля Плужников, таковы фронтовики и в мирной жизни. Все они честно выполняли свой долг перед родиной. Честно жить они стараются и в мирное время.
В 1970 году почти одновременно вышли в свет две повести писателя: "Самый последний день" и "Иванов катер". На первый взгляд, главные герои Иван Бурлаков, Еленка, Семен Митрофанович Ковалев не вписываются в тему войны. Однако при уяснении места названных повестей в общем контексте творчества писателя видимыми становятся два момента, связывающие эти произведения с военной прозой. Первый — это высокая нравственность, свойственная вообще всем героям писателя; второй — исключительное, можно сказать, даже бережное отношение к героям, будь то "принципиально положительный" или "резко отрицательный" персонаж.
Во внешне противоположных ситуациях живут герои названных повестей. Однако ситуации эти в единой цепи: и в мирной жизни писатель "испытывает" своих героев, им ежедневно приходится встречаться с опасностями. Но если в военное время речь идет о "физической гибели", то в мирное время — это испытание души.
В некоторых критических статьях 55 Васильев упрекается в том, что, несмотря на высокую нравственность, приверженность его героев идеям Добра, они все же пассивны. Нет в них, якобы, "энергии духа, нет ощущения необходимости борьбы за ту доброту", которую они чувствуют острее других, "и совсем странным представляется смиренное безучастие его героев в собственной судьбе" 56.
Все, однако, определяется уровнем их общечеловеческой культуры. Им присуще стремление к высоким нравственным поступкам. Правда их жизни соотносится с истиной: "Есть, Иван Трифонович, правда, а есть — истина. Против истины мы ни на волосок не согрешим: дело это святое"(1, 94), — так говорит Ивану Бурлакову, главному герою "Иванова катера", начальник отдела кадров, фронтовик Николай Николаевич.
Кризиса фронтового братства в этих повестях еще нет. Фронтовики в лице Бурлакова и Ковалева оказываются здесь на моральной высоте и одерживают нравственную победу над эгоизмом и собственничеством "прасоловщины" (Сергей Прасолов — антипод Ивана Бурлакова), их нравственным идеалом становится справедливость 57.
В "Ивановом катере" Васильев рассказывает обычную и на первый взгляд ничем не примечательную историю жизни небольшой команды сухогруза одного из портов на Волге.
Команда "17-го", катера-сухогруза, производит странное впечатление: капитан, Иван Бурлаков, — "непротивленец", матрос — девушка Еленка, одновременно выполняющая обязанности и кока, и уборщицы, и прачки, и даже "жены" капитана, и выглядит она как-то пришибленно-забито. А их новый член экипажа, Сергей Прасолов, — энергичный и деловой. Но когда ближе знакомишься со всеми членами команды, видишь интересные характеры, каждый из которых индивидуален, самобытен, оригинален.
В начале 70-х фронтовикам казалось, что они живут в прекрасное, веселое и счастливое время. Они все еще "на переднем рубеже" жизни, сильны, энергичны, везде стараются проповедовать идеи справедливости и братства. По сути, Катер в "Ивановом катере", Деревня в "Самом последнем дне" — мифический идеал места, "где все живут как в раю", а позже, в 80-х (повесть "Вы чье, старичье?"), — это уже Деревня справедливости и счастья, которая для двух стариков, Касьяна Глушкова и деда Багорыча, является символом идеального, хотя и придуманного мира. Все это у Васильева моделируется в город Добра, где главенствует культ чести и порядочности, справедливости и взаимовыручки, — в повести "Летят мои кони".
Люди счастливы потому, что живут, как говорится, "в тесноте да не в обиде". И даже Сергей Прасолов вначале поглядывает на Ивана "с каким-то уважением, не выпячивая своих привычек", а "подлаживая их под жизнь того кубрика, в котором ему теперь и спать и щи хлебать". Люди довольны малым: "Гляди, парень, вот в этих хоромах настоящие волгари живут, потомственные, — сказал он [Иван], указывая палкой на старую, замшелую баржу". "Настоящие" и "потомственные" звучало для них тогда выше всяческих званий: все основывалось на взаимном уважении.
Опираясь на этот жизненный принцип, ищет Иван Бурлаков себе помощника, но скорее не столько помощника, сколько "соратника". Его взгляд тогда остановился на Сергее, но старый кадровик, бывший разведчик Николай Николаевич, будто почувствовав неладное, внутренне не хотел его брать: "Не может моряк вот так просто уволиться "по собственному желанию", да еще в середине навигации". Но Иван не слышит этих слов — он ищет помощника, который оказывается вскоре профессионалом, "работоспособным, смекалистым и напористым". А это — важнейшие качества, с точки зрения фронтовика.
Одной-двумя фразами дается меткая характеристика подлинной сути
Сергея. Вот едет Иван с командой косить старому шкиперу Игнату Григорьевичу сено. Государство не дает делянок, как не дает и заслуженные "хоромы". И тогда на выручку приходят друзья.
Едут и размышляют старые люди о красоте и неповторимости русской природы, о том, что дает она им, вынужденным жить фактически на болоте, в воде, и о том, как они должны беречь и ценить свою землю, ту, что их деды и прадеды берегли и охраняли. И вдруг: "Чего старое-то жалеть? Отгуляло — и не брыкайся!" — произносит равнодушно Прасолов. Однако хоть и "резанула ухо" Бурлакову эта фраза, но не посчитал он ее за "серьезную мысль".
Разговор продолжается о русской березе и о том, что это "самое русское дерево", держащееся корнями глубоко в земле, и что природа вообще все для красоты делает, и что смысл природы — в красоте. "В природе главное не красота, а целесообразность", — заявляет Сергей. Бурлаков снова молчит. Но потомственный волгарь Игнат Григорьевич не просто доказывает, что Прасолов неправ, но и приводит такие аргументы, которые не поддаются сомнению, потому что строятся на жизненном многовековом опыте, на "прозе жизни": "Нет, парень, природа-то помудрее нас с тобой будет. Куда мудрее! Это мы, люди то есть, еле-еле до целесообразности доперли и обрадовались: вот он, закон! И хотим, чтобы все в мире по этому закону строилось. А есть законы повыше этой самой целесообразности, повыше пользы. Просто понять мы их не можем" (1, 121).
Слова старого шкипера являются лейтмотивом повести. В них и смысл жизни волгарей и идеи народа, то, что выстрадано и сохранено веками, в них и ответ на вопрос, почему появляются Прасоловы. Здесь кроется и суть всей "деревенской" прозы и смысл финала повести Василия Шукшина "Калина красная" (вспомним, что главный герой повести
разговаривает с березками, как с "сестричками"). Законы народной мудрости стоят противовесом официальным законам.
С точки зрения "целесообразности", Бурлаков — преступник: использование служебного катера не по назначению; перевоз травы из колхозных заимок к дому-барже старого шкипера; незаконное кошение этого же сена; оформление на катер "мертвой души", Паши Никифоровой, жены получившего увечья бывшего помощника Бурлакова Федора, — она ведь не работала, но деньги получала. Однако назвать Бурлакова "преступником" слишком просто, непросто увидеть цепочку духовно-нравственных ценностей старого фронтовика.
Вот эпизод сенокоса на болотной заимке. Неприспособленный к таким физическим нагрузкам Прасолов вначале отстает от косцов, а затем и вовсе бросает работу.
"— Зла мужицкая работка? — улыбнулся Михалыч.
Приспособится, — сказал Вася. — Тут хитрости нету.
Есть хитрость! — возразил Михалыч. — В городе все побыстрей наровят, все наскоком, все нахрапом. Нетерпеливые вы. А у нас так нельзя... У нас силу сберечь надо. Вот это и есть мужицкая хитрость" (1. 124).
(Как не вспомнить старшину Васкова из "Зорь..." с его афористичным: "Война — это ведь не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает").
Прасолов бросает работу оттого, что нет в нем привычки к "тяжелому, монотонному и изнурительному труду", такому, каким был для поколения Ивана труд на войне (одна из ведущих тем военной прозы Васильева: "война — это работа"). А Ивану такая работа привычней, он не может ее бросить, даже несмотря на дикую боль в раненой на войне ноге: "Он не давал себе спуску. Никогда не давал: только начни болеть — и тело припомнит все осколки и пули, все контузии и ржавые сухари с болотной водой. Только распусти вожжи — не встанешь" (1,124).
Что же заставляет их так работать, ведь не себе же? Они сами отвечают на свой вопрос: "Привычные мы". "Привычка" чувствовать чужую боль, как свою, "привычка" помогать ближнему своему — все это и дает им право быть выше официально установленных законов и жить только по кодексу чести.
Васильев постоянно ставит перед своими героями дилемму: закон или..."дышло, куда повернешь, туда и вышло". Подобная задача стоит и перед Васковым из "Зорь...", когда приходится решать: быть с "жизнью по уставу" или жить "мужицкой совестью" ("Сколько тот бой продолжался, никто потом не помнил. Если обычным временем считать — скоротечный был бой, как и положено встречному бою по уставу. А если прожитым мерить, силой затраченной, напряжением, опасностью, — на добрый пласт жизни тянуло, а кому и на всю жизнь" (1,272).
В бурлаковской жизненной концепции много общего с убеждениями старшины Васкова. Но иначе и быть не может: Бурлаков — хранитель и продолжатель тех нравственных принципов, которые помогли миллионам Васковых и Плужниковых отстоять Отечество в годы войны.
Нравственен и принципиален Бурлаков и в отношениях с женщинами. Вообще сила повести определяется созданным образом Еленки.
Все героини его повестей — олицетворение самой природы, продолжатели рода человеческого. Они мужественны и беззащитны, что определяет двойственность их характера. Их ум более изощрен и практичен. "И если женщина не умнее мужчины, то куда как мудрее, особенно с возрастом. Ее память — глубже, а сила воли — выше. Человеколюбие у нее — важнейший фактор общественного развития.
Женщина вообще самый страдающий субъект истории собственного народа"1.
Обратим внимание на то, как Васильев строит узловые эпизоды повести.
Вот Прасолов знакомится с женщиной с нефтеналивной станции. Цель знакомства проста — "развлечься всласть". Однако, назначив ей свидание, он не приходит. Иван решает напомнить ему о свидании, на что тот сухо отвечает: "Подождет да перестанет... Это ведь все равно, что с керосиновой бочкой обниматься".
Иван же любит по-иному: тихо, скромно, спокойно и застенчиво. Любовь для него слишком тонкое, интимное чувство. Посмотрим одну из встреч Ивана с Еленкой.
На речному берегу Еленка как-то быстро потянула его к себе. Тот вдруг оробел, покраснел, застеснялся: ему почему-то не понравилось, что они сидят, словно двадцатилетние. "Он быстро опомнился, рванулся, тяжело вскочил, поднял палку-костыль: — Не звери же мы, понятно? Не звери!"
Еленка обиделась, убежала, а затем, уже познакомившись с Сергеем поближе, стала совсем безжалостной в своей обыденной простоте: "Жалела я вас, убогого! Жалела, понятно? Вы же всех обидеть боитесь, а туда же: муж!.. Жалкенький вы, блаженненький, только что на коленях не стоите. А ведь стояли бы, если б захотела, стояли бы как миленький, стояли бы!" (1, 145).
Меткая эта характеристика Бурлакова. Васильевский герой именно "блаженный". Блаженность, непротивленчество, всепрощение — все сходится в понятии "смиренность". Не могут герои Васильева ни осудить, ни наказать злодея не потому, что "боятся всех обидеть", а потому, что живут по христианскому закону: "Не суди, да не судим будешь". Не имеют права никого осуждать ни Иван Бурлаков, ни Семен Митрофанович из "Самого последнего дня".
После жестоких слов Еленки Бурлаков окончательно замыкается в себе, не реагируя больше ни на что. Он становится добровольным затворником и ведет полуаскетическую жизнь. Его идея всеобщего пространства любви и счастья разрушилась, как только в его жизни появился Прасолов.
Приход в команду Сергея Прасолова изменяет жизнь и Еленки. В забитой некогда девушке "просыпается" человек незаурядный и неожиданно энергичный. Опьяненная сильным чувством к Сергею, она не хочет видеть его эгоизма. Жажда любви поглощает ее всецело, изолирует от жизни других, от жизни поселка. И хотя она трезво оценивает Сергея ("Ах, какой же ты фальшивый!"), романтические чувства вначале затмевают ее сознание и разум. Она, как цельная и глубокая натура, действительно страстно полюбила Сергея. И, быть может, она слишком узко и наивно представляет себе счастье, зато для нее оно удивительно естественно и трогательно. Обидно другое: "дрянную натуру" Прасолова Еленка увидела слишком поздно.
Сухогруз "Иванов катер", выброшенный на берег во время шторма, стал символом неразделенной и неудавшейся любви. И скорое исчезновение Еленки ("С грохотом распахнув железную дверь, Сергей выбежал на палубу. Оглянулся, крикнул: "Еленка!". Всхлипнули сходни, да плеснула вода за крутым берегом") так и останется загадкой финала повести. Читателю трудно понять: то ли это трагическая развязка, то ли Еленка просто решила уйти от Сергея, сразу после возвращения с поминок по Федору Никифорову.
Эпизод поминок тоже очень значителен. Здесь волгари одерживают убедительную победу над Прасоловым, "смеются" над ним. Но не только "смех" волгарей оказывается победным в финале. Победной оказывается их духовно-нравственная цельность, пусть даже с чисто формальной точки зрения. Поводом для такого вывода, помимо поминок, служит и эпизод собрания волгарей после того, как Прасолов в надежде заработать "бешеные деньги" в шторм перевернул катер, а всю вину свалил на Бурлакова.
На собрании Прасолов — страстный обличитель и обвинитель волгарей: "Если судить, то всех сразу". Конечно, решение администрации было однозначным: отстранить Бурлакова, назначив на его место Прасолова. Но нравственная победа оказалась на стороне волгарей - она в словах старого шкипера: "Если мне, не дай бог, нужда какая припрет, так я не к тебе, парень, побегу, хоть ты тут рвал на груди рубашку. Я к Трофимычу побегу, понимаешь ли".
Негодует кадровик Николай Николаевич после собрания:" Ну как такого бы Сергея да нам под Великие Луки в сорок первом, а?" "Людям добро нужно, Николаич. Ох, нужно!" —-спокойно отвечает ему Бурлаков. Однако старый разведчик не успокаивается: "Добро добру рознь. Твое добро Сергеев этих плодит" (1, 182). И хотя представитель "добра с кулаками" резок и непоколебим, Иванова правда все равно побеждает в итоге.
На всем протяжении повести Прасолов всячески пытается вывести Ивана из привычно-спокойного состояния. Но у Прасолова нет корней, ясной жизненной позиции, оттого он и мечется на поминках по Федору, с остервенением и злобой пытаясь доказать твердым, уверенным и спокойным волгарям, что жить, мол-де, по старинке нельзя, что приходят новые производственные отношения и что "деловому человеку нежности всякие ни к чему". Прасолов очень хочет, чтобы Иван взорвался, чтобы высказался, заспорил, чтобы выложил обиды, и тогда "тот прижал бы его доводами, уничтожил, высмеял бы, заставил бы замолчать, но Иван только слушал".
Этическая позиция потомственных волгарей сильнее, крепче и надежнее, потому что они давно привыкли жить по справедливости, "чтобы уважение всем было". И "деловой" Прасолов отступает, потому что слаб и хлюпок оказался, и хотя рвался в бой, "сам как был, так и остался: весь мокрый и рупь в кармане".
В работах И. Гринберг и Н. Кузина 70-х годов 58 отмечалось, "что хотя жизненная правда Бурлакова и побеждает в финале, но эта победа не везде выражена художественно достоверно и убедительно", что последний диалог (на поминках по Федору) подан скорописью, "с типичным выпрямлением в пользу положительного звучания".
Авторы, однако, не оценили должным образом глубокую жизненность описанной в произведении ситуации, как недооценена была и повесть "Самый последний день". И не мудрено, ведь Васильев здесь лишь на подходах к поискам истоков подлинной человеческой доброты, к изображению духовно-нравственного идеала фронтовика.
Идея единого пространства Добра, идеала мира фронтовиков, и не только их, идентифицируясь в идею деревни Добра, еще глубже рассмотрена писателем в повести "Самый последний день".
Образ Семена Митрофановича Ковалева, действительно, "несколько идеален", но ни в коей мере не упрощен и не схематичен. Он даже более усложнен, чем образ Бурлакова. Николай Кузин в статье "Вслед за дебютом" говорит о том, что Иван Бурлаков "вовсе не "святоша", если дело касается его сокровенных жизненных принципов", и приводит в подтверждение фрагмент рассказа, когда Прасолов и Бурлаков спорят о "законе".
Сергей принес как-то на катер подаренную ему браконьерами сеть, и Бурлаков, возмущенный, спрашивает:
"— Что это?.. Законы не знаешь?
Законы, капитан, для дураков пишут. Для дураков да для судей, когда эти дураки попадаются.
Иван метнулся в кубрик. Выскочил оттуда, молча отстранил Сергея
и полоснул по сети остро отточенным ножом...
А я - дурак, — запинаясь от ярости, сказал Иван. — Тот дурак, для которого законы пишут" (1, 157—158).
Однако это единственное открытое противление Ивана, вызванное несоблюдением "законов", выглядит скорее как протест против Прасолова, после того как уже догадался о связи Сергея с Еленкой. Свои жизненные принципы он ревностно бережет в себе и для себя. Он больше молчит, не действует, чего не скажешь об участковом инспекторе Семене Митрофановиче.
Ковалев — натура куда более деятельная. Бурлаков "ведомый", а Ковалев "ведущий". И если Бурлаков "смиренный и блаженный", то Ковалев — "добр" по старческой сентиментальности. Поэтому-то у него все "лебедушки" да "голубушки", "воробьихи" да "сиротинушки".
В этой повести Б. Васильев пластически изображает простую жизнь обыкновенных людей, заглядывает в ее бездонные глубины, прозревает в частном всеобщее, нигде не нарушая конкретно-исторического изображения.
Писателя отличает желание не только разобраться в конкретных проблемах своего времени, но и установить закономерности познавательной возможности человека, очертить круг проблем, связанных с его философией.
Художественное познание окружающего мира и человека Васильев вновь и вновь проверяет критериями прошлого, когда происходит процесс повторного его обретения, раскрывающего тенденции развития настоящего. Историческая правда изображаемой действительности как бы обогревается у писателя собственным (авторским) эмоциональным опытом, мощью философской идеи и глубиной обыкновенных (и даже обыденных) человеческих мечтаний.
Младший лейтенант Ковалев вполне благополучен. Жизнь прожита, и неплохая. Только вот квартира двухкомнатная маловата для семерых (двое своих детей и трое приемных, после войны взятых). В его доме все сделано собственными руками, а сам хозяин очень любит "дедморозом" в деревню приезжать. В транспорте неизменно всегда "подсаживает бабок да мамаш, помогает инвалидам и решительно гонит тех, кто поздоровее". У него и отношение к молодым "не как к поколению в целом, а как к группе, состоявшей из вполне конкретных личностей" (1, 301). Ковалев каким-то "шестым чувством" всегда угадывал, что за человек сидит перед ним, потому что интересовала его всегда самая глубь человеческой души, которая всегда анализировалась досконально.
Незадолго до своего "последнего хождения в народ" в милицейской машине он знакомится с "Алкой-воробьихой", девочкой, которая "по недогляду", "недосмотру" впуталась в скверную историю. В управлении он решает "осторожно пожаловаться" комиссару, своему боевому командиру, на молодого, неопытного, горячего следователя, который на допросе мог случайно, "по неумению сломать девочке жизнь". Мотивировал свою "жалобу" Ковалев так же тактично: "/.../ девушку обидеть просто...А как ей потом, сломанной-то, детишек собственных воспитать?.. Согнуться легко, а распрямиться как?" (1, 315).
Мог бы Ковалев работать по "букве закона"? Безусловно, ибо так проще. Но он, как и Бурлаков, идет "от Христа", хотя и не верит в него. Он убежден, что человек, выбравший работу с людьми, обязан обращать внимание прежде всего на душу человека, а уж потом, если необходимо, примерять к нему ту или иную статью закона.
Семен Митрофанович свято верит в справедливость и начинает каждый рабочий день с самых "трудных", и каждый, с кем он разговаривает, проходит через своеобразное духовное чистилище.
Клеветник Бызин после слов Ковалева о том, что "молодежь просто по-другому жить хочет, радостнее, честнее", долго в себя прийти не может, и "изумление на его лице словно окаменело, словно внутрь себя обернулось".
Агнесса Павловна, вдова профессора, молодая, но "скатившаяся к пьянкам да гулянкам" женщина, узнав о том, что Ковалев уходит на пенсию, искренне испугалась, потому что никто больше не станет оберегать ее и направлять на путь истинный.
Но самой важной для него, как для фронтовика, встречей является посещение одинокого дома Марии Тихоновны Лукошиной, по местному, "бабы Яги".
Мрачная и непримиримая старуха, она никак не хотела съезжать с "насиженного места", — дом предназначен был под снос — не потому, что старикам всегда тяжело менять места обитания, а потому, что в этом доме жили когда-то ее трое сыновей, заживо сгоревших в танке под Константиновкой в сорок третьем.
В первый раз он был вызван к ее дому для разбирательства, а та перед бульдозером стоит с "иконами святых своих великомучеников". Защемило тогда сердце у старого солдата: школу нашел, в которой танкисты учились, музей там организовал, краску достал, и сам лично крышу на доме старухи покрасил. И "оттаяла" неприступная Тихоновна.
Встречи с ней, раздумья о ее судьбе и судьбе ее сыновей, вызвали у Ковалева как бы итоговое глубокое заключение: "Что после человека на земле остается? Память? Нет, память — это надстройка, это штука непрочная. А фундамент у нее — дело, которым человек всю жизнь занимался... А разве в бою свечкой сгореть — это не дело? Это не просто дело — это сумма всех дел, итог жизни, то, что прописью писать положено. И — удивляться, откуда у людей характер берется, что его и на такое хватает?" (1, 341).
Васильев стремится к более емкому изображению (исходя из кинопринципа "части целого"), используя только необходимые для этого детали и подробности. Он ищет единственное слово, сравнения, уподобления, способные сделать изображаемый предмет или действие зримыми.
Герои Васильева ничего не боятся и ни в чем не сомневаются, их вполне устраивает текущее положение жизни. И в своей обыденности они вроде бы опустились от бытийных проблем к бытовым вопросам. Однако их бытовые вопросы подняты до бытийного уровня, потому что связаны с возросшим самосознанием, со стремлением к такому образу жизни, который отвечает их уровню интеллекта, духовным запросам и материальным ценностям.
Насквозь земные герои Васильева мыслят конкретно, чувствуют непосредственно, воспринимают мир в его жестокой реальности бесстрашно. И с удивительной легкостью от деталей и эпизодов самой заурядной повседневности переходят к раздумьям о коренных проблемах человеческого бытия.
Такое стремление проникнуть в самую глубину человеческого характера, исследовать подспудные мотивы поведения, их неоднозначность и определяет истинные творческие искания автора.
Ковалев прошел войну и прекрасно понимает, что значит совершить подвиг. Но его интересует другое: он пытается разобраться в душах сегодняшних людей, которых судьба отвела от войн и несчастий. Думал и никак не мог понять, почему люди без войны несчастны?
И "клеветника" Бызина, и вдову профессора Агнессу Ивановну, и Веру Кукушкину с ее сынишкой и вечно пьяным мужем после своего ухода на пенсию Ковалев готов взять к себе в деревню, одарить их счастьем.
Люди видят и ценят его доброту. Так, узнав об уходе на пенсию Семена Митрофановича, жители пятиэтажек устраивают ему коллективные проводы, прямо во дворе накрыв столы: "Почему же мы так с ним расстаемся? Что он нам — сват, брат, сосед хороший? Отчего же происходит это? Да оттого, что душа в нем есть, в Митрофаныче нашем". Талант общения с людьми у Ковалева исходит из сердца. Это особенно отчетливо проступает в беседе с Леонтием Саввичем, плотником и тоже фронтовиком; в этой беседе весь смысл поиска духовно-нравственного идеала васильевского фронтовика:
"— ...мы с тобой, Сеня, фронт прошли и очень даже точно знаем, что бога нет. Но ведь кто-то должен же добро творимое на весах взвешивать, а?
А зачем его взвешивать? Для отчетности, что ли?
—• Для очищения совести, Сеня.
Ну совесть сама все взвесит. Точно взвесит, как в аптеке...ты не считай добро-то, и совесть тебя не потревожит... Человек слаб, и ему свою собственную душеньку очень даже хочется по шерстке погладить... Если о себе думаешь, добро делая.., так какое же это добро?.. Это так, для утехи совести... Равняться — это значит грудь четвертого человека в строю видеть. Не свою, персональную, не соседа даже, а четвертого! Как бьется она, вольно ли дышит, не мешает ли ей что... Добром не торгуют" (1, 364—365).
Ковалев постоянно в движении, он не может усидеть на месте даже в свой последний рабочий день, он жаждет общения и находит его даже там, где, как кажется, затаилось зло (для него оно заключено в городских новостройках — девятиэтажках).
Вспоминается довольно примечательная в этой связи встреча Ковалева с одним из жителей ненавистных ему девятиэтажек, историком Артемом Ивановичем. Предмет их беседы — "великая сила добра".
Ковалев никак не может понять, почему в людях таится Зло, ведь рождаются все с добром и плачут не от боли, а от обиды, "что оно в мире водится"? "Зло есть горбатость духа человеческого", — поясняет историк. Но Ковалев хочет дойти до истины: ему нужно знать причины возникновения Зла на земле. И вскоре он находит их безошибочно: "Зло...под себя все подминает, о себе лишь заботится...И пока "давать" и "брать" не сроднятся друг с другом, пока не уравняются, до тех пор и зло с добром рядышком шагать будут по жизни"(1, 334).
Понял это старый фронтовик и ушел в свою последнюю ночь. Однако и после гибели Ковалева повесть не оставляет чувства безысходности.
В последних строках звучит жизнеутверждающий пафос и неуемное авторское стремление разобраться в самых глубинных вопросах человеческой морали.
Деревня Добра остается символом счастья и милосердия. И в последние минуты жизни Семен Митрофанович все же делает свой итоговый "выбор": он жалеет своего убийцу, фактически отпуская его грех.
Изменится время, изменятся формы, изменится и подход Васильева к изображению проблемы. Но тема не устареет, и проблема встанет еще острее, потому что поиск духовно-нравственного идеала не будет исчерпан никогда. Спустя десять лет, в 1980 году, Васильев вновь возвратится к неустаревающей теме поиска нравственного идеала в повести "Вы чье, старичье?".
$ 3. Фронтовики и дисгармония общества в рассказах второй половины 70-х годов ("Старая Олимпия"(1975), "Ветеран"(1976), "Великолепная шестерка"(1979)
Великие писатели-реалисты всегда умели подмечать смену общественных настроений, обнажать язвы человечества, изображать духовные поиски, социальные мечты своего многострадального и героического народа. И каждый из них насыщал свой художественный мир болями и мужеством людей.
В лучших традициях русской реалистической литературы в конце 70-х годов XX века показывает язвы вполне благополучных с виду, спокойно-застойных лет и Борис Васильев.
В одном из интервью писатель так определил задачу литературы: "Литература не есть показатель общества. Она лишь вид искусства, который имеет отношение к обществу и питается от него. Общество существует в двух формах — состоянии гармонии и дисгармонии. А первый долг писателя — отразить ту эпоху, в которой он жил" 59.
В серии рассказов конца 70-х — начала 80-х годов Васильев показывает результат дисгармонии общества, ставя главный социально- философский вопрос: а благополучны ли благополучные?
В этот период Васильев прибегает к одному из излюбленных своих жанров — рассказу, который в сжатой и лаконичной форме позволяет передать все тонкости человеческой личности в ее психологическом разрезе. И хотя повесть, занимающая промежуточное место между эпосом и новеллой, находит подтверждение своей самостоятельности, соединив широту романа и сжатость рассказа, последний продолжает лидировать как раз в силу своей компактности.
Анализируемые рассказы представляют собой особый художественный мир Васильева в той форме, где достовернейшая эмпирика — фундамент высокой, трагической поэтичности, хотя еще и с элементами патетической героики.
В рассказах нет явной трагической развязки (кроме "Великолепной шестерки") — трагедией наполнена вся окружающая жизнь героев. И хотя они еще сильны духом и у них есть "гордость за поколение победителей", "кризис эпохи" ощутим все реальнее.
Смена пространственно-временных рамок' для фронтовиков психологически обоснованно изображена Васильевым в конфликте двух диаметрально противоположных категорий воспитания и мировосприятия: поколения фронтовиков и поколения их детей и внуков.
Герои предыдущих повестей Васильева были в основном мужчины.
Но на войне воевали и женщины, и не только воевали, но и работали в тылу, а затем несли на себе всю тяжесть послевоенной жизни.
Как самый "страдающий субъект истории" (по Б. Васильеву), женщина очень чутко реагирует на все изменения в обществе и первая начинает испытывать страх перед непредсказуемостью событий, — а значит, у нее у первой появляется неуверенность в завтрашнем дне и подсознательная тревога за будущее. И чтобы сохранить его, она порой совершает великие героические поступки в уже мирное время. Б. Васильев, продолжая рассказывать незамысловатую историю жизни фронтовиков вне фронта, главный упор делает на этот невоенный, мирный героизм.
"Героизм, с моей точки зрения, есть прежде всего понятие глубоко нравственное, неадекватное ни дерзости, ни храбрости, ни отваге. Для его проявления необходимо личное решение, мобилизация всех духовных сил не по приказу извне, а по требованию изнутри, по велению собственной совести, почему к нему неприменимы никакие прилагательные: героизм не может быть ни советским, ни французским, ни христианским — он всегда только деяние личности. Он основан на человеческом достоинстве и торжестве духовности побеждающей страх. Проявление героизма есть миг наивысшего взлета, заложенной в человеке нравственности, ее взрыв, во имя которого человек отрицает собственную жизнь во имя торжества духа, недаром Даль называет героя "самоотверженцем". Героизм — мгновение самоотвержения, великая победа духа над плотью"60 — пишет Б. Васильев в очерке 1993 года "Героическая трагедия".
Кажется, ничего героического не совершали персонажи рассказов Васильева в своей простой и обыденной жизни, однако вся она с полным правом может быть названа "самоотверженной".
У любой войны "не женское лицо", поэтому мужчины пытаются защитить своих женщин, "пряча" их в штабы, в банно-прачечные комбинаты, в хозвзводы — в общем, в тыл. Но победа, как известно, "куется" не только на поле брани.
Катя-"солдатка, пулеметная дочка" (рассказ "Старая "Олимпия", 1975) и Алевтина Ивановна Коникова (рассказ "Ветеран", 1976) имеют некоторое сходство в своем военном прошлом. Обе служили в тылу, в хозвзводах. Только одна "строчила вместо автомата на старой, разбитой пишущей машинке": "портянок зимних—двадцать тысяч шестьсот сорок три пары; рубах нательных теплых...из них первого сорта...второго сорта"; а вторая всю войну занималась совсем уж негероическим делом: стирала "по двести пар заскорузлого от крови и пота обмундирования и горы окровавленных бинтов", а потом старалась прятать от мужских глаз "свои красные, распухшие, покрытые язвами руки"(1, 504, 523).
Героизм васильевских женщин как раз и заключается в том, что сами они не считают себя героинями. И поэтому постоянно подают рапорты о направлении их на передовую, на что майор Глухов из рассказа "Старая "Олимпия", отвечает: "Ну, босиком вы тоже мало навоюете". Со временем они и сами поймут, "сколько натруженных рук, голодных глаз и бессонных ночей стоит за каждой солдатской спиной". И посчитают, что они — "на своем месте".
Но случались все же и минуты слабости. И тогда были слезы, "капавшие в мыльную пену, прожигая в ней дорожки до самого кипятка". Добрые люди успокаивали: "В войну соль дорожает, а слезы дешевеют". И женщины "успокаивались".
Чтобы добиться не приблизительности, а полновесности и расширить рамки военной прозы, Васильев изображает "негероического" человека в психологически острых ситуациях.
Отвоевали, отстирали, отпечатали и даже ордена успели получить женщины на войне. Но юность оставили там, а без нее "что-то будет не вязаться". Послевоенная их жизнь складывается не совсем благополучно, потому что привыкшие жить для всех, они так и не научились жить для себя. И эта привычка накладывает на них трагическую отметину. Афоризм из "Старой "Олимпии": "сначала война, потом семья", — становится для них пророческим несчастьем.
Но героини Васильева все же совершают обыденный, бытовой подвиг, потому что не растрачивают жизнь по пустякам, ограничиваясь обывательской стороной жизни.
Война научила их скромности и порядочности, верности делу и самопожертвованию — они все успевали, "не успевая пообедать". Гражданский подвиг совершает Катерина, отдав свою личную жизнь другим: "У моей двоюродной сестры муж пропал без вести... А у нее трое: двойняшки как раз в сорок втором родились... они картошку поштучно делят". И хотя позже ее племянники, уже повзрослевшие, никогда не придут к ней, не станут оберегать ее старость, она вновь и вновь будет озабоченно продолжать совершать свой героизм: "На работу Катюша продолжала ходить в старой солдатской форме. Только медали больше не брякали, потому что она сняла их уже на второй день. — Там вдовы одни, в машбюро нашем. Зачем напоминать?" (1, 511). И больше о войне она старается не вспоминать.
Пытается не вспоминать о войне и Алевтина Ивановна Коникова из рассказа "Ветеран". Но однажды в ее тихую и спокойную жизнь рядового бухгалтера неожиданно вмешивается фабричный комсорг. Самоуверенный и горластый, гордый своей "находкой ветерана", он напугал ее казенным: "Что же это вы свои факты скрываете?" И Коникова теперь "обязана обеспечить" намеченное мероприятие — выступить во Дворце культуры с воспоминаниями о войне.
Она плачет, потому что ей досадно и обидно за свое "негероическое прошлое", но более всего за то, что комсоргу "галочного типа", с заштампованным мышлением, она в принципе не интересна ни как личность, ни как инструмент очередного массового мероприятия. И тем более ей обидно, что в этом мероприятии нет выстраданного за все те далекие годы, неотделимого от всей ее жизни интереса.
Но ничего не поделаешь, и она неистово начинает "выискивать" в своей военной биографии героическое, не осознавая, что ее жизнь и есть пример для подражания. Начав читать книгу о войне, принесенную внимательным мужем из библиотеки, Алевтина Ивановна уже не видит строчек: "обваренные паром лица, распухшие руки да красная от крови мыльная пена, в которой отмокало поступавшее из медсанбатов обмундирование, все настойчивее, все четче и яснее возвращались из далекого далека, из того далека, что у всех поколений всегда бывает самым звонким, самым свободным и самым прекрасным, за что и называется юностью" (1, 523).
Но людям на "мероприятиях" нужны были примеры иного рода. Скорее даже не людям, а "галочным" распорядителям общественного сознания. Она чувствовала, что ее правда войны вряд ли кого заинтересует, потому покорно, как пойманная лошадь, "встала в тесном трибунном загончике, погладила ладонями отполированные локтями предыдущих ораторов дубовые панели и, с ужасом понимая, что она так и не сможет сказать того, о чем думала, о чем плакала и что вспоминала, вдруг отчаянно выкрикнула в переполненный зал совсем противоположное: "Выполняя свой священный долг, победоносная Советская Армия, сломив ожесточенное сопротивление озверелого врага, вступила в порабощенную фашизмом Европу"(1, 529).
Писатель усложняет проблему новыми, неожиданными поворотами сюжета. Еще до этого выступления у Кониковой внезапно возникает ощущение, что "завтра она может подвести", хотя раньше "никогда не подводила". Она не знает, что ей делать. Книги вроде бы помогли. Но чем больше она в них вчитывалась, тем больше понимала, что "это — не ее война". Она твердо решает говорить только правду, но "трибунный загончик" останавливает ее. И Васильев точно воспроизводит психологическую атмосферу того времени: закономерность такого финала как раз и рассчитана на то, чтобы читатель задумался над словами писателя: "Всякая война растлевает человека, и надо обладать огромным запасом нравственности, чтобы противостоять этому растлению" 1.
В 1979 году Васильев публикует рассказ "Великолепная шестерка", лейтмотив которого — столкновение героического прошлого с пока еще незнакомым, но уже опасным миром смеси равнодушия, безразличия и фарисейства.
Главный герой рассказа Петр Демьянович Прокудов — ветеран войны, инвалид, причем инвалид со страшной контузией, результат которой — недержание от окриков в свой адрес. И детишки из пионерского лагеря, "великолепная шестерка", вовсе ничего плохого не хотели сделать своим баловством этому пожилому человеку, катаясь на лошадях, за которыми тот ухаживал. И вовсе не думали они о том, что кони уже старые, что загонять их нельзя и что, привязанные к деревьям короткими поводьями, они сдохнут в лесу от голода и жажды. Они просто забыли про то, что это последний день их смены в лагере: засобирались, замешкались, да и автобусы пришли не после обеда, а после завтрака, и ... забыли они про свои привязанные в лесу забавы, что, собственно, свойственно многим детям.
Они прост'р играли в ковбоев, называя себя не иначе, как Вэл, Роки, Дэн, Эдди. Онилпросто мечтали о "романтике ночных дорог". Да и что может быть лучше "топота копыт и бешеной скачки в ночи? И что из того, что худым мальчишеским задам больно биться о костлявые хребты неоседланных лошадей? Что из того, что лошадиный галоп тяжел и неуверен? Что из того, что лошадиные сердца выламывают ребра, из пересохших глоток рвется надсапный храп, а пена стала розовой от крови"."Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?" (3,497). Они ведь еще просто дети и только начинают жить. Это взрослые воспитывают в них нравственные чувства. Но кто и как это делает - совсем другое дело. И автор хорошо знает психологию ребенка, потому что с детства помнит "бабушкины игры" (1, 30—34) 1.
Старый фронтовик ничего не хочет взамен умерших лошадей, он лишь на протяжении всего рассказа тихо бормочет: "Конечно, кони теперь без надобности... Раньше вон мальчонки собственный кусок недоедали — коню несли /.../ Кони — они как человек... Мало живут они, вот беда. Все никак до добра дожить не могут. Не успевают..." — и смотрит при этом отрешенно-тоскливым взглядом "куда-то сквозь стены и, кажется, сквозь само время", а глаза — "желтые, безостановочные, лошадиные какие-то".
Васильев убежден, что поделиться своим горем мало - его не все в состоянии почувствовать. Искусство, которое, по Л. Н. Толстому, "должно служить единению людей", выбирает предметом своего внимания на этот раз боль общества, его язву, имя которой — равнодушие. Центром сюжета становится драма старого человека.
Лошади не просто часть жизни сельского труженика, но, в данном случае, они еще и "боевые друзья" ветерана. Дед Прокудов. показывая шрам на спине, рассказал историю старого мерина Кучума, который во время войны выволок из воды своего седока, несмотря на то, что у самого осколком ребра выломало и "кишки за ним волочились".
Но это не трогает воспитателей человеческих душ, они только брезгливо корчатся: "Какая гадость! Это же издевательство какое-то над нами!?"(3, 504).
Если Ковалев, умирая, прощает своих убийц и "жалеет" их, если Еленка из "Иванова катера" бросается в воду, разочаровавшись в Прасолове и поняв разницу между ним и Бурлаковым. если Егор Полушкин из романа "Не стреляйте белых лебедей" прощает перед смертью Федора Бурьянова и если все их трагедии говорят о непобедимой силе Добра, то Петр Демьянович Прокудов умирает от безвыходности и "усредненности" общественного сознания, где память о минувшем подменяется казенными фразами: "никто не забыт и ничто не забыто".
"Кони — они жалеть умеют" — вот центральная мысль внутреннего конфликта рассказа. Автор лошадиную жалость ставит выше и надежнее человеческой. "Вот он, Сивый. Старый меринок был, хворый, а глянь, только справа все обглодал. А почему? А потому, что слева Пулька была привязана, древняя такая кобылинка. Так он ей оставил"(3, 506), — поясняет дед, указывая на сфотографированных, мертво висящих на коротких поводках лошадей.
Изображенная Васильевым администрация лагеря по сути и есть аллегорическое Зло. Она жестока и озлобленна до агрессивности, и "честь лагеря, переходящее знамя Почета" для нее выше, чем души детей и свои собственные. Педагоги в неистовстве набрасываются на старика, готовые втоптать его в грязь, унизить и уничтожить.
Они ведут себя не просто вызывающе, но порой и омерзительно: "Чего мелешь-то, старина?.. Говорить бы сперва выучился... Он контуженный...Поди, пропил коняг, а на нас отыграться хочешь?.. Алкоголик!.. А ты сколькими "языками" овладел, дед? За шестого орден- то дали, так вроде?" Они не просто хамовиты, но и настолько толстокожи, что последним, в этой цепочке пошлостей является кощунство по отношению к памяти о войне.
Речь деда действительно не блещет красноречием и состоит в основном из неполных и назывных предложений, от которых веет какой- то безысходностью. Чтобы усилить впечатление, Васильев вводит в повествование персонаж, который вынужден "говорить за всех", "говорить их голосами, их логикой мысли". Хотя молодой участковый инспектор из поколения далеко послевоенного, но именно он представляется нам продолжателем традиций русских воинов, защитников обездоленных и обиженных; он — духовный наследник инспекторов Ковалевых.
Лейтенант вступается за честь старика с ходу, так же, как бросались в бой его отцы и деды, видя перед собой врага: "Он всем нам дедом приходится. Старики да дети всем нам родня: этому меня еще бабка в зыбке учила". "Внук" оскорблен поведением начальника лагеря Киры Сергеевны. Он прекрасно понимает, что за фразами о "вечной памяти" и о том, что "они каждую смену проводят торжественную линейку у обелиска павшим" и что, мол, нельзя "иронизировать над средствами воспитания патриотизма", скрывается оголтелая усредненность и формализм мышления. Стереотипы вообще очень трудно поддаются перестройке, а нравственность требует воспроизводства и материализации. "Коэффициент интеллекта достигает максимума к 25 годам, затем начинает снижаться. Следом ослабевает и эстетическое восприятие.
Потому стереотип мышления и становится убеждением души" 1 — считает писатель.
Нет этого коэффициента у Киры Сергеевны, поэтому лейтенант со вздохом произносит: "Мрамор — это хорошо... И цветы класть удобно. А что вот с таким дедом делать, которого еще в мрамор не одели? Который за собой ухаживать не может, который в штаны...да к водке тянется, хоть ты связывай его!
Чем он тех хуже, которые под мрамором? Тем, что помереть не успел?
Простите.. А льготы инвалидам войны? А почет? Государство заботится..
Вы что ли, государство? Я же не о государстве, я о ваших пионерах говорю. И о вас" (3, 503).
Эти слова оголяют конфликт. Однако васильевский тон не назидателен. Речь и поступки его персонажей, нравственных или безнравственных, тонки и лаконичны.
Хамство и стяжательство так и не наказаны: "Кира Сергеевна дождалась, когда затихнут шаги, прошла в личный туалет, заперлась там, изорвала фотографии, бросила клочки в унитаз и с огромным облегчением спустила воду". Но негативы остаются не только наяву, но и в памяти. Не потому ли у Васильева тут же идет другой "стоп-кадр", резонирующий в нашем воображении: "А почетный пенсионер колхоза Петр Демьянович Прокудов, бывший разведчик кавкорпуса генерала Белова, тем же вечером умер. Он купил две бутылки водки и выпил их в зимней конюшне, где до сей поры так замечательно пахло лошадьми".
В рассказе "Экспонат №" (1987) Васильев вновь показывает дисгармонию. Однако здесь его герои сталкиваются с полной бездуховностью и с обществом глубоко деградировавших личностей.
Главная героиня рассказа Анна Федотовна потеряла в войну единственного сына, получив в свое время лишь три весточки с фронта: письмо от него, письмо его боевых товарищей и похоронку. После войны она всю себя отдает живущим рядом, для которых становится бабушкой, воспитавшей не одно поколение послевоенных детей.
В этом рассказе Васильев сумел опоэтизировать внешне непримечательного человека, не поднимая образа Анны Федотовны до размеров "святыни", не украшая всяческими "побрякушками лжепатетики". От спокойного и размеренного повествования рассказа отдает подлинно душевной энергией.
Письма с войны для главной героини со временем материализовались в Голоса, и она настолько верит в их действительное существование, что может "останавливать само время, поворачивать его вспять, вырывать из него любые куски и перетасовывать их по собственному желанию. Это было ее,., всею жизнью выстраданное царство... Анна Федотовна была счастлива именно сейчас, на глубоком закате своей жизни" (3, 521).
Она живет "в меру" обыденной жизнью, и даже когда слепнет в старости, все равно продолжает привычное ей воспитание детей, стряпню на кухне, стирку, мытье полов — и еще то многое, что и называется бытом. Но ночь — время ее Голосов (подобные голоса в ночи есть и в романе Ю. Бондарева "Игра").
С какой целью Васильев так подробно и педантично описывает быт героини, увеличивая размер рассказа до целой повести? Видимо, с целью подвести к пониманию кризиса, трагедии поколения и, возможно, с целью резче показать контраст мировосприятия поколений. Однако и в том и в другом случае трагическая развязка оправдывает цель.
В тихую и размеренную жизнь, восьмидесятилетней женщины "с вызывающей агрессией" вклиниваются юные следопыты, дети, которые, по идее, всегда "должны быть добры". Они посланы волей какой-нибудь Киры Сергеевны с воспитательной целью — собрать материал для школьного музея войны.
" — Я с удовольствием отдам вашему музею копии этих писем.
— А зачем нам ваши копии? — ...и Анна Федотовна подивилась, каким официально-нечеловеческим может быть голос десятилетней девочки"{Ъ, 525). Ее обеспокоило, обидело и удивило, как совсем не по-детски, а крепко, по-взрослому "прижимали ее к стене, требуя отдать ее единственное сокровище" — письмо ее сына.
Дети вовсе не стяжатели или эгоисты, вовсе не инфантильные иждивенцы, но они уже и не "романтики ночных дорог" (из тех еще, быть может, что-то и получилось бы). Они другие, потому что рождены "новым, достаточно высоким уровнем жизни, они эгоистично и убежденно выполняют свой долг. В них отсутствует главное — гуманистическая идея, во имя которой следует выполнить это задание. У них совсем нет души. Но заметно и другое. Для их воспитателей на первом месте оказывается мероприятие само по себе, внешний показатель, цифра, а в этих условиях господства формы и растут глухие, слабые, бесчеловечные функционеры" 1. Исходя из прасоловского принципа целесообразности, пионеры в результате крадут письма из комода Анны Федотовны.
Со дня получения писем Анна Федотовна не знала, что такое слезы, и вот сейчас: "Душа ее молчала, и голос сына более не звучал в ней. Он угас, умер, погиб вторично, и теперь уже погиб навсегда. И, поняв это, старая, почти на полстолетия пережившая смерть единственного сына мать ощутила вдруг на дряблых, изрубленных глубокими морщинами щеках что-то теплое" (3, 529). Это были первые и последние за долгое время слезы потому, "что письма вынули не из шкатулки, их вынули из ее души, и теперь ослепла и оглохла не только она, но и ее душа".
В рассказе применен психологически насыщенный прием "двойной смерти": умирает голос, умирает и его слушатель-владетель.
Теплые и беспомощные слезы матери являются антиподами "холодному голосу смерти". Это противостояние остается и после смерти главной героини, а потому пространства более не существует. Простая лексическая антонимия "теплый-холодный" очень тонко подчеркивает контраст смысла повествования.
Весьма значителен эпилог рассказа, в котором отчетливо проступает убежденность автора: нравственность нужно защищать уже не столько от сил природы, сколько от самих себя: "Эти два письма...лежат в ящике стола в красной папке с надписью: "ВТОРИЧНЫЕ МАТЕРИАЛЫ К ИСТОРИИ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ".
Смысл послевоенной жизни Прокудова — уход за старыми "боевыми друзьями" лошадьми. Смысл существования Анны Федотовны — в голосах прошлого, материализовавшихся из реальных писем. Не стало этого у них — пропала жизнь. Поэтому в рассказах нет не только мыслей о всепрощении, но и привычных категорий Добра и Зла, которые открыто противоборствуют в прозе писателя позднего периода. Трагедия поколений в повестях 80-х годов еще более обострена.
$ 4. Проблемы фронтовиков в повестях 80-х годов ("Вы чье, старичье?"(1980), "Суд да дело"(1984) , "Неопалимая купина "(1986)
На смену "героике", в которой жили фронтовики, приходит тревожное ощущение "трагедии поколения". К середине 80-х как в обществе, так и в русской литературе это ощущение четко улавливается. Чтобы художественно это обосновать, Борис Васильев все чаще прибегает к самому излюбленному своему литературному приему - трагической развязке, которая теперь имеет совсем другую мотивацию, нежели это было в военной прозе. И хотя трагический исход ждет лишь героиню повести "Неопалимая купина", трагическое содержание жизни предопределяет судьбу всех героев данных повестей, усугубляясь к тому же общественно-социальным и экономическим кризисом.
Многие произведения "лейтенантской прозы" заканчиваются гибелью героя. В "Литературной газете" от 16 января 1974 года Васильев обстоятельно объясняет, почему и он "убивает" своих героев и будет продолжать "убивать" до тех пор, пока люди не поймут всю хрупкость и неповторимость человеческой жизни, пока не будут "ценить и беречь добро".
Герои повести "Вы чье, старичье?", 1980, уже давно на пенсии. Один из них, правда, не воевал, хотя хорошо известно, что во время войны было трудно всем: и тем, кто был на фронте, и тем, кто "воевал" в тылу. Второй воевал, но не в действующей армии, а в хозвзводе - "концентрат на лошаденке возил". Но все они хлебнули горя военного лихолетья сполна. Перед нами еще одна попытка показать типичный русский национальный характер во всем его величии, протесте, в чувстве долга и трагичности.
В повести два наиболее характерных типа, ставших традиционными в русской литературе: созерцатель - дед Касьян Нефедович Глушков и Шустряк - Павел Егорович Сидоренко, по-уличному, дед Багорыч 61.
В повести отчетливо прослеживается тема "потерянности": герои на старости лет оказались без крова и пищи. Государство вытолкнуло свое некогда героическое поколение с "переднего рубежа". Напомним, что эту проблему в военной прозе пытался обозначить и Ю. Бондарев в романах "Выбор", "Берег", "Игра". Однако в отличие от героев Бондарева, васильевские персонажи не рисуют картин, не пишут книг, не снимают кинофильмов, не живут в Москве, не имеют собственных дач, даже "не читают на ночь Толстого" (роман Ю. Бондарева "Игра"). Некогда верой и правдой служившие своему государству, отдавшие ему свои лучшие годы, они оказались на старости лет нищими и теперь вынуждены собирать на помойках бутылки, чтобы не умереть с голода.
Перед нами та "проза жизни", от которой читателю становится не по себе. Ситуация чем-то напоминает Бурлаковскую, в момент "списания" того на берег. Но тогда она не была еще столь трагичной.
И если Бурлаков - смиренно молчит, Ковалев - пытается анализировать и действовать, то Глушков уже - непрактичный созерцатель, пытающийся "впитать в себя весь мир целиком", не делая из происходящего никаких выводов, а Багорыч - всю жизнь с кем-то воюет, не предпринимая каких-либо конкретных действий. В повести "Вы чье, старичье?" уже иная фабула, более типичная для жизни российского человека 80-х годов XX столетия.
Глушков скромен и неприхотлив, как все русские мужики, живущие в деревне и не привыкшие выставлять напоказ как свои горести, так и свои радости.
Он все еще видит "грудь четвертого в строю" и "не торгует приобретенным добром". Но он уже "созерцательно" и спокойно отказывается от надбавки к пенсии, положенной ему как фронтовику, считая недозволенным "брать ему неположенное", не возмущается маленькой пенсией колхозника, потому что убежден: "им [государству!] виднее".
"Привыкшие мы", - говорят о себе волгари из "Иванова катера", привыкает и Глушков "потихоньку" к своей новой, "вынужденной" жизни в городе: умирает жена, он продает дом и уезжает к невестке в город, потому что "со смертью жены все корни для него оборваны". Привыкает он к своей стариковской жизни, "как привыкают к старому пиджаку: немодно, зато уютно, тепло, и расставаться жаль".
Павел Егорович Сидоренко, дед Багорыч, другой. Он - "шумный, громогласно бичевавший в свое время все, что, по его разумению, мешало мировой революции:...Он воевал с попами и лавочниками, гнилыми интеллигентами и бывшими меньшевиками, с троцкистами и бухаринцами, перерожденцами и кулаками; кипятился он не от природной злобности, а по природной кипучести и свойственному лично ему пониманию текущего момента". Но после многочисленных жизненных приключений и скудной пенсии "привязался он к последнему своему пристанищу", внучке Валентине, как "привязывается бездомная собака, после долгих мытарств обретшая конуру, миску супа и хозяина". От прежнего в нем остался теперь лишь "кураж на людях, бранчливость, бестолковая суматошность да тяга к выпивке".
Изменилось и время в этой повести. И Ковалев из "Самого последнего дня", и Бурлаков из "Иванова катера", несмотря на различие характеров, могли его себе подчинить. Здесь же время "куражится" и властвует над героями.
Дед Касьян и дед Багорыч - тяжелейшее наследие войны, на которой они были субъектами истории - от них что-то да зависело, их труд кому-то да был нужен. Теперь же они - объект государственного эксперимента, заложники истории, ее "вторичные" экспонаты. И при встрече друг с другом они — "новая сила, равная двум стариковским мощностям".
История жизни двух стариков утрачивает камерность своего звучания и встает во весь рост, отчаянно и набатно стуча в ставшую уже ледяной людскую совесть. И хотя в повести трагическое сплетено с комическим, к середине возникает тот эффект, к которому и стремился автор: еще по инерции читатель продолжает посмеиваться над незадачливостью персонажей, однако совсем скоро становится не до смеха. По мере чтения за внешне смешной неуклюжестью главных героев, бравадой стариков, улавливается боль одиночества, незаслуженная обида. И по всем канонам искусства перед нами разворачивается трагикомедия.
...Невестка деда Касьяна уезжает на заработки, забирает с собой его единственного внука, и дед остается наедине со своей старостью, с недружелюбными соседями, имевшими виды на его комнату, встречавшие и провожавшие его одной единственной фразой: "Ну что, не помер еще?"
Внучка Багорыча иная. Она так хорошо отнеслась к деду Касьяну, "дедуле", так приветливо улыбалась ему при встрече, так ласково гладила его лысину и так мило приговаривала при этом, подкладывая в его тарелку "кусочек, что получше", что не выдерживает старый фронтовик - рыдает. "Теперь уже редко кто помнит, что старичье - самый благородный народ на свете...Забыли мы в суетливой ежедневности и о ласке, и о благодарности, и о стариках" (4, 20).
Валентина полюбила деда за то, что не растерял он своей гордости, да и она вскоре становится для него "родником с живой водой"; "на подарочек" ей "он по рублику каждый месяц откладывал в коробочку из-под мармелада, купленного когда-то внучонку Славику".
Но "правда есть цепь из причин и следствий". Причиной бегства стариков в свою придуманно-реальную Деревню Добра было следствие "неуемной Валькиной натуры", в жизни которой появился Андрей. "И все стало на свои места, только Валентина куда чаще деда своего теперь гулять отправляла. И дед клал в карман будильник, заряженный на три часа вместо двух. А дожди лили уже совсем беспросветно, ветры рвали последние клочья тепла, и солнце поглядывало на землю испуганно, будто из-за угла, будто запрещено ему было поглядывать" (4, 29).
В один из подобных вечеров и по случаю "непогоды" Валентина не стала прогонять стариков на улицу, а заперла их на кухне. Багорыч знал, что будет в соседней комнате ("привыкшие мы"), но Касьян Нефедович не был готов к таким откровениям, "недооценил молодого счастья за старческими плечами".
С этого вечера дед Касьян стал "задумчивым". Да еще знакомый милиционер затеял с ним агитационно-просветительскую беседу о гуманизме: "Гуманизм - это поддержка слабого... Действие совершить надо, действие! Это ихний гуманизм бездейственный, а наш - действенный. Советский гуманизм в действии - читал в газетах? Ох и темные же вы, деды"(4, 32). Горько вздохнул тогда Касьян Нефедович и произнес афористическое: "Умирали б мы вместо пенсий".
Но действие некогда нерешительный дед Касьян все же совершил - гордость взыграла. Он решает претворить в жизнь мечту Семена Митрофановича из "Самого последнего дня" — уехать в свою деревню, в которую, к тому же, его давно звала соседка по хате Анна Семеновна. В мечтах рождалось: "И будут они тогда с Багорычем ягоды, грибы собирать, на работу устроятся, денег поднакопят, чтобы Вальку с Андреем в гости пригласить".
Они решили это вполне осознанно и сделали все в одночасье. Однако не мог Касьян Нефедович просто так уехать, не подарив любимой Валечке что-нибудь на память. На все свои деньги он купил ей огромный букет роз, а "вредного соседа" попросил передать, но не просто попросил, а так твердо, что тот от неожиданности растерялся и сел на стул, "словно ноги у него враз ослабели". Внешне спрятанная действенность стариков как будто возымела верх. Но надолго ли?
В одном из интервью Борис Васильев сказал: "Я обязан был противопоставить миру войны двух стариков, обладающих природным юмором и не растерявших способность творить добрые дела... Они представители народа, а поэтому главное действующее лицо тоже народ - самый великий оптимист на свете" 62. Но народ, он - разный, и даже в реально существующей Деревне Добра есть свои невзгоды. И по закону все той же причинно-следственной связи старики получают из деревни телеграмму, посланную "заботливой" внучкой бабы Нюры: "Анна Семеновна умерла. Хоронили вчера". Лишь ласково-обеспокоенный вопрос: "Вы чье, старичье?" — аккуратной молодой девушки из шумной компании выводит их из оцепенения, из подавленно-униженного и потерянного состояния.
Но дедам повезло больше, чем персонажам предыдущих повестей. На вокзал, где они сидели, ворвалась зареванная Валентина: "Марш домой, пока не простудились, возись тогда с вами!.. Спасибо тебе, дедуня. Мне еще никто в жизни цветов не дарил, ты первый"(4, 37). И не случайно Васильев заканчивает повесть короткой, но емкой ремаркой о сказках детства, в которых всегда "торжествовала справедливость, порок был наказан, и все в конце концов вздыхали с облегчением..."
В повести "Вы чье, старичье?" Васильев убедительно показал подрыв духовно-нравственного потенциала фронтовиков. И "тяжелые" слова- эпитеты из начала повести звучат лейтмотивом к двум другим повестям второй половины 80-х: "А поезд летел сквозь ночь и ветер с громом и скрипом, как летала когда-то сорвавшаяся с корней своих сама Россия на перегоне от станции Вчера до станции Завтра. И не было света ни за окном, ни в вагонах, и не было тепла ни там, ни тут, и уже не было прошлого, и еще не виделось будущее. И только вера в это будущее светила людям и согревала их" (4, 9).
Бывшие фронтовики дед Касьян и дед Багорыч — тихие и спокойные, покорные обстоятельствам внешне, но с великой действенной душой, склонной к постоянному самопожертвованию, к поступкам на грани реального и мифического. Их поступки настолько глубоки и неординарны, что порой кажется, будто их душа способна к восприятию кантовского категорического императива, гласящего, что "чужой человек должен быть целью, а не средством". Они, подобно монаху Легонту, о котором вспоминает старшина Васков из "Зорь...", ищут безмолвия, уходят от этого мира "чужих людей", соединяются с природой, памятью, вечностью для того, чтобы на стыке этого ощутить всю хрупкость мироздания и понять, насколько непрочен баланс между всеобщей гармонией и дисгармонией.
Ищущие безмолвия и гармонии, они неболтливы и замкнуты, отсюда их смиренность и блаженность. Они никогда не кричат о помощи, находя в себе внутренние силы для борьбы с догмой и дисгармонией. И чтобы показать всю мощь их характера, красоту их личного мира, Васильев подчас прибегает к сложным сюжетным перипетиям.
Но за внешней добродетелью может скрываться и плохой человек, и, чтобы не ошибиться в своем выборе нравственного ориентира, своего "чистого героя", Васильев обостряет жизненную ситуацию, дабы герой смог показать свое истинное лицо...
Старшина Басков с девчатами приходит к Легот-озеру, укладывает своих "хохотушек" на покой, а сам садится наблюдать за "объектом". Вдруг слышит: сороки забеспокоились; и все внимание его приковывается к той самой опушке, на которой должны показаться немцы. Напряжен каждый мускул, каждый нерв. А когда человеческая психика напряжена "до боли в позвоночнике", тогда-то и наступает та "таинственная минута, когда одно событие переходит в другое, когда причина сменяется следствием, когда рождается случай. В обычной жизни человек никогда не замечает ее, но на войне, где нервы напряжены до предела, где на первый жизненный срез выходит первобытный смысл существования - уцелеть, - минута эта делается реальной, физически ощутимой и длинной до бесконечности"(1, 240 - 241).
Такое пространное авторское замечание про минуту и случай из повести "А зори..." помогает раскрыть непростую и крайне противоречивую душу главного героя повести "Суд да дело" (1984) Антона Скулова, столкнувшегося с трагедией настоящего через прошлое.
Если главный герой романа Ю. Бондарева "Игра" Крымов после долгих философских споров со своим вторым "я" приходит к шекспировскому выводу, что вся наша жизнь спектакль, "в котором действуют, двигаются, не желая думать, что занавес неизбежно и скоро задернется", то главный герой повести "Суд да дело" сросся со своей уже после войны заданной ролью, не ощущая разницы между внешним поведением и душой, которая после смерти жены более не принадлежит ему. Это та Роль, что придумали ему жизнь и случай. Разобраться в сюжете читателю будет непросто, потому что душа Скулова спрятана глубоко в недрах подсознательного, там, где рождаются сны и где действует только ирреальное пространство памяти. Более того, с первых строк нельзя увидеть ничего "положительного" в портрете подследственного Антона Скулова:
"— Вы, Антон Филимонович, обвиняетесь в умышленном убийстве без отягчающих обстоятельств согласно статье 103 УК РСФСР. Осознаете?
Где подписать?
—Да вы уже сознались в преступлении, сознались, потом подпишете. Я спрашиваю, осознаете ли вы тяжесть содеянного?
Убил, не отрицаю.
Следователь был молод — первое серьезное дело! ■— не растратился еще, не привык и возмутился:
С олимпийским спокойствием, так, да?..
Не отрицаю, убил, — ясно, безо всяких интонаций повторил Скулов, но закачался...
Скулов подписал, не читая. Расслышал слова, усилием заставил себя замереть, а потому и ручку клал медленно, будто в кино" (3, 369 - 370).
Однако читатель не должен торопиться со своим приговором, ведь впереди самые значительные главы повести — "Скулов" и "Сны".
Был ли счастлив герой? Умел ли любить? Как смог переступить черту дозволенного и убить человека?
Между тем, счастье к главному герою впервые пришло на войне, да еще под шквальным артобстрелом.
Это произошло в Венгрии, на озере Балатон. Снарядом капитану Скулову оторвало ногу. Силы были на исходе. Но медсестра Анна успела вовремя.
Маленькая и хрупкая, она была как пушинка: "Не бойся, миленький, они мимо все... И забилась вдруг, без вскрика забилась, молча приняв в себя все осколки, что им двоим немцы предназначили... И сквозь гимнастерку, сквозь белье, сквозь грохот, и бой, и время, и судьбу - сквозь все - до сегодняшнего мгновения кровь ее просочилась" (3, 371).
Капитан Скулов, инвалид войны, много позже осознает это свое счастье и любовь, начавшиеся в момент того самого случая, о котором говорил Басков. И повинуясь этому счастью, из госпиталя он не домой поехал, а остался в далекой Сызрани; жил на вокзале, пока не выписалась из госпиталя та, которая своим телом спасла ему жизнь; он не поехал к своей законной жене и детям, а остался жить с ней, с Аней.
Ситуация, описываемая в повести, как будто более типична, чем, скажем, в "Самом последнем дне". Ведь сколько было после войны таких вот Скуловых, которые не возвращались в свои семьи, где их ждали с нетерпением.
И было бы честнее, наверное, если бы Антон Скулов официально развелся со своей законной женой и зарегистрировался бы с Аней. Но это было бы слишком просто и обыденно. Вопрос же оказался значительно сложнее, хотя самому Скулову он на первых порах представляется предельно ясным и простым. Однако таким он был до этого "умышленного убийства".
Скулов отчасти напоминает нам Ивана Бурлакова, потому что они оба как бы ведомые автором. Но погрузиться в воспоминания о своей жизни Скулова вынуждает экстремальная ситуация. Его воспоминания являются своего рода убежищем от общего кошмара жизни, от надоедливых следователей, адвокатов, судей - вообще от всех.
Лирический элемент в повести проявляется с большей силой при изображении событий прошлого, но философско-эстетическая канва непосредственно раскрывается в сфере только настоящего. И одновременно с выдвижением на первый план именно этой канвы в повести повышается роль обобщенно-логических образов (голос Анны, адвокат без имени), а с усилением так называемого авторского "диктата мысли" наблюдается углубление психологических характеристик, становятся видны приемы исследования внутреннего мира человека, и наконец, замечается некий "диктат образа" (образ автора).
В отличие от деда Багорыча Скулов уже не "созерцатель", он - молчун, неразговорчивый человек, и Васильев "вынужден" рассказывать о нем с позиции постороннего, но толкового наблюдателя.
...Эдик Вешнев, изрядно выпив, решает "унизить кулака Скулова" в глазах своих дружков, да и заодно показать своей девушке, что он - герой своего времени. Он перелезает через забор во двор дома Скулова, камнем запускает в собаку, ломает теплицу, вытаптывает цветы, оскорбляет хозяина. Но как только он переступает черту дозволенного - оскорбляет память Анны, Скулов не выдерживает и, после предупреждающих выстрелов в воздух, убивает "комсомольца". Такова краткая предыстория сюжета повести.
Для жителей города, как и для самого Скулова, все в этой истории ясно и просто: он - убийца. Поэтому он не хочет отвечать ни на какие вопросы следствия, у него только одно желание: "скорее бы в камеру, ибо только там он может думать и вспоминать, думать и вспоминать и снова только о ней - об Анне".
Раз все всем ясно, то и наказать можно быстро, применив статью, что "пояснее". Однако читателя, как и адвоката с судьями, волнуют мотивы убийства, которые спрятаны глубоко, в ином измерении действительности. Они — в снах.
Для Скулова сны — единственное убежище, только в них ему спокойно дышится. Странно другое: почему ему никогда не снились его "законные родственники", а всегда только она — "нерасписанная фронтовая любовница"? Сны Скулова являются одним из главных приемов, раскрывающих характеры образов и сюжетные перипетии.
Окружающие в трудных случаях всегда просили его: "Помоги разобраться". А в чем, собственно, он должен был помочь им разобраться? Почему один человек другого любит? Так это объяснить нельзя и спрашивать об этом нетактично. Любви не поймет тот, кто не испытывал этого чувства. Душа такого человека пуста и уродлива. Именно таким "уродцем" и оказался Эдик Вешнев.
Люди никак не могли поверить в чистоту отношений Скулова и Анны. "Глупые и никчемные люди!" - размышлял, сидя в камере, Антон Филимонович. - "Неужели любовь расписать можно,., вернуть можно или прогнать можно, если общественность такое решение примет". Любовь не подводится к какой-либо общественной формуле.
Скулов живет только в прошлом, в своем послевоенном счастье, а здесь, сейчас, в камере предварительного заключения, находится только его физическое тело. Душа его рядом с Аней. Он плачет от нахлынувших воспоминаний: "Какая удивительная, какая чистая и счастливая судьба выпала на его долю, столкнув его... с фронтовиками и с Аней, с дружбой и Аней, с любовью и Аней, верностью и Аней, радостью и Аней" (3,380).
Осмысливая суть собственного счастья, герой задумывается о счастье сегодняшней молодежи, пусть не всей ее части, но значительной. "Что есть для них счастье? Счастье набраться? Переспать с кем-нибудь? Накуриться до одури? Штаны с наклейкой приобрести? Деньжат урвать побольше? Да разве ж это счастье - бедные вы люди!"
Непонятна сегодняшняя жизнь Скулову, она его тяготит. Не те сегодня ценности. Их счастье было — из боя живым выйти, молча, плечом к плечу с тем покурить, кто рядом в бою был; законные свои сто граммов выпить без слов за тех, кто "больше никогда не будет с ними, помянув"; хлеба сухого кусочек, когда не ел трое суток, когда уже не голод, а боль; воды полкотелка, когда весь день на жаре, да "под бомбежками пролежал мордой в сухую землю, которую грыз от ужаса". И при воспоминании о своем военном прошлом "каждое чувство в отдельности счастливело его". Он твердо мог сказать то, что другие боятся произносить вслух: "Я был счастлив".
Видят разницу между моральными ценностями фронтовиков и современной молодежью, "внуками", не только Скулов, но и Конникова из "Ветерана", Бурлаков из "Иванова катера", однако действенным оказывается только участковый Ковалев. Но Васильев вовсе не пытается сделать своих героев "действенными". Автор стремится показать, насколько упрощенным и "галочным" стало воспитание нового человека, насколько оно прагматично и фарисейно.
На фоне всего повествования резко выделяется великолепно выписанный образ адвоката. Его жизненное кредо лаконично определено в короткой, но емкой фразе: "Я сюда не за деньгами хожу, знаете, у нас лежачего не бьют!"
Образ старого адвоката без имени, фронтовика, сцементировал в себе библейский принцип: "помоги ближнему своему, как самому себе".
В его образе заключен широкий обобщающий смысл, потому что такие люди, как он, "призваны защищать". Такие люди приходят в жизнь, отдавая себя без остатка делу защиты обиженных, и случайно оступившихся.
Адвокат тоже бывший солдат, тоже инвалид, и смысл их неслучайной встречи Скулову откроется значительно позже, но, увы, только после смерти защитника.
Адвокат закономерно является чуть ли не главным действующим лицом повести. Испытав многое в жизни, он проявляет тот обыкновенный бытовой героизм, который позволяет ему говорить за тех, "кто не мог говорить, не мог строго логически вычертить линию собственной защиты", говорить их голосом, "их логикой, их криком о спасении", "и взгляд из-за барьера, с той скамьи был для него дороже его адвокатского гонорара". Он осознанно делает свой выбор: жизнь для него - "борьба во имя справедливости, а каждый процесс - бой за справедливость" (3,387). И если в этом авторско-адвокатском признании заменить некоторые слова словами военного времени - перед нами будет пример боевого призыва.
Образ адвоката позволяет говорить о присутствии шукшинских мотивов в творчестве Б. Васильева (исходя из утверждения, что незадолго до смерти В. М. Шукшина, писатель много спорил с ним). И здесь уместнее всего вспомнить слова Шукшина: "Вывернись наизнанку, завяжись узлом, но не кричи в пустом зале. Добрые, искренние, человеческие слова тоже должны греметь. Гремят же на площадях в мире слова недобрые, фальшивые. Пусть и добро вооружается! Келейные разговоры о красоте, истине только обессиливают человечество перед ликом громогласного, организованного зла" 1.
Васильевские фронтовики и после войны продолжают отстаивать честь и достоинство фронтового братства. Адвокат твердо и уверенно говорит своей жене Белле: "Я должен выиграть это дело, потому что Скулов не может быть убийцей. Такие не убивают, таких убивают. И пусть меня отправят на пенсию - я должен, понимаешь? Должен прикрыть солдата" (3, 388).
Герои Васильева продолжают "героическую битву" с человеческой косностью, противопоставляя общественной морали законы совести.
Так дети Скулова, которые впервые видят своего отца только на суде, не верят в слова "перерожденца" Ивана, брата Анны, изменившего в корыстных целях свои прежние показания и сказавшего, что личный мир Скулова - это, якобы, "мир кулака". Не верит этим словам и "законная" жена главного героя: "Неправда! Скулов не был жадным! Он сам из детдома". Чуть позже, во время перерыва, дети ответят народному заседателю, принципиальной Егоркиной: "Думаете, секрет для нас, что папа [заметим: "папа", а не "батя" или "отец"] не мог просто так выстрелить? Он курицу зарубить не мог, мама рассказывала. Значит, довели" (3, 429).
Это дело заставило всех осмотреться. И над судьбой собственной дочери задумывается второй народный заседатель, Юрий Конопатов. Вместе с судьей Ириной Андреевной они не торопятся домой не только потому, что не хотят идти в свое одиночество, в котором не было даже "голосов", но и потому, что их мучает это "простое дело", настораживает дотошность старого адвоката, которого они знают слишком хорошо. И вроде бы все у них есть: и семья, и дом, и работа. Все как у всех, только вот такого счастья, как у Скулова и Анны, нет.
Открыто Скулова они не просили: "помоги разобраться", но внутренне хотели понять, откуда к Скулову и Анне шло их счастье. А оно — от душевной чистоты, ведь даже свой дом они в чистоте и порядке держали - "и жили все в цветах да счастье".
Еще напряженнее становится действие с введением в повествование мистически звучащего "голоса прошлого" - "голоса Анны". В главе "Аня" содержится объяснение нравственных истоков совершенного Скуловым преступления. И не поняв историю жизни и любви Анны, читатель не вправе выносить свой приговор подсудимому.
Голос рассказывает нехитрую историю жизни обыкновенной женщины, которая хотела, чтобы и ее "за просто так любили". Эти страницы, пожалуй, основа философии повести Васильева. Более того, они являются неким регулятором быстрого движения сюжета и придают ей психологически-структурную направленность.
Поначалу Анна не могла поверить в реальность своего счастья: уж слишком сердечно капитан Скулов ухаживал за ней, последнее от себя отрывая. Она не могла забыть, как в начале жизни "опалилась", доверившись как-то солдату, который заманил и опозорил ее. Она прекрасно видела, что Антон вначале любил ее "от ума, от внушения, что обязан". И людям ли судить: правильно или неправильно поступил Скулов, ради нее вычеркнув из своей жизни собственных детей. Не понять людям и того, что шли они друг к другу непросто: "она от ненависти через пропасть, он от совести через насилие над собой". Они хотели сохранить свое счастье до самых последних дней.
Люди не просто не понимали этого, но и зло завидовали их счастью: забор ломали, в теплице стекла выбивали, собак травили, цветы вытаптывали, ярлык повесили - "кулаки".
Но Голос не осуждает никого. Он повествует о смиренности и кротости и — о прошедшем человеческом счастье. Именно прошлое в повести является как счастьем, так и несчастьем жизни героев. Несчастье в их прошлом потому, что если бы Скулов к законной жене вернулся, то не сидел бы сейчас на скамье подсудимых. А счастье - потому, что если бы он вернулся к законной супруге, то не было бы ни хризантем, ни Анны. Недаром Анна произносит глубинную по своему внутреннему содержанию мысль: "Несчастье мне любовь принесло, вершину жизни, а счастье с той вершины сбросило в пропасть" (3, 395).
Прошлое - их барометр чести. А настоящим они никогда и не жили, оно для них чуждо и неестественно. Они и романс-то "подходящий" любили: "Отцвели уж давно хризантемы в саду", видимо, чувствовали, что все отцветет, все разрушится, и нового, только что выведенного сорта хризантем "Анна" тоже уже никогда не будет - Вешнев вытопчет.
Писатель заведомо не рисует портрета Анны, звучит только ее голос, потому что у Голоса "нет ни настоящего, ни будущего, а есть только Прошлое" (3, 391). Но Скулов (подобно главному герою катаевского "Святого колодца") находится не в одном измерении, и даже не в трех, а в четырех - прошлом, настоящем, будущем и воображаемом (сфера его чувств и желаний). Цель такого авторского смещения заключается в том, чтобы выразить одномоментное состояние человеческой души. Богатство впечатлений, богатство воспоминаний, эмоции - все закодировано в одном моменте человеческой жизни, ибо наше сегодня - ожившее прошлое, а завтра - предполагаемое сегодня. Жизнь Скулова - это своеобразный снимок с души в переплетении времен, которые и обуславливают его данное состояние, поскольку и его и вообще вся человеческая жизнь есть цепь превращений и перевоплощений ("вся жизнь - театр!"). Однако звенья времен хорошо спаяны, несмотря на то, что с виду выглядят непрочными и хрупкими.
И все же фронтовики Васильева доживают свои годы с ощущением счастья, потому что все получено сполна: и любовь, и "копание в земле от зари до зари", и любимая работа, и хорошие друзья, хотя и было их немного. Через всю жизнь они пронесли великое чувство фронтового братства. И их память оказывается куда более долговечной, потому что помнит все до мелочей. И смотрят они в свою юность, "улыбаясь ей, как всегда: глаза в глаза, не моргая".
Однако жить только прошлым - значит терять перспективу жизни. Так оно и получилось у героев. Их прошлое как бы поглотило настоящее и будущее. Настоящее оценивается у них только критериями военного времени, потому что только там им жилось спокойнее, проще и яснее. Их героические будни еще не позволяют им сойти в бесконечность на станции Вчера. И потому победно для них звучат слова в конце повести: "На доследование". Однако Скулов радуется не этому, а тому, что "его опять отведут в камеру", где он сможет остаться наедине со своим Прошлым.
Прошлое - их Крест. От него тяжело избавиться, оно имеет свойство уничтожать, особенно если в нем было что-то не так. Причину трагического исхода жизни фронтовиков Васильев рассматривает в повести "Неопалимая купина", усложняя проблему библейским подтекстом.
В повести "Неопалимая купина" автор пытается осмыслить причину перехода "героического" поколения в поколение "потерянное", используя при этом библейский подтекст.
В зарубежной литературе 20—30-х годов нашего века получил широкое хождение термин "потерянное поколение", введенный американской писательницей Гертрудой Стайн 63. В произведениях Э. Хемингуэя, Дос Пассоса и особенно Э. М. Ремарка и Р. Олдингтона была раскрыта суть исповеди поколения "потерянных" и уставших от войны молодых людей, не принявших страшную страницу своей истории — первую мировую войну, как, в сущности, и вторую мировую, о чем свидетельствуют романы "позднего" Ремарка. Потеряв молодость, они ничего не приобрели. "Героические" же воины русской военной литературы еще долго не будут чувствовать себя "потерянными". Но с появлением романов Кондратьева, Васильева, Астафьева, Бакланова и Богомолова эта проблема ставится уже довольно остро и в русской литературе конца 80-х — начала 90-х гг.
В повести "Неопалимая купина" фактически последний герой "героического поколения" васильевских фронтовиков, который, подобно героям Ремарка, пытается раскрыть перед читателями содержание собственной еще не потерянной "исповеди".
Бывший старший лейтенант, командир роты, бывший директор школы, а ныне пенсионерка Антонина Федоровна Иваньшина пишет военные мемуары — "исповедь героического поколения". Так или иначе, но ей приходится не просто перечислять факты "героической биографии", но и давать оценку многим своим поступкам, которые были далеко не героическими.
После войны, на которой все было ясно и предельно обострено, ей приходится постоянно делать тот или иной выбор. В мирной жизни, с бесконечными сердечными заботами, со славой, наградами и почестями, она хочет самого обыкновенного: "крепкой семьи, хорошего мужа, детей".
Всего один раз, еще на фронте, ей показалось, что "началась в ней иная жизнь, и она счастлива была без меры и только боялась признаться ему, любимому, виновнику этой иной жизни, чтобы не отправили в тыл, чтобы не разлучили раньше времени. Но все равно разлучили, только зря хитрила. Пуля разлучила. Убили и любовь ее единственную, и все надежды разом. Отрыдалась тогда Антонина и пошла к врачу.
Вырезайте.
Лейтенант Иваньшина, подумайте...
Мне воевать надо, а не рожать. Я этому больше обучена.
Антонина, пойми, это же очень опасно для будущего. Ты женщина, у тебя есть долг.
■— Рожать — это не долг, это физиология. Долг — умирать, когда не хочется..." (1, 409). И она делает выбор — аборт.
Делает свой выбор она и тогда, когда после войны, придя в военкомат, говорит военкому, предложившему ей учиться: "Строить хочу...Гады всю страну подожгли да порушили. А учится пусть тот, кто настоящего дела боится". И всю жизнь будет "строить" детские души.
Перед нами вовсе не "святая" Антонина, скорее, наоборот, потому что "тело помнило мужскую ласку, и коли требовало ее, то с полным правом". Но слишком уж "суха и нарочито командна" была она во время случайных встреч: "Говорить шепотом, соседи за стеной. За громкий смех выгоню без промедления, ясно?"
И хотя в глубине души теплилась жажда любви, но после неудавшейся встречи с фронтовиком Валентином Вельяминовым она делает и другой, окончательный свой выбор: "любви для нее нет и никогда не будет".
Где бы Иваньшина ни была: в институте, в коммуналке, в школе, — везде ее уважали, но почему-то тоже не любили. Она была суха и принципиальна, строга и беспредельно реалистична. Она недолюбливала "умников", не доверяла науке. После войны Антонина к жизни вообще относится брезгливо и долго не может обрести себя в ней. Иваньшина так до конца и не найдет себя, хотя внешне все будет выглядеть вполне благополучно.
Перед нами портрет героини, сотканный из противоречий. Ее трагедия в том, что она до последнего своего дня воспринимает жизнь как борьбу "на передних рубежах":
"— В школу пойду, уже договорилась. Старшей пионервожатой или военруком.
Военруком, — усмехнулся секретарь. ■— Какой тебе военрук, Иваньшина? Кончилась война, так ее и разэтак.
Нет, — сказала Иваньшина. — Знаете, когда она кончится? Когда последний из тех помрет, кто под бомбами землю грыз. Вот тогда она и кончится, наша Великая Отечественная" (1, 414—415).
А с кем, собственно, она собирается воевать? Видимо, с Прошлым. И весь дальнейший авторский стиль как раз и направлен на показ ее "мирных боев", насыщенных военным лексиконом: "знания доставались ей с бою", "зарубцевалось и это ранение", "отдавала себе приказы", "главное — дисциплина и послушание ", "мирные утраты ", "боезапас добродушия ", "героические будни ", "взять еще одну высотку знаний ", — в общем: "в мирной жизни старший лейтенант Иванъшина продолжала, стиснув зубы, упорно карабкаться наверх, а не весело и легкомысленно скользить с уже захваченных высот ".
Не заслоненная в сердце ни временем, ни огорчениями жажда любви ищет и находит свое пристанище там, где и обретает ее человек склада души героини — в единении с людьми, с девочками-студентками, там, где любовь может одарить слабых, а порой и беззащитных.
Не гладко, а порой даже драматично складывается жизнь героини на этом, казалось бы, проторенном и в литературе не раз осмысленном жизненном опыте. В проявлении ее щедрой доброты к девочкам состоят теперешние поступки Антонины. Она делится со своими квартирантками последним, но многие ее не понимают, поскольку истоки ее щедрости не всегда видны: фронт ее научил ценить только "абсолютные ценности".
"Долг — умирать, когда не хочется". И повинуясь этому долгу, она ставит перед собой цели и идет к ним, преодолевая и физическую и моральную боль. Постепенно складывается представление: любить — значит помогать, вызволять из беды, протягивать руку помощи.
Каждый раз в ней проступает способность обновляться и воскресать, проявляя при этом запас духовной прочности и поразительной действенности, душевной цельности. Не случайно профессор истории пединститута назвал ее "неопалимой купиной". Схожесть ее жизни с библейским кустом была определена им по причине ее стойкости и несгибаемости ("Точно, мы все и в огне не горим, и в воде не тонем"). Тема библейского куста появляется и в конце повести, где более четко прояснится связь с названием произведения. Вся жизнь и смерть героини, действительно, подобие этого куста.
Война лишила ее семейного счастья и кровной материнской заботы.
Поэтому всю свою любовь она отдает девочкам-первокурсницам, которых берет жить к себе в дом, "согревая теплом своей души и заботливостью".
Девочки жили, учились, заканчивали институт, влюблялись и уходили от нее навсегда, унося при этом кусочек ее сердца, души и нежности. Конечно, эта забота не оставалась безответной, они платили самым главным для нее - любовью и уважением. Благодаря этому Антонина все еще жила. Но случай с очередной ее квартиранткой Ладочкой чуть было не закончился для Иваньшиной гибелью. Однако спасли ее соседи, Олег и Алла Беляковы.
Анализируя повесть "Неопалимая купина", критики 64 единодушно ставили образ Олега Белякова в ряд "антигероев". И это не случайно, ведь Беляков косвенный виновник наступившей вскоре смерти Иваньшиной. Однако это скорее по фабуле, но не по психологической мотивации.
Рассматривая образ Белякова, критики делают упор на то, что "желания добиться всех материальных благ любой ценой превращают его в современного хапугу-стяжателя и будущего накопителя". Этот вывод делается потому, что и самой Антонине Федоровне многое было в Олеге непонятным: "такая предусмотрительность с его стороны ей почему-то была неприятна"; "что-то не нравилось ей в энергичной напористости никогда не унывающего соседа, но она не знала, что именно, а доискиваться причин не хотелось"; "ее настораживало, что он резко перешел с ней на "ты"; и наконец, "порой ей казалось, что Олег как бы проверяет ее нравственную стойкость, искушая соблазнами и чуточку посмеиваясь при этом. Как бы там ни было, а их споры никогда еще не доходили до выяснения принципиальных позиций: уловив металл в ее голосе, Беляков немедленно отступал, стараясь отделаться шуточкой, но Иваньшина ощущала некоторую досаду, поскольку никак не могла понять своего молодого соседа" (1, 449).
Не удивительно, что Иваньшиной все "кажется "— столько раз она была обманута в своей мирной жизни. Но дело действительно обстояло сложнее. Думается, причина как раз в том, что Олег на самом деле "проверял ее нравственную стойкостьно никак не стремился "содрать" с ветерана войны все ей положенные льготы. Образ Белякова психологически более тонок.
Всех судьба постоянно проверяет и испытывает
"материальными благами". Но когда был получен документ на автомашину, Иваньшина впервые видит слезы на глазах у Олега, и этого ни скрыть, ни "сыграть" нельзя: "А может, ты и вправду моя мама, тетя Тоня?". Более того, со временем ей казалось, что она настолько его знает, что безошибочно сможет отделить "искренность от обязательности". И когда он, поругавшись с ней, уходит, хлопая дверью, она "смеется от счастья", потому что понимает: у нее есть семья, "настоящая, в которой просят и ссорятся, улыбаются и хлопают дверью, умеют заботиться и злиться. И это правильно, это означает, что люди связаны не прохладной вежливостью, а горячей любовью". И наконец, перед самой ее смертью он, "подавляя в себе страх от крыс" (Коля Плужников из романа "В списках не значился" тоже боялся темноты и крыс — "верный признак детства") еще и еще раз убеждает Иваньшину "немедленно уехать за город " (1, 475).
Не может Беляков быть плохим и по другой, более весомой причине.
Если Антонина Федоровна была войной "переехана и раздавлена", то поколение Белякова было войной "опалено". Откроем его невыдуманную "автобиографическую исповедь". Они с Аллой — детдомовские дети войны, и не вникнув в суть их жизни, не поняв, насколько ущербно чувствуют себя в "благополучном обществе" неблагополучные детдомовские дети, мы не поймем смысла их существования.
Детдомовщина, как и одиночество стариков, — страшное порождение войны. Олегу рассказали, как в 45-ом фронтовичка принесла его в детский дом, "а сама в машину — и на фронт". И на всем протяжении повести звучит один и тот же вопрос: "А может, вы и вправду моя мама?" Не по родству внешнему он это говорит, а по родству временному: "Мы с вами родственники по Великой Отечественной, только вы яблонька, а я яблочко".
Именно поэтому Беляков не давал ей ни опомниться, ни опечалиться. "Он отлично понимал, что бывший командир стрелковой роты, старший лейтенант Иваньшина может жить только в борьбе, в деле, в сражении, а не станет всего этого — вспомнит, что глубокий она инвалид, что жизнь прожита, что счастья нет и не будет, и — все. Кончится боевая, деятельная, живая тетя Тоня, и возникнет кислая, старая, занудная развалина-соседка. Старуха, уныло считающая рублевки персональной пенсии и дни до смерти. И Антонина Федоровна слушала его не только из-за медленной его улыбки, но главным образом в благодарность за то, с какой неукротимой выдумкой и энергией он дрался за нее" (1, 450).
В противовес Белякову выписаны остальные образы молодого, нового и во многом непонятного и для Иваньшиной поколения.
Однажды Антонина Федоровна случайно разбила соседскую мыльницу, и у нее все не было времени купить новую. В магазине она приметила подходящую и машинально положила ее к себе в сумочку, не успев оплатить за товар. Бывшая ее ученица Трошина, которую когда- то выгнали из школы за кражу вещей в раздевалке, оказалась продавщицей в этом магазине, узнала свою давнюю обидчицу и решила отомстить. Трошина хладнокровно обвинила своего бывшего директора в воровстве, устроив скандал. Мыльница выскользнула из рук Антонины Федоровны и разлетелась на мелкие кусочки. Символическим оказался этот эпизод — это ее жизнь, судьба и счастье разлетелись в пух и прах, и теперь—не соберешь. После этого случая Антонина Федоровна, ходившая на костылях, больше уже никогда не вставала — отказали ноги 65.
Соседи Беляковы возвратили ее к жизни. Но откуда, из каких глубин поднимается в ней самой каждый раз противостояние насилию и наглости? Ответ кроется в том, почему так часто жизнь сегодняшней Иваньшиной автор сопоставляет с жизнью, которая была у нее там, на войне.
Военные мемуары героини понадобились в повести для того, чтобы она осмыслила свою жизнь, нашла ответы на волнующие ее вопросы как в прошлом, так и в настоящем, а вместе с ней задумался бы над сюжетом и психологической обостренностью изображенных образов и читатель.
Причиной смерти Иваньшиной становится случай с последней ее воспитанницей Тоней-маленькой, которая уходила из дома, не говоря правды, что ходит на свидание. В последний раз Тоня ушла, выдернув телефонный штепсель из розетки, чтобы тетя Тоня не смогла проверить, у подруги ли та. Но без телефона нельзя было никак: дом предназначался на снос, и всех жильцов выселили, а на их место пришли полчища крыс, которые в любой момент могли перегрызть проводку, вызвав короткое замыкание и пожар. Антонина Федоровна, в результате отключения телефона, оказалась изолированной от внешнего мира.
Она писала свои мемуары, и попрощавшись с Тоней-маленькой, задумалась о современной молодежи вообще.
Иваньшина была убеждена, что нынешняя молодежь стала интеллигентнее, и записала в тетрадь: "Может быть, замечательным называют человека, который замечает окружающих? Часто ли обычные люди замечают своих попутчиков..? Увы, нечасто... Вот почему порой и слышится о современной молодежи: они такие, они сякие... А они, сегодняшние, просто-напросто свободнее нас, вчерашних. Свободнее, раскованнее, естественнее - и это мы им дали свободу. Там, на залитых кровью полях Великой Отечественной" (1, 459).
Вначале Иваньшина никак не хотела понять, что воспитание — вещь тонкая, ведь дело имеешь с хрупкими и ранимыми детскими душами. Ее школьная характеристика проста и метка: "историчка", "директриса". Не понимала она и того, что причина "ее мирных утрат лежит прежде всего в ее одиночестве" и непонимании, а подчас и нелюбви окружающих.
Лишь много позже она начнет анализировать свою педагогическую деятельность, видя свои промахи и недочеты, которые, как и в случае с Трошиной, обошлись ей слишком дорого.
Она вспомнила, как плакала в ее кабинете эта девочка, как умоляла простить и как ей никто не верил. Тогда она использовала самое простое и "самое жестокое для девочки решение: исключить за аморалку".
Неправедный суд рождает жажду возмездия, но, "признавая чувство собственной неправоты", Иваньшина "прощает обидчицу". Теперь она знала четко: гнев вообще не может давать радость, потому что "он обладает не созидательной, а лишь разрушительной энергией".
Между тем судьба готовила Антонине последнее, самое тяжелое и трагическое испытание.
С годами она стала мудрее, поэтому сейчас понимала, что присланная к ней Тоня-маленькая в институт особо поступать не хотела, этого больше желали ее родители. И то, что именно Тоня-маленькая станет причиной смерти Антонины Федоровны, не вызывает никакого сомнения. Это чувствует и сама героиня, но пытается во что бы то ни стало постичь причинно-следственную цепочку поступков своей последней воспитанницы, шкалу ее ценностей, этику поведения — вот какую задачу ставит она в конце своей жизни, потому что и в параличе продолжает "ощущать себя командиром и директором, то есть вечно ответственной за чужие грехи"(1, 458).
В конце своего жизненного пути Иваньшина все-таки сумела увидеть свои ошибки. Только вот свою жизнь не сумела обезопасить. Но нужно ли ей это было?
Трудно читаются последние драматические страницы повести о человеке, заживо сгорающем в огне, но именно с ними связан библейский подтекст повести; к этому подтексту мы обратимся в третьей главе.
Как будто на пленку снятые, проходят перед ней эпизоды жизни. Иваньшина вдруг подумала о Жанне Д' арк и о том, что та сгорела за короля и Францию. А она-то за что? "Она, русская баба, что в двадцать лет, мужчин толком не узнав, поднимала в атаку взвод". Вспомнился ей и эпизод, который соотносится с характером ее самой — "неопалимой купины".
Для того, чтобы передать солдатам приказ, нужно было преодолеть высотку. А на высотке кустарничек стоит, там мертвая зона, — "там отдышишься, там даже перекреститься можешь, что живой осталась".
И странное дело, — все кругом горело и плавилось, а этому "кустарничку все одно — стоит себе целехонький".
Символ "неопалимая купина" имеет в повести сквозное значение. Но связь героини с библейским кустом не просто установить. В современном варианте триптиха "Неопалимая купина" младенец держит в руках зеркало, сидя на руках у матери, — а вокруг них бушует пламя. Однако в зеркале — тишина и покой. Там огня никакого нет: не горит святость, не горит и святое прошлое. В прошлом наше кажущееся благополучие и безгреховность. Там то, что уже было, поэтому возвращаться туда не страшно.
Символ "неопалимой купины" здесь абстрактен. Мать с младенцем — символ вечной жизни, то, что нельзя уничтожить. Однако Иваныиина греховна. В этом и перифраза: куст не горит, а она сгорела. Не настоящая она "неопалимая купина". И чтобы спасти свою душу, она уходит в войну, ибо порождена ею, закалена ею, и ее грех — аборт (детоубийство!) — тоже совершен там. Она должна быть забрана войной.
И здесь от огня "заговорил" ее боевой трофей — немецкий "вальтер", который как бы связывает воедино "ее первый бой в немецких траншеях с ее последней, отчаянной, безоглядной и несостоявшейся любовью". Она вспомнила, точнее, подумала.., как вдруг — "Выстрел!.. И пуля знакомо свистнула... Что же это, откуда же? Может быть, оттуда, из одна тысяча девятьсот сорок третьего?.. Поняла, и выпрямилась, и развернулась, сколько могла, подставляя грудь звеневшим вокруг пулям"(1, 482).
Теперь пламя не может ее достать, ее тело теперь мало ее интересует, потому что перед ней встал ее Вася Середа, отец неродившегося ребенка, чтобы забрать с собой в вечность, в Прошлое. Там, куда уходит героиня, легко и спокойно, потому она "пошла сквозь огонь, не чувствуя и не помня ни болезней своих, ни болей". Душа оказалась непогрешимой и незапятнанной.
Главные герои рассмотренных повестей еще не осознают трагедию своего поколения, но уже чувствуют приближение чего-то нового для них. Это новое холодно и расчетливо. Душа этому новому не нужна, нужны лишь факты и цифры — статистика: кто, сколько и где (беседа Иваныииной и представителя редакции). Фронтовики с горечью начинают чувствовать свою скорую "ненужность" и превращение себя во "вторичные материалы истории" второй мировой войны.
Фронтовики Великой Отечественной испытают на себе и "преемственность поколений", познав "бремя выбора" и меру ответственности за все содеянное и сотворенное. Однако они еще верят в правильность своего выбора, в чистоту своих помыслов и дел.
Васильев показывает нам личность, сотканную из противоречий, думающую, страдающую и чувствующую. Эта личность, с одной стороны, старается жить по законам христианской нравственности, а с другой — пребывает в постоянном внутреннем споре с собой, с Богом, с библейскими заповедями. (Эти кричащие противоречия живой личности в полном объеме показаны Васильевым в серии исторических романов о русских дворянах-офицерах Олексиных 1. Однако это тема иного исследования).
В последней главе диссертации нас будет интересовать библейский и отчасти социальный подтекст прозы Васильева, намеченный повестью
' Речь идет о серии романов: "Были и небыли", "Дом, который построил Дед", "Вам привет от бабы Леры", "Утоли моя печали", "Картежник и бретер, игрок и дуэлянт". Попытка анализа этих романов предпринята в книге: Карнюшин В. Чтобы услышать голос прошлого ("смоленские страницам" прозы Б. Васильева). - Смоленск, 1998.
"Неопалимая купина" и глубоко выписанный в повести "Красные Жемчуга", последней повести о фронтовиках и о "эхе войны" в их жизни.
В "Красных Жемчугах" Васильев настолько обостряет проблему, споры внутри человека со спорами человека и общества, что впору говорить об укрупнении проблематики до апокалиптических размеров осознания личной вины за все содеянное когда-то в обществе. И если в "Неопалимой купине" была лишь попытка показать душу, горящую в адском пламени, то в "Красных Жемчугах" изображена личность добровольно и осознанно отправляющая себя на суд Памяти.
В результате можно сделать следующие выводы:
проза Бориса Васильева о фронтовиках вне фронта представляет собой систему, причем систему целостную, органично связанную, логично выстроенную, последовательно показывающую образ фронтовика в эволюции, систему, развивающуюся по спирали и охватывающую период почти трех десятилетий;
проза Васильева о фронтовиках вне фронта, как и собственно военная проза писателя, опирается на три ведущих темы всей "лейтенантской прозы": "благородного мальчишества" главных героев, лирического трагизма и взаимосвязи явлений войны со всей эпохой;
в основе военной прозы писателя, как и прозы о фронтовиках вне фронта, лежит единое автобиографической ощущение, то, что близко самому писателю по духу, что соответствует его нравственной позиции;
специфической особенностью образной системы автора являются:
а) герои строго не разделены на "положительных" и "отрицательных" и
б) в центре описания — судьба частного человека, который во многом имеет право решать свою судьбу так, как ему выгодно, но который, однако, руководствуется "высшими" законами долга, чести и чувства ответственности за судьбу Отечества;
фронтовики Васильева в мирное время живут по тем же законам, по которым они жили на войне, - по законам добра и справедливости, не отвлекаясь на ложь и приспособленчество, хотя и находятся в постоянном состоянии "выбора", обеспокоенные думами о будущем; их всех объединяет вера в обязательность победы одухотворенной доброты над озлобленностью жизни; фронтовики 70-х страстно желают пробудить в людях чувство соучаствия и верят в возможность такого пробуждения; в этот период им часто приходится сталкиваться с реалиями мирной жизни, с миром стяжателей, эгоистов, рвачей, приспособленцев а то и просто с убийцами ("Самый последний день"), тем не менее, они выходят победителями, ибо наделены высокой нравственностью; их жизненное кредо сформулировано в словах старого кадровика из "Иванова катера": "Есть правда, а есть — истина. Против истины мы ни на волосок не погрешим: дело святое";
пытаясь найти и определить собственный духовно-нравственный идеал, главные герои Васильева не идут на компромиссы ни с совестью, ни с честью, они полны решимости дать отпор "нечистым на руку людям", тем, кто хочет пользоваться готовым; герои ранней прозы Васильева — хранители и продолжатели тех нравственных принципов, которые помогли миллионам Васковым и Плужниковым отстоять отечество в годы войны, и хотя некоторые из них гибнут ("Самый последний день", "Великолепная шестерка"), общий тон прозы Васильева звучит жизнеутверждающе, подкрепленный неуемным авторским желанием разобраться в самых сложных вопросах человеческой морали;
рассказы писателя второй половины 70-х посвящены той внутренней дисгармонии общества, которое ощущалось во внешне "благополучных" и "тихих" 70-х годах, когда с одной стороны, росло "благосостояние всего советского общества", а с другой, возникали внутренние конфликты между поколениями, росло число политических и социальных функционеров "галочного типа"; рассказы писателя представляют собой особый художественный мир в той форме, где достовернейшая эмпирика — фундамент высокой трагической поэтичности, хотя еще и с элементами высокопарной патетики; в рассказах этого периода еще нет трагической развязки, строго мотивированной общественно-социальными условиями — трагедией наполнена вся окружающая жизнь; смена пространственно-временного ощущения позволила Васильеву показать конфликт двух систем воспитания и мировосприятия — поколения фронтовиков и поколения их детей и внуков; герои рассказов писателя реально сталкиваются с двумя правдами — правдой их поколения и правдой массовых мероприятий "галочного типа"; некогда герои прозы Кондратьева ощутили подобное (роман "Красные ворота"), но если тогда это было вызвано политическими условиями, то нынешние столкновения фронтовиков связаны с общим падением уровня нравственности, они с горечью осознают, что их "негероическая" жизнь никому не нужна, они стали "страдающими объектами истории"; рассказы писателя — "Великолепная шестерка" и "Экспонат №" и еще позже "Живая очередь" — показывают столкновение "героического прошлого" с пока еще незнакомым миром смеси равнодушия, безразличия и фарисейства — и начинают терпеть поражения, что убедительно показано в серии повестей писателя 80-х годов;
— к концу 80-х как в обществе, так и в литературе на смену официальной героике постепенно приходит тревожное ощущение трагедии поколения "военных романтиков"; трагедия фронтовиков в этот период обусловлена еще и общественно-социальным, экономическим кризисом эпохи; показано в повестях и изменившееся время: Бурлаков из "Иванова катера" и Ковалев из "Самого последнего дня" вполне могли подчинять себе его, теперь же время "куражится" и властвует над героями; фронтовики повестей — объект государственного эксперимента, заложники истории, ее "вторичный материал"; они уже не "победители", они попали в общество, которое встречает и провожает их словами: "Ну что, не помер еще?" (повесть "Вы чье, старичье?");
однако ведущим лейтмотивом повестей 80-х является милосердие и сострадание, то, что необходимо не только "старичью", но и всем созерцателям и бунтарям, тихим страдальцам и несломленным духом, — ветеранам, которые вынесли и вытерпели все во имя родины, так и не получив ничего взамен, которые даже в этих условиях продолжают "героическую битву" с человеческой косностью, противопоставляя обиходной морали законы фронтового братства;
и наконец, в центре повествования прозы Васильева о фронтовиках вне фронта личность, сотканная из противоречий внешних и внутренних, но личность думающая, страдающая и чувствующая; эта личность, с одной стороны, старается жить по законам христианской нравственности, а с другой — пребывает в постоянном споре с собой и библейскими заповедями; именно такой герой, осознанно отправляющий себя на суд Памяти, и изображен в повести "Красные Жемчуга", и обобщенный образ старухи без имени здесь выводит читателя уже на более глубокую по своему содержанию и философской основе проблему исторической памяти.
